Мемуары аристократки

      Сириус лежал на кровати, уставившись в тёмно-зелёный балдахин, который нависал над ним, как похоронный покров, и думал о том, что Азкабан, наверное, не сильно отличался от его родного дома. Ну, разве что в Азкабане было больше дементоров и меньше фамильных портретов, но атмосфера та же самая.       Домашний арест тянулся уже которую неделю — он сбился со счёта, сколько именно. Дни сливались в один бесконечный, серый, унылый поток. Утро начиналось с того, что он просыпался и вспоминал, что никуда не может пойти. Затем завтрак в полном молчании, под неодобрительными взглядами матери и холодным безразличием отца. Затем библиотека. Фамильные архивы, которые ему велели «приводить в порядок», оказались бесконечными: пыльные фолианты, генеалогические свитки, бухгалтерские книги многовековой давности, в которых домовики скрупулёзно записывали каждую потраченную монету. Сириус должен был разбирать их, сортировать, подписывать — и всё это в одиночестве, в огромной, тёмной библиотеке, где даже факелы горели как-то тускло, будто сам воздух здесь был против света.       Иногда он просто сидел, уткнувшись лбом в стол, и считал минуты до обеда. После обеда всё повторялось: библиотека, архивы, пыль. Иногда к нему заходил Кикимер — конечно же, исключительно для того, чтобы позлорадствовать. Старый домовик проходил мимо с ведром или тряпкой и, не глядя на Сириуса, вполголоса бормотал что-то о «неблагодарных сыновьях, позорящих род Блэков». Сириус в ответ швырял в него скомканным пергаментом, но домовик только поджимал губы и исчезал с громким хлопком. Даже довести Кикимера до бешенства не получалось — он, кажется, наслаждался ситуацией куда больше обычного.       Регулуса он почти не видел. Брат отбывал своё наказание — помогал Кикимеру с хозяйством, и, судя по тому, как тщательно он избегал встречаться с Сириусом взглядом за редкими совместными ужинами, это наказание давалось ему тяжело. Один раз Сириус случайно застал его в коридоре с ведром и тряпкой — Регулус был мрачнее тучи и прошёл мимо, не сказав ни слова. Кажется, ему было до дрожи стыдно, что его, наследника Блэков, заставили заниматься «работой для домовиков». И Сириус, как ни странно, не стал его подкалывать. Просто проводил взглядом и пошёл дальше.       Единственным утешением были конфеты от тёти Юфимии, которые всё ещё лежали в ящике стола. Сириус растягивал их как мог: по одной в день, а иногда и по половинке. Когда становилось совсем тошно, он доставал одну, разворачивал и ел очень медленно, закрыв глаза, представляя, что сидит не в этом склепе, а в кухне Поттеров, где пахнет свежей выпечкой, а миссис Поттер улыбается и говорит: «Сириус, дорогой, возьми ещё одну, ты слишком худой».       Сегодня конфет не осталось. Последняя была съедена вчера вечером, и теперь ящик стола был пуст. Как и его надежды на то, что каникулы можно пережить.       Сириус перевернулся на бок и уставился в стену. Сегодня должен был быть тот самый день. Они с Джеймсом договаривались встретиться в Косом переулке — просто побродить по лавкам, посидеть у Фортескью, может, заглянуть в «Дырявый котёл». Джеймс, наверное, уже ждёт его. Или уже понял, что он не придёт. Или, что ещё хуже, думает, что Сириус просто забыл. Или забил. Или не захотел. А он даже написать ему не может. Даже короткую записку: «Меня наказали, я под домашним арестом, не теряй меня, я скоро». Ничего.       Сириус зажмурился и с силой ударил кулаком по подушке. Это было невыносимо. Хуже, чем пыльные фолианты. Хуже, чем Кикимер с его бормотанием. Хуже, чем всё. Он лежал здесь, в этой клетке, а где-то там, за стенами дома, была свобода. Был Джеймс. Был Косой переулок, летнее солнце, мороженое. Была жизнь, которую у него отняли.       Он открыл глаза и уставился в потолок. Ладно. Ничего. Он что-нибудь придумает. Он всегда придумывал. А если не придумает — просто сбежит через камин, когда никто не будет смотреть. Не в первый раз. И, Мерлин свидетель, не в последний.       Сириус сел на кровать и начал перебирать варианты. Не то чтобы он всерьёз рассчитывал сбежать прямо сейчас — скорее, это было похоже на разминку для мозга, способ хоть как-то занять себя в этой тюрьме.       Вариант первый: камин. Самый очевидный. Он ещё в первый день наказания проверил его, когда Вальбурга вышла из комнаты, а он метнулся к каминной полке, где обычно стояла банка с летучим порохом. Банки не было. Вообще. Ни в гостиной, ни в библиотеке, ни даже в отцовском кабинете — он проверил и там, рискуя нарваться на Ориона. Матушка, видимо, предусмотрительно убрала весь порох под замок, а может, и вовсе выбросила, чтобы у него не было соблазна. Искать — только время тратить.       Вариант второй: трансгрессия. Отмёл сразу. Ему четырнадцать, у него нет лицензии, он не умеет, и даже если бы он каким-то чудом смог провернуть это без практики, Надзор за несовершеннолетними волшебниками отследил бы всплеск магии мгновенно. И тогда его наказание продлилось бы не до конца каникул, а до совершеннолетия. Нет уж.       Вариант третий: притвориться больным. Тоже не вариант. Во-первых, Вальбурга не из тех матерей, которые бросаются к постели заболевшего ребёнка с градусником и куриным бульоном. Скорее, она просто скажет: «Прекрати паясничать, Сириус», — и отправит обратно в библиотеку. А во-вторых, даже если бы его оставили в постели, это не решило бы главной проблемы — он всё равно был бы заперт здесь.       Вариант четвёртый: попросить Регулуса помочь. Ага, конечно. После того, как Сириус врезал ему в коридоре, а Регулус сдал его с потрохами родителям, младший брат скорее сдаст его снова, чем протянет руку помощи. К тому же, Регулус сам был наказан и вряд ли горел желанием рисковать своей шкурой ради старшего брата, которого он сейчас, мягко говоря, недолюбливал.       Сириус откинулся на подушку и разочарованно уставился в потолок. Всё бесполезно. Все нормальные способы сбежать были отрезаны. Он заперт здесь, как в ловушке, и…       И тут его взгляд упал на окно.       Окно в его комнате выходило на задний двор — маленький, заросший плющом, но самое главное — оно не было зачаровано. Фамильные окна первого этажа, конечно, были защищены заклинаниями от проникновения извне, но изнутри… изнутри их, кажется, можно было открыть. Его спальня находилась на втором этаже. Не так уж высоко. Если связать простыни, покрывало, мантии…       Сириус сел на кровати и обвёл комнату внимательным, оценивающим взглядом. В шкафу, который он распахнул одним рывком, обнаружилось по меньшей мере пять мантий, включая парадную, расшитую серебряной нитью, которую он терпеть не мог с тех пор, как матушка заставила его надеть её на приём к Малфоям. Сейчас эта дурацкая мантия, которую он никогда не носил добровольно, наконец-то пригодится. Простыни — он стянул их с кровати одним движением, так что подушка подпрыгнула и шлёпнулась на пол. Покрывало, плотное и длинное, — тоже в дело. Если связать всё это вместе, получится достаточно крепкая верёвка, чтобы выдержать его вес. Один конец он обмотал вокруг массивной резной ножки кровати — та даже не шелохнулась, — затянул узел потуже, проверил, подёргав изо всех сил, и удовлетворённо кивнул. Второй конец улетел в раскрытое окно и теперь свисал вдоль стены, почти достигая заросшего плющом заднего двора. Дальше всё было просто: спуститься, как по канату, а затем бежать через магловские улицы до Косого переулка. Он примерно помнил дорогу, и даже если Джеймс уже ушёл, попытаться стоило.       Спуск начался на удивление гладко. Сириус перекинул ноги через подоконник, вцепился в импровизированный канат и, стараясь не смотреть вниз, начал осторожно перебирать руками, упираясь коленями в шершавую каменную кладку. Мышцы на руках напряглись, мантия зацепилась за что-то и с тихим треском надорвалась по шву, но он не обратил на это внимания — всё равно она была из тех, что он ненавидел. Дело шло медленно, но верно, и он уже почти добрался до середины, когда его нога, соскользнув с выступа, случайно задела стул, стоявший у окна.       Стул был старый, тяжёлый, с высокой резной спинкой — Кикимер, кажется, притащил его сюда месяц назад, когда проветривал гостевую спальню, да так и забыл убрать. От удара ногой стул покачнулся, на мгновение замер в неустойчивом равновесии, а затем с оглушительным, совершенно непростительным грохотом рухнул на пол. В тишине дома, где даже домовик передвигался бесшумно, этот звук прогремел как пушечный выстрел.       Сириус замер, вцепившись в верёвку и прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно было на весь квартал. «Ну всё. Конец мне. Сейчас матушка ворвётся в комнату, увидит открытое окно, и тогда…» — мысль оборвалась, не успев оформиться, потому что тело уже приняло решение за него. Адреналин, хлынувший в кровь горячей волной, вытеснил все рассуждения о логике и осторожности. Если бы он сейчас остановился и подумал, он бы понял, что никто не придёт — падение стула могли принять за сквозняк, за проделки Кикимера, за всё что угодно. Но думать было некогда. Инстинкт кричал одно: «Беги».       Он разжал руки и спрыгнул. До земли было не так уж высоко, но приземление вышло жёстким — колени подогнулись, ладони ободрало о гравий, а мантия окончательно порвалась. Сириус вскочил на ноги, даже не оглянувшись на окно, и рванул прочь. Через задний двор, мимо чахлых кустов, которые матушка называла «садом», через узкий проход между домами — и вот он уже на магловской улице, среди обычных фонарей и припаркованных автомобилей. Он бежал, не разбирая дороги, пока площадь Гриммо не осталась далеко позади, и только тогда позволил себе остановиться, тяжело дыша и упираясь руками в колени.       Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, а в ушах шумело — то ли от бега, то ли от адреналина, который никак не желал отпускать. Магловская улица, на которую он выбежал, была тиха и пустынна: несколько припаркованных автомобилей, мусорный бак у обочины, где-то вдалеке лениво тявкала собака. Никто не гнался за ним, никто кричал из окна, никто… не заметил.       И тут его прорвало.       Сначала это был просто короткий, нервный смешок, почти что непроизвольный. Потом ещё один. А потом Сириус выпрямился во весь рост, запрокинул голову к летнему небу и громко, заливисто расхохотался, совершенно истерически. Он смеялся так, что слёзы выступили на глазах, а плечи затряслись, и ему пришлось опереться рукой о фонарный столб, чтобы не упасть. Он провёл их всех вокруг пальца! Всех! Вальбургу с её вечными упрёками, Ориона с его презрением в глазах, Кикимера с его подлым бормотанием, Регулуса с его слизеринской ухмылочкой! Они думали, что могут запереть его, как какого-то домашнего эльфа? Думали, что домашний арест, библиотека и дурацкие фамильные архивы сломят его? Выкуси, матушка! Сириуса Блэка ни за что нельзя запереть дома — он доказал это снова, как доказывал всегда и как будет доказывать до самого конца. Он доказал своё абсолютное превосходство в этом раунде. Один-ноль в его пользу.       Это был не просто побег ради Джеймса. Нет, Джеймс был только частью уравнения, приятным бонусом, вишенкой на торте. Главное — принцип. Показать им всем, что ничто и никто не смеет ограничивать его свободу. Никакие стены, никакие наказания, никакие фамильные традиции. Он — Сириус Блэк, и он сам решает, где ему быть и что делать. И если ради этого нужно связать простыни в канат, спрыгнуть со второго этажа и бежать через пол-Лондона пешком — что ж… он сделает это с удовольствием.       Он вытер слёзы рукавом разорванной мантии, всё ещё ухмыляясь, как безумец, и огляделся по сторонам. День был в самом разгаре — солнце стояло высоко, и магловские прохожие, если бы они здесь оказались, наверняка уставились бы на странного подростка в дурацкой одежде, который хохочет посреди улицы без видимой причины. Но Сириусу было плевать. Он чувствовал себя живым — по-настоящему живым, — и это чувство стоило любого риска.       Блэк глубоко вздохнул, всё ещё чувствуя, как адреналин пульсирует в висках, и заставил себя собраться. Он примерно знал, куда идти. Площадь Гриммо находилась в магловском районе Лондона, и до Косого переулка было около сорока минут пешком — если не заблудиться, не нарваться на магловских полицейских, которые могли принять его за сбежавшего из дома сумасшедшего (в этой мантии, пусть и разорванной, он действительно смотрелся странно), и если Джеймс всё ещё ждал его, а не ушёл час назад, решив, что друг его попросту бросил.       «Блядство», — подумал он, но вслух не сказал. Сорок минут — это не так уж много. В конце концов, он только что спустился со второго этажа по самодельной верёвке и бежал через незнакомые улицы, так что прогулка пешком до Косого переулка была сущим пустяком по сравнению с тем, что он уже пережил.       Он поправил воротник разорванной мантии — теперь она выглядела ещё более неподобающе, но это даже к лучшему, меньше шансов, что его примут за чистокровного наследника, — и решительно зашагал вперёд, сверяясь с мысленной картой Лондона.       Сириус дойдёт, чего бы это ни стоило ему. И Джеймс, если он настоящий друг, дождётся. А если не дождётся… что ж, не будем о плохом.       Дождется.       Иначе никак.

***

      — Ёлки-палки, Бродяга! Ты чего так долго?       Сириус, всё ещё пытавшийся отдышаться после сорока минут быстрой ходьбы (кое-где переходящей в бег), поднял голову и увидел Джеймса. Тот стоял у входа в «Дырявый котёл», прислонившись плечом к облезлой кирпичной стене, и вид у него был одновременно возмущённый и счастливый. Очки, как всегда, съехали набок, волосы торчали во все стороны, а на лице расплывалась та самая поттеровская ухмылка, которая означала, что он уже приготовил какую-то шутку.       — Сохатый! — выдохнул Сириус и, не сбавляя шага, врезался в друга плечом.       Они обменялись рукопожатием, которое сами придумали на втором курсе: ладонь в ладонь, потом захват за запястье, потом хлопок по спине, от которого у обоих захрустели лопатки. Со стороны это выглядело так, будто два медведя пытаются одновременно обнять и повалить друг друга, но им было плевать. Они не виделись несколько недель, а для двух лучших друзей, которые привыкли делить одну спальню и одну гостиную на двоих, несколько недель — это была вечность.       — Ты не поверишь, что мне пришлось пережить, чтобы сюда добраться, — выпалил Сириус, всё ещё тяжело дыша. — Я буквально сбежал из дома. Буквально, Джеймс. Связал простыни, вылез через окно, спрыгнул со второго этажа и бежал через пол-Лондона пешком. Пешком! Сорок минут! В этой дурацкой мантии! — он дёрнул себя за рукав, демонстрируя разорванный шов.       — Погоди, — Джеймс перестал ухмыляться и уставился на друга с таким выражением, будто пытался понять, шутит тот или нет. — Ты серьёзно? Ты сбежал? Через окно? Со второго этажа? У вас что, камин отключили?       — Не камин, но летучий порох спрятали, а меня посадили под домашний арест! — Сириус всплеснул руками с таким возмущением, будто это было величайшей несправедливостью в истории магического мира. — И всё из-за чего? Из-за того, что я врезал Регулусу! Всего один раз! Один удар — и пожалуйста, Сириус Блэк, наследник рода, сидит под замком, как какой-то преступник! А этот мелкий слизеринский хорёк, между прочим, сам меня спровоцировал — он стоял там с этим своим письмом и ухмылялся, как будто знал все тайны мироздания! И он ещё смеет называть меня маглолюбом! Маглолюбом, Джеймс! Это в их устах звучит как оскорбление, представляешь?! Как будто любить маглов — это что-то постыдное! А моя матушка — нет, ты послушай, — моя матушка схватила нас за уши, как каких-то щенков! За уши, Джеймс! Она никогда в жизни не опускалась до такого! Видимо, я довёл её до ручки... И я горжусь этим! А отец просто стоял и смотрел, как будто мы двое — это главное разочарование его жизни! И знаешь, что?! Пусть! Пусть разочаровываются! Плевать я хотел на их дурацкие правила! Они думали, что запрут меня в этом склепе до конца каникул, но я им показал! Выкуси, матушка! — Сириус выкрикнул последние слова в небо, совершенно не заботясь о том, что на него оборачиваются прохожие.       Джеймс слушал всю эту тираду с открытым ртом. Он явно ожидал услышать что-то вроде «прости, проспал» или «задержался на завтраке», но никак не историю о побеге с верёвкой из простыней, драке с младшим братом и домашнем аресте.       — Ничего себе, — выдохнул он наконец. — Ты серьёзно врезал Регулусу? Прямо в лицо?       — Прямо в скулу, — с гордостью уточнил Сириус. — У него теперь синяк. Заслуженный.       — А ты вылез через окно? Со второго этажа?       — Я же сказал, что связал простыни! Это было гениально, Джеймс! Ты бы видел их лица, если бы они меня поймали! Но они не поймали! Потому что я умнее их всех вместе взятых!       Джеймс покачал головой, всё ещё переваривая услышанное. А потом вдруг широко улыбнулся, хлопнул друга по плечу и сказал с неподдельным восхищением:       — Знаешь, Бродяга, я всегда знал, что ты псих. Но чтобы настолько… это просто новый уровень! Давай-ка зайдём внутрь, купим сливочного пива, и ты расскажешь мне всё по порядку. А заодно придумаем, как отомстить твоему братцу. У меня есть пара идей.       Они зашли внутрь и устроились в самом тёмном углу «Дырявого котла», подальше от любопытных глаз, а затем заказали по кружке безалкогольного сливочного пива (за счет Джеймса, так как Сириус забыл деньги, пока бежал из дома). Пена оседала на усах, а разговор крутился вокруг одного: как насолить Регулусу.       — Подложи ему в постель что-нибудь склизкое, — предлагал Джеймс, азартно блестя очками. — Ну, знаешь, лягушку или слизняка!..       — Он просто пожалуется матушке, и меня снова запрут, — отмахнулся Сириус. — Тут нужно что-то более хитрое. Что-то, что его взбесит, но ко мне не придерёшься…       — Тогда подмени его чернила на исчезающие! Пусть пишет эссе, а оно — раз! — и пустой пергамент! Слизнорт его за это по головке не погладит.       — Это уже интереснее, — Сириус задумчиво покрутил кружку в руках. — Но у нас каникулы, Джеймс. Какие эссе? Он сейчас не пишет ничего, кроме писем этой своей… Луизе. Ну, мелкой сестре нашей Эйвери.       — О! — Джеймс хлопнул ладонью по столу так, что пиво плеснуло через край. — Тогда перехватывай его письма и подделывай почерк! Пиши ей всякую чушь от его имени! Признавайся в любви к Кикимеру! Или… — он осёкся на полуслове, потому что его взгляд упёрся во что-то за спиной Сириуса.       — Что? — Сириус обернулся.       За дальним столиком, у окна, сидела девушка. Ей было лет двадцать, может, чуть меньше — во всяком случае, она явно была старше их, но не настолько, чтобы это выглядело неприлично. Одета она была так, как одевались маглы в журналах, которые Сириус иногда листал у Джеймса дома: ярко-красный обтягивающий топ без рукавов, открывающий загорелые плечи, и широкие штаны клёш, которые в этом году носили все, кто хотел выглядеть модно. Рыжие волосы, длинные и слегка вьющиеся, рассыпались по плечам, а в пальцах она небрежно держала тонкую сигарету, выпуская струйку дыма к потолку. Она смотрела в окно, задумчиво и чуть отстранённо, как смотрят люди, которые привыкли быть одни даже в толпе.       Джеймс забыл, что собирался сказать. Его челюсть медленно, но верно устремилась вниз, а глаза за стёклами очков стали размером с блюдца.       — Мерлин, — выдохнул он. — Ты только посмотри!.. Это… это вообще законно? Быть такой красивой?       Сириус проследил за его взглядом, хмыкнул и откинулся на спинку стула.       — Вполне законно. Она просто сидит и курит. Что, Поттер, челюсть потерял?       — А ты сам-то посмотри! — возмутился Джеймс, даже не пытаясь скрыть восторга. — Этот топ, эти волосы… она как из магловского фильма! Будь я постарше, то подошёл бы. Честное слово, подошёл бы. Сказал бы что-нибудь такое… умное. Про погоду. Или про её сигарету. Или…       — Джеймс, — перебил Сириус, и в его голосе зазвучала та самая интонация, с которой он обычно объяснял другу прописные истины, — ты прямо сейчас теряешь момент. Пока ты тут рассуждаешь о том, что «будь я постарше», жизнь проходит мимо. А она, между прочим, ещё не знает, что сегодня судьбоносный день, потому что вы встретились. Потому что сегодня ты ей это скажешь.       — Что?! — Джеймс уставился на него с таким выражением, будто Сириус только что предложил ему голыми руками поймать гиппогрифа. — Нет, Бродяга, ты что! Я не могу! Я даже не знаю, что говорить! Она на меня посмотрит и я всё забуду! Даже собственное имя! А если она засмеётся? Если пошлёт меня? Меня ещё никогда не посылали! Я не переживу!       Сириус закатил глаза с видом умудрённого опытом наставника, хотя весь его опыт сводился к перепалкам с Шарлоттой Эйвери и паре случайных комплиментов, оброненных в адрес гриффиндорских старшекурсниц.       — Слушай сюда, Поттер. Первое правило: никаких «если». Ты идёшь туда, потому что ты — Джеймс Поттер, и ты не боишься. Второе: не говори про погоду. Погода — это скучно. Скажи что-нибудь про неё. Не про её внешность, а именно про неё. Например: она задумчивая, или она выглядит так, будто знает что-то, чего не знает никто другой. Девушкам нравится, когда их замечают, а не просто разглядывают. И третье, — он хлопнул друга по плечу с такой силой, что Джеймс чуть не уткнулся носом в свою кружку, — если она пошлёт тебя, ты вернёшься сюда, выпьешь ещё пива, и мы вместе посмеёмся. Это не конец света.       Джеймс перевёл взгляд на рыжую незнакомку, потом обратно на Сириуса. На его лице отражалась мучительная борьба между страхом и искушением.       — Думаешь, получится? — спросил он почти шёпотом.       — Поттер, — Сириус посмотрел на него с той самой ухмылкой, от которой у всех профессоров Хогвартса начиналась мигрень, — я думаю, что ты никогда не узнаешь, если не попробуешь. А теперь иди. Я буду здесь для моральной поддержки.       Джеймс одёрнул мантию, пригладил волосы (что было абсолютно бесполезным занятием, потому что они тут же встали дыбом снова) и направился к столику у окна. Сириус следил за ним с видом тренера, который отправил своего подопечного на решающий матч. Со стороны это выглядело вполне достойно: Джеймс шагал уверенно, расправив плечи и даже не споткнувшись о ножку стула. Он остановился рядом с рыжеволосой незнакомкой, кашлянул и, судя по движению губ, произнёс что-то, что должно было звучать как непринуждённое приветствие.       Девушка оторвала взгляд от окна и посмотрела на него. Потом на его очки. Потом на его приглаженные, но всё равно торчащие волосы. И усмехнулась — не зло, но с явным оттенком снисхождения.       — Мальчик, — произнесла она, выпуская струйку дыма куда-то в сторону, — я тебе в матери гожусь. Иди-ка ты отсюда, это не самое лучшее место для посиделок с друзьями для школьников.       Джеймс открыл рот, закрыл, издал что-то среднее между «э-э-э» и «простите», развернулся на каблуках и, стараясь сохранить остатки достоинства, зашагал обратно. Его лицо, когда он плюхнулся на стул напротив Сириуса, выражало всю гамму эмоций от унижения до праведного гнева.       — Ты, — произнёс он, тыча пальцем в друга, — сказал, что разбираешься в этой теме! Ты, придурок! «Поттер, я думаю, что ты никогда не узнаешь, если не попробуешь»! — передразнил он, старательно копируя интонации Сириуса. — «Скажи, что она задумчивая»! Я ей сказал! Я так и сказал: «Вы выглядите очень задумчивой»! А она в ответ… она в ответ сказала, что годится мне в матери! В матери, Бродяга! Ты понимаешь?! Я ещё даже не начинал, а меня уже отшили!       Сириус, который всё это время честно пытался сохранять сочувственное выражение лица, на последней фразе сдался и расхохотался в голос. Он смеялся так, что на них начали оборачиваться посетители, и даже бармен, протиравший стаканы за стойкой, укоризненно покачал головой.       — В матери!.. — выдавил он сквозь смех. — Ну, Сохатый, это хотя бы оригинально! Обычно девушки называют «детка», а тут — «мальчик». Ты ей, видимо, очень понравился. Просто… в другом качестве. В качестве сына.       — Ничего смешного! — Джеймс схватил кружку и сделал большой глоток, надеясь скрыть за этим пылающие щёки. — Ты мне обещал, что всё будет хорошо! Ты сказал: «иди и не бойся»! Ты вообще хоть что-нибудь понимаешь в девушках, или ты просто делаешь вид?!       — Я понимаю достаточно, чтобы не подходить к тем, кто старше меня вдвое, — честно признался Сириус, всё ещё ухмыляясь. — Но, знаешь, я горжусь тобой. Ты пошёл и попробовал. Это уже больше, чем сделал бы Хвост или любой другой нормальный человек.       — Нормальный человек вообще не стал бы слушать твои советы! — Джеймс всё ещё злился, но в уголках его губ уже начинала проступать ответная улыбка — он никогда не умел долго обижаться. — Ты хоть представляешь, что я чувствовал? Я стоял там, как дурак, а она смотрела на меня… как на котёнка! Как на мокрого, жалкого котёнка, которого вытащили из лужи!       — Ну, с другой стороны, — философски заметил Сириус, — теперь у тебя есть отличная история, чтобы мы, твои лучшие друзья навсегда, подкалывали тебя до конца твоей жизни. «Как Джеймс Поттер пытался познакомиться с девушкой и стал ей сыном». По-моему, звучит великолепно. Я бы на твоём месте не расстраивался, а гордился. Не каждому удаётся так эффектно провалиться.       Джеймс бросил на него испепеляющий взгляд, но уже через секунду не выдержал и фыркнул.       — Ладно, — признал он, — согласен, это было забавно. Но в следующий раз, Бродяга, ты сам пойдёшь. Посмотрим, как ты запоешь, когда тебя назовут мальчиком и отправят обратно к мамочке. Ой, прости, — он театрально прижал руку к груди, — ты же сам от неё сбежал. Значит, отправят к мамочке, а ты опять полезешь в окно.       — Ха-ха, — произнёс Сириус с максимально невозмутимым лицом и закатил глаза. — Очень смешно. Ты прям мастер остроумия, Поттер. Тебе надо выступать на сцене цирка в костюме клоуна.       — Завидуешь моему таланту, — парировал Джеймс, всё ещё ухмыляясь.       — Твоему таланту позориться перед взрослыми женщинами? О да, ужасно завидую. Кстати, о женщинах… — Сириус отхлебнул пива и прищурился с тем самым выражением, которое не предвещало ничего хорошего. — Как там твоя верная фанатка Хана Ямамото? Не заревнует, что ты к другим подходишь? Она же у нас, кажется, считает тебя своей собственностью. Или я что-то пропустил? Вы там, может, уже обручились без моего ведома?       Джеймс застонал и уронил голову на скрещённые руки.       — Не напоминай мне о ней, — пробубнил он в стол. — Я не знаю, что делать, Бродяга. Она пишет мне письма каждую неделю. Длинные такие, на три пергамента, про всё на свете — про погоду, про её кошку, про то, как она скучает по Хогвартсу. А я отвечаю, потому что не отвечать невежливо! И я не знаю, как ей намекнуть, что она мне не нравится! Я пробовал отвечать холодно — она не замечает. Пробовал отвечать коротко — она пишет ещё длиннее! Она пытается вести себя как просто подруга, но я же вижу! Я всё понимаю! Она смотрит на меня так, будто я… будто я снитч, а она ловец!       — Ты снитч, а она ловец, — задумчиво повторил Сириус, явно наслаждаясь ситуацией. — Красивая метафора, Поттер. Не ожидал от тебя такой поэзии.       — Я серьёзно! — Джеймс вскинул голову. — Помнишь её боггарта на уроке Сальватора? Её боггарт превратился в меня! В меня, Бродяга! Я стоял там и говорил: «Ты мне не нужна, Хана, ты просто скучная фанатка», а она рыдала и не могла его победить! Весь класс ржал! Даже Снейп ухмылялся! А потом все смотрели на меня так, будто это я виноват! Слизеринцы потом неделю смотрели с этой усмешкой, будто это я лично довёл её до слёз! А я вообще ничего не делал! Я даже не знал, что она ко мне что-то чувствует!..       — Ну, теперь знаешь, — резюмировал Сириус. — И что ты собираешься делать? Так и будешь переписываться с ней до выпуска, а потом женишься, потому что отказать будет неловко?       — Нет! — Джеймс в ужасе замахал руками. — Конечно нет! Я просто… я не знаю, как ей сказать! Это же жестоко! «Дорогая Хана, ты мне не нравишься, прекрати писать мне письма, а то мой лучший друг смеётся надо мной». Так, что ли?!       — Ну, для начала — да, это вариант. Но я вообще-то не о Ямамото хотел поговорить, — Сириус отставил кружку и посмотрел на Джеймса с той самой хитрой искоркой в глазах, которая обычно означала, что сейчас последует вопрос, на который Джеймсу совершенно не хотелось отвечать. — Кто тебе нравится на самом деле? Эванс, да?       Джеймс дёрнулся так, будто его током ударило.       — С чего ты взял?!       — С того, что ты уже третий год на неё смотришь, как на рождественский подарок, который тебе забыли вручить, — невозмутимо ответил Сириус. — И с того, что ты споришь с ней по любому поводу, даже если она права. О, а ещё того, что ты сейчас подошёл к совершенно незнакомой девушке, у которой рыжие волосы, и попытался с ней познакомиться. Совпадение? Не думаю, Поттер. Ты просто увидел рыжий цвет — и всё, твой мозг отключился.       — Мой мозг не отключался! — возмутился Джеймс, но его уши предательски покраснели. — И вообще, Эванс тут ни при чём! Та девушка была просто красивой, вот я и подошёл! Это ты меня подбил, между прочим! Если бы не ты, я бы вообще не пошёл!       — Ну да, ну да, — протянул Сириус и покосился на друга с усмешкой. — Эванс ни при чём, разумеется. Кстати, о девушках с характером — раз уж речь зашла о Гриффиндоре… Ты бы лучше не к Эванс, а к её подружке присмотрелся. К Эйвери. Вот уж кто точно не даст тебе заскучать. С ней ты бы точно не знал, что такое покой, зато каждый день был бы как дуэль. Глядишь, и до поцелуев в десна бы дело дошло…       Он осёкся на полуслове. Собственные слова повисли в воздухе, и Сириус вдруг понял, что сказал что-то не то. Что-то, от чего внутри неприятно кольнуло.       — Хотя нет, — добавил он быстро, отводя взгляд. — С Эйвери не надо. Она того не стоит.       Джеймс, который до этого момента слушал его с кислой миной, вдруг оживился. В его глазах загорелся тот самый опасный огонёк, который появлялся каждый раз, когда он чуял чужую слабость.       — Погоди-ка, — произнёс он, медленно растягивая слова. — Ты сейчас сам предложил мне подкатить к Эйвери, а через секунду говоришь «не надо»? Бродяга, уж не ревнуешь ли ты? Может, это у тебя к ней что-то? А? А? — он ткнул Сириуса локтем в бок, и его ухмылка стала ещё шире. — Может, поэтому ты вечно к ней цепляешься? «Эйвери — зануда, Эйвери — выскочка, Эйвери строит из себя королеву»? А на самом деле…       — Заткнись, Поттер! — Сириус резко выпрямился и схватил кружку, надеясь скрыть за ней внезапно вспыхнувшие щёки. — Ничего у меня к ней нет. Она просто зануда. Самая занудная зануда из всех зануд, которых я когда-либо встречал. Вечно ходит с таким видом, будто весь мир у неё в долгу, и смотрит на меня так, будто я — грязь под её драгоценными туфельками!.. Терпеть её не могу.       — Ну-ну, — Джеймс откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди с видом человека, который только что выиграл партию в волшебные шахматы. — Конечно. Терпеть ты её не можешь. Именно поэтому ты помнишь, как она на тебя смотрит. Именно поэтому ты знаешь, что она строит из себя королеву. Именно поэтому ты…       — Я сказал, заткнись!       — Бродяга, — протянул Джеймс, и его голос стал до отвращения приторным, каким-то карамельно-паточным, — это я, твоя любимая Шарлотта Эйвери! Неужели ты не узнал меня? — он захлопал ресницами с таким усердием, что очки чуть не слетели с носа. — Посмотри, какие у меня кудряшки! — он потряс головой, и его вечно растрёпанные волосы, разумеется, остались такими же растрёпанными, как были, но это не помешало ему продолжить представление. — Поцелуй меня, о мой ненаглядный! Ты — моё Солнце, а я — твоя Луна! Твои губы как нежные лепестки роз, а глаза как два бездонных омута, в которых я тону каждую ночь!       С этими словами Джеймс подался вперёд, вытянув губы трубочкой и зажмурившись с таким выражением, будто действительно собирался поцеловать друга. Сириус отшатнулся так резко, что едва не опрокинул стул.       — Поттер, ты совсем с катушек слетел?! — заорал он, но голос предательски дрогнул от сдерживаемого смеха. — Убери от меня своё лицо! Ты похож на гиппогрифа, который проглотил пчелу!       — О, мой драгоценный Блэк! — продолжал Джеймс, ничуть не смутившись. Он прижал руки к сердцу и закатил глаза к потолку с таким театральным трагизмом, что даже бармен за стойкой на мгновение перестал протирать стаканы. — Мои кудряшки недостаточно хороши для тебя? Может, мне заплести их в косы, чтобы ты меня подёргал за них? О, Сириус, я знаю, что за твоей суровой внешностью скрывается нежное, ранимое сердце! Признайся же мне в своих чувствах! Забудь про моих верных фрейлин, давай сбежим вдвоём! Я брошу к твоим ногам все свои учебники по истории магии, и мы будем жить в шалаше, потому что с милым рай даже там!       — Я тебя сейчас ударю, — пообещал Сириус, но уже не смог сдержать смех. Он хохотал, закрывая лицо рукой, пока Джеймс продолжал кривляться, вытягивая губы всё ближе и ближе.       — Не сдерживай своих чувств, мой отважный гриффиндорец! — вдохновенно декламировал Джеймс, явно входя во вкус. — Скажи мне те слова, что жгут твою душу! Скажи: «О, Шарлотта, я не могу жить без тебя! Твои очки, твои веснушки, твоя дурацкая привычка закатывать глаза, когда я открываю рот — всё это заставляет моё сердце биться чаще!» Ну же, Бродяга, признайся! Я жду!       — Ты дождёшься только одного — моего кулака в твоей физиономии, — выдавил Сириус сквозь смех. — Поттер, у тебя вообще стыда нет? Мы в общественном месте! На нас люди смотрят!       — Пусть смотрят! — провозгласил Джеймс, раскинув руки в стороны, как актёр, выходящий на поклон. — Пусть весь мир увидит нашу любовь! Любовь Бродяги и его драгоценной Эйвери, которая на самом деле — твой лучший друг Сохатый!       — Ты невыносим, — простонал Сириус, утирая выступившие от смеха слёзы. — Я тебя ненавижу. Ты хоть понимаешь, что если бы она сейчас это услышала, она бы тебя убила? Не меня, а тебя! За то, что ты испортил её честь, выставив всё в таком дурацком свете!       — О, — Джеймс мгновенно перестал кривляться и ухмыльнулся уже своей обычной, поттеровской ухмылкой, — то есть за свою честь ты не переживаешь? Только за её? Как это мило, Бродяга! Ты защищаешь честь дамы! Настоящий рыцарь! Может, мне всё-таки передать ей при встрече, что ты о ней говорил? «Дорогая Шарлотта, Сириус просил передать, что вы зануда, но он не хочет, чтобы кто-то смел шутить о вашей чести»!       — Попробуй только, — мрачно сказал Сириус, но в его голосе уже не было настоящей угрозы. — Я тебе такую шалость устрою, что ты до конца каникул будешь отмываться. Я ещё не решил, какую именно, но поверь — она будет легендарной.       — Угрожаешь? — Джеймс приподнял бровь. — Это всё, на что ты способен? А как же «розы лепестки» и «бездонные омуты»?       — Я тебе сейчас устрою бездонный омут, — пообещал Сириус, пододвигая к другу кружку с пивом. — Пей давай. И закрой рот хотя бы на минуту.       Джеймс наконец перестал кривляться, вытер выступившие от смеха слёзы и, всё ещё тяжело дыша после приступа хохота, откинулся на спинку стула. Он поправил очки, которые совсем съехали набок после его актёрского этюда, и уже совершенно другим, куда более спокойным тоном произнёс:       — Ну давай, Бродяга, честно. Давай по-взрослому обсудим Эйвери и её фрейлин без этих твоих «заткнись» и «я тебя ударю». Просто поговорим.       — По-взрослому? — Сириус недоверчиво приподнял бровь. — Ты минуту назад изображал, как целуешься со мной в десна, и теперь хочешь «по-взрослому»?       — Я успокоился, — заявил Джеймс с таким достоинством, будто не он только что тянулся к другу губами. — Всё, всё, представление окончено. Давай серьёзно. Ты заметил, что они вообще-то спёрли нашу идею?       — В смысле?       — В прямом! — Джеймс подался вперёд и для убедительности постучал пальцем по столу. — Кто первым начал называть себя Мародёрами? Мы. Мы, Бродяга! Мы придумали это название ещё на первом курсе, когда ты стащил с кухни партию эклеров, а Римус сказал, что мы ведём себя как шайка разбойников. А что сделали они? Они посмотрели на нас, подумали: «О, отличная идея!», и назвали себя Валькириями! Это же плагиат чистой воды! Нарушение авторских прав! Мы должны подать на них в суд!       — В суд? — Сириус фыркнул. — И кто будет судьёй? Макгонагалл? «Мисс Эйвери, мистер Поттер обвиняет вас в краже названия. Что вы скажете в своё оправдание?» — «Это была не я, это всё Марлин, профессор, я вообще тут ни при чём». — «Минус десять баллов с Гриффиндора обоим, потому что вы мне надоели». Так, что ли?       — Ну, где-то так, — согласился Джеймс. — Но суть не в этом. Суть в том, что они вообще ведут себя как стая сорок — собираются вместе и давай сплетничать. Ты когда-нибудь видел, чтобы они нормально дружили? Нет! Они то вместе, то врозь. Вечно у них драма. Вот смотри: на первом курсе они вообще не дружили вчетвером. Эванс ходила с этим… Нюниусом. И она, кажется, до сих пор с ним ходит, хотя я не понимаю, что она в нём нашла. Он же похож на мокрую крысу, которая к тому же не моется. А Макдональд вообще одна бродила, я её и не замечал почти. Единственные, кто реально дружили, — это Эйвери и Маккиннон. Да и то, знаешь… — Джеймс понизил голос, — может, они из этих. Ну… из этих. Которые ещё парады устраивают. Ты меня понял.       Сириус поперхнулся пивом.       — Чего?!       — А что? — Джеймс пожал плечами с таким видом, будто только что выдвинул гениальную теорию. — Ты посмотри на них: вечно вместе, вечно эти телячьи нежности — то Эйвери её обнимет, то за руку возьмёт. Постоянно сидят рядом, шепчутся о чём-то. И ты заметил, что когда они ругались на втором курсе — ну, помнишь, когда кузен Эйвери сломал ногу Маккиннон? — так вот, они же тогда так орали друг на друга! Как будто не просто подруги поссорились, а… ну, ты понимаешь.       — Ты сейчас серьёзно? — Сириус отставил кружку и посмотрел на друга с таким выражением, будто пытался понять, шутит тот или нет. — Ты хочешь сказать, что Эйвери и Маккиннон — пара?       — Я не говорю, что они пара. Я говорю, что это подозрительно! — Джеймс всплеснул руками. — Хотя Маккиннон вроде нормальная девчонка. Квиддич любит, с метлой управляется, в сборную Гриффиндора хочет попасть. А вот Эйвери реально дура. Она на квиддич даже не смотрит! Ты представляешь?! Как можно жить и не любить квиддич?!       — Трагедия вселенского масштаба, — сухо прокомментировал Сириус.       — И не говори! — Джеймс явно не уловил сарказма. — Кстати, о том, какие они глупые. Помнишь, как они вылили на Нюниуса воду с сахаром? Это же гениальная идея, честное слово! Смешно же! Он потом весь день ходил липкий, и мухи к нему приставали! Классический розыгрыш! А Эванс обиделась. Почему — непонятно. Это же просто шутка. Смешно ведь!       — Смешно, — согласился Сириус. — Но ты Эванс спроси. Она тебе, наверное, целую лекцию прочитает про «моральные принципы» и «недопустимость унижения».       — Вот именно! — Джеймс развёл руками, будто сама вселенная подтверждала его правоту. — Короче, вот тебе факты, Бродяга. Факт первый: они украли у нас идею с названием. Факт второй: они не умеют дружить нормально, постоянно ссорятся и мирятся. Факт третий: Эйвери — дура, а Маккиннон — нормальная, но они всё равно вместе, и это подозрительно. Факт четвёртый: даже над простым розыгрышем с сахарной водой Эванс умудряется обидеться, хотя любой нормальный человек посмеялся бы. И факт пятый, самый важный, — он выдержал паузу и торжественно поднял кружку, — мы, Мародёры, в сто раз круче этих девчонок. У нас есть стиль, у нас есть харизма, у нас есть безупречное чувство юмора, и мы никогда не ссорились так, чтобы ломать друг другу ноги. По-моему, это неоспоримое преимущество.       — Ну, — Сириус усмехнулся и поднял свою кружку в ответном жесте, — против фактов не попрёшь. За Мародёров. За тех, кто никогда не крал чужие идеи, не сплетничал как сороки и не обижался на воду с сахаром, потому что это действительно смешно.       — Вот! — Джеймс торжествующе ткнул пальцем в друга. — Хоть в чём-то мы с тобой согласны. За Мародёров!

***

      Чуть позже они допили сливочное пиво, оставили на столе пару монет и выбрались из «Дырявого котла». Солнце всё ещё стояло высоко, заливая Косой переулок золотым светом, и настроение у обоих было таким, будто они только что выиграли кубок по квиддичу. Свобода, смех, сливочное пиво, лучший друг рядом — что ещё нужно для счастья в четырнадцать лет?       — К Фортескью? — предложил Джеймс, когда они прошли мимо витрины с котлами и свернули к лавке с мороженым.       — У меня денег нет, — честно признался Сириус, похлопав себя по карманам разорванной мантии. — Когда я сбегал через окно, я как-то не подумал о кошельке. Он остался в тумбочке вместе с конфетами твоей мамы, которые я доел вчера.       — Забей, — Джеймс махнул рукой с таким видом, будто речь шла о какой-то мелочи. — Ты не виноват, что тебя заперли дома, как преступника, и что денег у тебя поэтому нет. А мой отец, между прочим, даёт мне слишком много карманных денег для одного человека. Я ему говорил: «Пап, ты меня балуешь», а он мне в ответ сказал: «Джеймс, я изобрёл зелье, которое сделало нас богатыми, так что я имею полное право баловать своего единственного сына». Так что не спорь, я угощаю.       Сириус хотел было возразить — всё-таки просить друга платить за себя было неловко, — но Джеймс уже решительным шагом направлялся к стойке, и спорить с ним в такие моменты было делом заведомо проигрышным. В итоге они взяли по огромной порции: Джеймс — шоколадное с кусочками орехов, Сириус — фисташковое, которое он никогда раньше не пробовал, но которое пахло так восхитительно, что он не устоял.       — Фисташковое, — задумчиво произнёс он, пробуя первую ложку. — Звучит как название какой-то болезни. «У меня сегодня приступ фисташкового, профессор, я не могу сдавать экзамен».       — А ты попробуй скажи это Макгонагалл, — хмыкнул Джеймс, слизывая с пальцев растаявший шоколад. — Она тебе такое фисташковое устроит, до конца года будешь отрабатывать.       Они доели мороженое, болтая о всякой ерунде, а потом Джеймс вдруг оживился:       — Слушай, давай на магловскую улицу сходим? Там сейчас, говорят, столько всего интересного! Можно через «Дырявый котёл» пройти, тут рядом.       Сириус, который всё ещё доедал остатки фисташкового, кивнул. Магловские улицы его всегда притягивали — там было столько всего непонятного и загадочного, что дух захватывало. К тому же, после затхлой атмосферы дома на площади Гриммо хотелось увидеть что-то живое и настоящее.       Они прошли через бар, выбрались через заднюю дверь и оказались на шумной, залитой солнцем улице. Машины гудели, прохожие куда-то спешили, в витринах мелькали яркие вывески. Сириус с интересом разглядывал магловскую моду — джинсы, футболки с надписями, кожаные куртки, — и думал, что когда-нибудь обязательно купит себе такие же вещи.       Они уже почти свернули к книжному магазину, который Джеймс хотел показать (там, по его словам, продавались комиксы про супергероев), когда их внимание привлёк шум. На углу стоял мужчина — лет тридцати, в мятом пиджаке и с таким выражением лица, будто ему все вокруг были должны. Он что-то резко выговаривал двум девушкам, которые явно не хотели с ним разговаривать, но не знали, как уйти. Одна из них нервно теребила ремешок сумки, а вторая уже открыла рот, чтобы ответить, но мужчина не давал ей сказать, продолжая напирать.       Сириус и Джеймс переглянулись. Никаких слов не понадобилось. Они поняли друг друга с полувзгляда — тот самый молчаливый язык Мародёров, который вырабатывался годами совместных шалостей и десятков спасённых от занудных лекций минут. План созрел мгновенно.       — Где ваши манеры, сэр? Разве так можно общаться с дамами? — громко и отчётливо произнёс Сириус, подходя ближе. — Я думаю, что вам стоит извиниться перед ними… и купить слона.       Мужчина осёкся на полуслове и уставился на двух подростков с таким выражением, будто они только что материализовались из воздуха. Девушки воспользовались паузой и отступили на шаг, с любопытством глядя на неожиданных заступников.       — Чё? — выдавил мужчина.       — Все говорят «чё», — подхватил Джеймс с абсолютно серьёзным лицом, — а вы возьмите и купите слона!       — Какого ещё слона?! — мужчина нахмурился, явно пытаясь понять, что происходит, и это понимание ускользало от него с каждой секундой всё дальше. — Вы кто такие? Чего вам надо?       — Все говорят «чего вам надо», — Сириус развёл руками с выражением глубочайшего философского сожаления, — а вы возьмите и купите слона! Это же так просто! Вам станет легче, девушкам станет легче, и у слона появится дом. Все в выигрыше!       — Отстаньте от меня! — рявкнул мужчина, багровея. — Я вообще не понимаю, о чём вы!       — Все говорят «я вообще не понимаю, о чём вы», — наставительно произнёс Джеймс, поднимая указательный палец, — а вы возьмите и купите слона! Просветление придёт позже, вместе со слоном. Это научный факт.       — Вы что, издеваетесь?! — мужчина уже не кричал, а скорее хрипел, и в его голосе отчётливо слышались нотки отчаяния человека, столкнувшегося с чем-то, что не поддавалось никакой логике.       — Все говорят «вы что, издеваетесь», — хором ответили Сириус и Джеймс, а затем Джеймс добавил с самой обезоруживающей ухмылкой из своего арсенала: — А вы возьмите и купите слона! И жизнь наладится. Обещаем.       Мужчина открыл рот, закрыл его, снова открыл — и вдруг, видимо, осознав, что спорить с этими двумя невозможно, развернулся и быстрым шагом зашагал прочь, бормоча под нос что-то про «сумасшедших подростков» и «чёртовых хиппи». Девушки, которые всё это время наблюдали за происходящим с широко раскрытыми глазами, вдруг звонко расхохотались, с явным облегчением.       — Спасибо, мальчики, — сказала одна из них, всё ещё смеясь. — Не знаю, кто вы такие, но это было гениально.       — Все говорят «это было гениально», — ответил Сириус с поклоном, достойным королевского приёма, — а вы возьмите и купите слона.       И, подхватив Джеймса под локоть, он двинулся дальше по улице, оставляя позади смеющихся девушек, сбитого с толку мужчину и очередную маленькую победу в копилку Мародёров.       Затем они свернули в узкую улочку, где пахло старыми книгами и типографской краской, и почти сразу наткнулись на магазин, мимо которого Сириус не смог бы пройти, даже если бы очень захотел. Витрина была заставлена пластинками в ярких конвертах, а рядом с ними лежали комиксы — тонкие журнальчики с кричащими обложками, на которых люди в трико сражались с монстрами и летали между небоскрёбов. Над дверью висела вывеска, которую Сириус не успел прочитать, потому что Джеймс уже толкал дверь, и они вошли внутрь.       Внутри пахло пылью, бумагой и чем-то сладковатым — не то дешёвыми духами продавщицы, не то старым клеем. Вдоль стен тянулись стеллажи с пластинками, и Джеймс, едва переступив порог, принялся водить Сириуса между ними, как экскурсовод в музее, тыкая пальцем в обложки и сыпля именами, от которых у Сириуса голова шла кругом.       — Смотри, это Queen! — Джеймс схватил с полки пластинку и сунул её Сириусу под нос. На обложке четверо мужчин в мехах и атласе застыли в театральных позах, а сверху тянулась надпись: «Queen II». — Они покоряют Англию, Бродяга, ты просто не представляешь! У них есть песня «Killer Queen» — это просто взрыв мозга! Там поётся про такую женщину, которая вся из себя загадочная и опасная, и музыка такая… такая… ну, ты сам услышишь, я тебе поставлю! Там гитара звенит, как будто звёзды падают!       — Женщина, которая загадочная и опасная, — задумчиво повторил Сириус, разглядывая обложку. — Звучит как описание Эйвери. Может, это они про неё написали?       Джеймс расхохотался и, не выпуская пластинку из рук, двинулся дальше.       — А вот это Дэвид Боуи! — он ткнул в обложку с изображением мужчины с ярко-рыжими волосами и странным, неземным выражением лица, будто он только что спустился с другой планеты и ещё не решил, нравится ли ему здесь. — Он рыжий, как Эванс, только волосы у него ещё более дикие! А песни у него — это вообще что-то невозможное. Он поёт про космос, про майора Тома, про то, как люди теряются во Вселенной… Я слушал одну его пластинку и полчаса сидел, глядя в стену, потому что это было так странно и так круто одновременно, что я не мог понять, что я чувствую.       — Ты? Сидел и смотрел в стену? — Сириус притворно округлил глаза. — Всё, мир перевернулся. Поттер, который никогда не замолкает, лишился дара речи. Надо запомнить этот исторический момент. А ещё, ты уже говорил про Боуи.       — Ой, заткнись, — Джеймс махнул рукой и потащил его дальше. — Вот ABBA! Шведская группа. Они в этом году выиграли Евровидение — это такой магловский конкурс, где страны соревнуются, кто лучше поёт. Они спели песню «Waterloo», и это было так громко и ярко, что все просто сошли с ума. Серьёзно, Бродяга, если бы ты слышал эту песню, ты бы понял. Это как… как квиддичный финал, только в музыке! Энергия бьёт прямо в грудь, и ты хочешь вскочить и начать танцевать, даже если совершенно не умеешь.       — Я не умею, — честно признался Сириус.       — Все говорят «я не умею», — машинально ответил Джеймс и тут же спохватился: — Ой, нет, это уже не из той оперы... Короче, слушай дальше. Вот KISS! — он схватил с полки пластинку с чёрной обложкой, на которой четверо мужчин с разрисованными лицами смотрели на зрителя так, будто собирались выпрыгнуть из картинки. — У них первый альбом вышел в этом году, он так и называется — «KISS». Они красят лица перед выступлениями! Вон тот, видишь, с кошачьей мордой? Это Питер Крисс, ударник. А тот, со звездой на глазу, — Пол Стэнли. Они играют так громко, что у людей уши закладывает, и на сцене у них дым, огонь, всё взрывается!       — Подожди, — Сириус прищурился, разглядывая обложку. — То есть они просто… рисуют себе кошачьи морды? Как дети? И выходят так на сцену?       — Да! — Джеймс просиял. — В этом весь смысл! Это театр! Это шоу! Это не просто музыка — это целое представление!       — Мне нравится, — решил Сириус, всё ещё разглядывая кошачью морду. — Особенно этот, с усами. Выглядит как Кикимер, только менее мерзкий.       — Всё на свете выглядит менее мерзко, чем твой Кикимер, — резонно заметил Джеймс.       Он ещё немного поводил друга между стеллажами, а потом вдруг свернул в отдел с комиксами и издал такой восторженный вопль, что продавщица за стойкой укоризненно на него посмотрела. Через секунду он уже совал Сириусу под нос журнал, на обложке которого человек в красно-синем трико карабкался по стене, а внизу была надпись: «Удивительный Человек-паук».       — Это «Удивительный Человек-паук»! — выпалил Джеймс так, будто это объясняло всё на свете. — Мой любимый комикс! Бродяга, это просто гениально! Там Питер Паркер — обычный парень, его укусил радиоактивный паук, и теперь он может лазать по стенам! Но главное — это не суперспособности, главное — это его жизнь. Понимаешь, у него куча проблем: он должен зарабатывать, заботиться о тёте, учиться, а ещё спасать мир, и всё это одновременно! А недавно… — Джеймс понизил голос и стал вдруг очень серьёзным, — недавно вышел номер, где Зелёный Гоблин — это такой злодей, Норман Осборн, — сбросил Гвен Стейси с Бруклинского моста. Гвен — это девушка Питера. Он пытался её спасти, он выстрелил паутиной, но было слишком поздно. Она упала. И Питер держит её на руках, а она уже… всё.       Джеймс замолчал на секунду, и Сириус увидел, как его друг, который минуту назад с горящими глазами рассказывал про разрисованных музыкантов и шведских поп-звёзд, вдруг стал абсолютно серьёзным.       — Это было так грустно, Бродяга, — тихо сказал он. — Я прочитал и просто сидел и смотрел в стену. Как с Боуи, но только хуже. Потому что Питер сделал всё, что мог, но этого оказалось недостаточно. И он не смог её спасти.       — Звучит тяжело, — так же тихо ответил Сириус. — Но, знаешь, я хочу это прочитать. Звучит как что-то, что стоит прочитать.       — Я тебе пришлю! — Джеймс тут же оживился, и его глаза снова загорелись. — Я тебе всё пришлю! У меня есть несколько постеров — с Человеком-пауком, с Queen, с KISS, — я тебе их отправлю! И комиксы! И пластинки! Твой домашний арест — это, конечно, полная чушь, но они же не запрещали тебе получать письма, верно? Только писать! А получать — это другое! Так что я буду отправлять тебе по паре журналов в неделю, и ты не помрёшь там от скуки в своём склепе!       — Поттер, — Сириус посмотрел на него с искренней благодарностью, которую постарался скрыть за привычной усмешкой, — ты иногда бываешь почти нормальным.       — Только почти? — возмутился Джеймс.       — Ну, не всё сразу. До нормального тебе ещё далеко. Но ты на верном пути. Продолжай в том же духе.       Вдруг из динамиков, спрятанных где-то под потолком магазина, полилась музыка — не та, что играла до этого, а другая, более резкая, с отчетливым ритмом, который отбивали пальцы и гитара.       — Вот! Я это щелканье узнаю из тысячи! — воскликнул Джеймс, хватая Сириуса за рукав разорванной мантии. — Это «Killer Queen», Бродяга! Это Queen! Слушай, слушай!       Сириус, который до этого момента рассеянно разглядывал обложку комикса про Человека-паука, поднял голову и прислушался. Мелодия действительно была цепляющей — сложная, многослойная, с каким-то неуловимо театральным оттенком, будто её исполняли не четверо парней из Лондона, а целая труппа бродячих артистов. Голос вокалиста, высокий и чистый, выводил слова, которые Сириус не сразу разобрал, но которые звучали так, будто их автор знал что-то такое, чего не знал никто другой.       — «Она держит Moët et Chandon в своём прелестном будуаре», — процитировал Джеймс, покачивая головой в такт. — Это очень дорогое французское шампанское, между прочим. Я читал в каком-то журнале. Прикинь, какая женщина: у неё в спальне шампанское, она вся такая загадочная, опасная, как я и говорил! Фредди Меркьюри — вообще гений. Он поёт так, будто прожил сто жизней и в каждой был королём.       Сириус кивнул, не вслушиваясь особенно в слова, пока одна строчка не заставила его замереть на месте.       «Пусть едят пирожные», — говорит она, подобно Марии-Антуанетте.       Что-то в этой фразе царапнуло его изнутри — не больно, но настойчиво, как заноза, которую невозможно вытащить, потому что она засела слишком глубоко. Мария-Антуанетта. Пирожные. Почему это казалось таким знакомым? Он стоял посреди магловского магазина, сжимая в руке пластинку KISS, которую так и не поставил на место, а перед глазами вдруг всплыла картинка из далёкого, размытого прошлого.       Балкон. Зимний воздух. Девочка в платье — то ли розовом, то ли голубом, он не помнил точно, — которая сидела напротив него на плетёном диванчике и с совершенно серьёзным видом рассказывала, что её папенька называет её Марией-Антуанеттой. «У меня даже есть платье, точь-в-точь как у неё: нежно-розовое, невероятно пышное, с белоснежными оборками. В нём я чувствую себя настоящей принцессой». А он, Сириус, тогда возмутился — как это она верит в такие глупости? — и выпалил, что королева никогда не говорила про пирожные, что это всё выдумки революционеров. И девчонка надулась на него, а он потом пытался её развеселить.       Как её звали? Он не помнил. Совершенно не помнил — имя стёрлось из памяти, как стираются имена случайных знакомых, с которыми ты провёл всего один вечер и которых больше никогда не встречал. Он помнил только обрывки: звонкий смех, кудрявые волосы (или это ему сейчас казалось, что кудрявые?), балкон, залитый лунным светом, и ощущение, что с ней было легко — легче, чем с кем-либо за весь этот дурацкий раут. Она слушала его, не перебивая, а потом сказала, что он научил её бунтовать. Он тогда рассмеялся и сказал что-то про то, что старшие должны подначивать младших, а она посмотрела на него с таким восхищением, будто он был не девятилетним мальчишкой, а по меньшей мере рыцарем Круглого стола.       А потом они танцевали. Вальс. Он помнил это совершенно отчётливо — как боялся наступить ей на ноги, как она сначала смотрела в пол, а потом подняла глаза, и они были… какого цвета? Он не мог вспомнить. Зелёные? Карие? Голубые? Память сохранила только ощущение: тёплая ладонь в его руке, лёгкий запах вишни (или ему это тоже казалось?), тихая музыка из зала. И его собственное сердце, колотящееся где-то в горле.       Он дал ей какое-то глупое прозвище. Точно дал — он помнил, как она возмущалась, говорила, что её никто так не называет, а он сказал: «Значит, я буду первым». Но само прозвище вылетело из головы напрочь. Может, оно было связано с её именем? А может, с чем-то ещё?..       Сириус тряхнул головой, отгоняя наваждение. Бесполезно. Он не помнил ни имени, ни лица, ни цвета платья. Только обрывки диалогов, тени эмоций и странное, щемящее чувство, что тот вечер на балконе был чем-то важным — чем-то, что он не должен был забыть, но забыл. Впрочем, что тут удивительного? Он вообще своё детство помнил смутно — какие-то отдельные картинки, вырванные из контекста, да и те тускнели с каждым годом. Наверное, эта девчонка давным-давно уехала из Британии — может, из-за войны, которая с каждым месяцем становилась всё ближе. От неё ни слуху, ни духу с тех пор. Может, она вообще не поступила в Хогвартс и учится где-то в другом месте. А может — и эта мысль отчего-то показалась ему самой грустной, — может, она его просто забыла.       — Бродяга! — голос Джеймса вырвал его из размышлений. — Ты меня вообще слушаешь? Я тут распинаюсь про величие Фредди Меркьюри, а ты стоишь с таким лицом, будто призрака увидел!       — Прости, — Сириус моргнул и снова стал собой — тем самым Бродягой, который никогда не задумывался о прошлом дольше, чем на пять секунд. — Заслушался. Песня действительно крутая. Особенно строчка про Марию-Антуанетту. Знаешь, она на самом деле не говорила про пирожные, это всё выдумки революционеров.       — Чего? — Джеймс уставился на него. — Ты откуда знаешь?       — Откуда-то, — Сириус пожал плечами и, прежде чем Джеймс успел задать следующий вопрос, сунул ему в руки пластинку KISS. — Давай уже купим это и пойдём. У нас ещё куча дел. Нужно успеть насладиться свободой, пока меня не хватились и не отправили отряд мракоборцев на поиски сбежавшего наследника.       Джеймс заливисто расхохотался, совершенно не беспокоясь о том, что на них снова начали оборачиваться посетители магазина. Он подхватил несколько пластинок — Queen, Bowie, KISS — и, не переставая болтать, направился к кассе. Сириус шёл следом, слушая вполуха очередную пламенную речь о том, чем Человек-паук отличается от других супергероев («У него нет денег, Бродяга, понимаешь?! Он бедный студент, который живёт с тётей и сам шьёт себе костюм! Он не миллиардер, не бог — он просто парень, у которого куча проблем, но он всё равно делает то, что правильно!») — и думал о том, что это, наверное, и есть счастье. Не то, о котором пишут в книгах и поют в песнях, а простое, настоящее: идти по магловскому магазину с лучшим другом, слушать его бесконечные восторженные монологи и знать, что даже если весь мир будет против тебя, этот человек будет рядом.       Римус и Питер… они были хорошими друзьями. Сириус искренне так считал. Лунатик — умный, рассудительный, с тихой, суховатой иронией, которая иногда пробивалась сквозь его обычную сдержанность. Хвост — забавный, преданный, всегда готовый посмеяться над шуткой, даже если не до конца её понял. Но с ними было по-другому. С ними Сириус был одним из Мародёров — может, самым громким, самым дерзким, но всё же частью компании. А с Джеймсом он был просто собой. Без масок, без притворства, без необходимости что-то доказывать. Они понимали друг друга с полуслова — и в шалостях, и в серьёзных вещах. Когда Сириусу было плохо, Джеймс не задавал лишних вопросов — просто садился рядом, или писал письмо, или придумывал какую-нибудь дурацкую выходку, от которой невозможно было не рассмеяться. А когда Сириусу было хорошо — как сейчас, — Джеймс делал это «хорошо» ещё лучше, просто тем, что был рядом.       Названные братья. Да, именно так. Сириус не верил в кровные узы — его собственная кровь не давала ему ничего, кроме упрёков и разочарований. Но эту связь он выбрал сам. И он знал, что Джеймс выбрал его тоже — не по обязанности, не потому что так положено, а просто потому что так захотел.       — …и ещё у него есть тётя Мэй, она такая милая старушка, вечно переживает за него, — продолжал Джеймс, уже расплачиваясь на кассе и заодно пытаясь втиснуть в пакет всё, что они набрали. — Я тебе про неё тоже комикс пришлю, там есть выпуск, где она чуть не узнала, что он Человек-паук, и это было так смешно и грустно одновременно, ты просто обязан это прочитать!       — Присылай, — ответил Сириус, и, хотя он обращался к Джеймсу, в этих словах было что-то большее, чем просто согласие на очередной комикс. — Всё присылай. Я буду ждать.       Джеймс поднял на него взгляд, поправил очки и улыбнулся — не своей обычной поттеровской ухмылкой, а как-то по-другому, мягче.       — Конечно, Бродяга. Ты же знаешь, что я всегда рядом. Даже когда ты заперт в своём доме.

***

      Вечер наступил незаметно. Солнце, ещё недавно заливавшее магловские улицы золотом, скатилось к горизонту, и небо над Лондоном окрасилось в густые оттенки оранжевого и фиолетового. В витринах зажигались огни, прохожие начинали кутаться в лёгкие плащи, а воздух стал прохладнее — летний день уступал место летнему вечеру, такому же долгому и тёплому, но уже с ноткой приближающейся ночи.       Они стояли у входа в «Дырявый котёл», и Джеймс, порывшись в карманах, извлёк небольшой мешочек с летучим порохом. Он развязал его, прищурился, оценивая содержимое, и протянул другу примерно половину.       — Держи, тут как раз на двоих. Тебе хватит, чтобы добраться до твоей тюрьмы, а мне — до дома. Отец, наверное, уже волнуется. Хотя, зная его, он, скорее всего, просто сидит в гостиной и читает газету, уверенный, что я «гуляю с друзьями и всё в порядке». Но всё равно — пора.       Сириус взял порох. Взвесил его на ладони — лёгкий, почти невесомый, мерцающий в свете уличного фонаря. Его путь домой. Обратно в клетку.       Он не боялся возвращаться. Нет, не боялся. Страх — это для тех, кому есть что терять, а он уже давно перестал считать площадь Гриммо своим домом в том смысле, в каком домом была гриффиндорская башня. Он не боялся ни гнева матери, ни холодного презрения отца, ни нового наказания — к ним он привык, как привыкают к плохой погоде. Но вот желания возвращаться у него не было. Совсем.       Потому что там, в этом мрачном особняке, его не ждали. Он сбежал среди бела дня, вылез через окно по связанным простыням, исчез на много часов. И что? Кто-нибудь заметил? Кто-нибудь искал его? Отправил сову? Поднял тревогу? Даже если и так, он готов был поставить все деньги, которых у него сейчас не было, на то, что матушка просто поджала губы и сказала: «Вернётся, никуда не денется». Или, может быть, они даже не заметили его отсутствия. Может быть, прямо сейчас Вальбурга сидит в гостиной, попивает чай и думает, что её непутевый старший сын тихо-мирно сидит в библиотеке над фамильными архивами, как ему и велели. А Регулус, даже если и знает, то молчит, потому что это в его стиле: ничего не говорить, а потом, при случае, использовать информацию как козырной туз.       И всё же… Несмотря ни на что, это был его дом. Не в смысле уюта и тепла, а в смысле места, куда он должен был вернуться — хотя бы для того, чтобы снова сбежать завтра.       — Я пойду, — сказал он наконец, сжимая порох в кулаке. — Не хочу, но пойду. Надо.       — Если что, — Джеймс хлопнул его по плечу, и в этом коротком жесте было больше поддержки, чем в любых словах, — ты знаешь, где меня найти в любое время. Серьёзно, Бродяга. Если станет совсем невыносимо — присылай сову. Ну, или сам прилетай. У нас всегда найдётся место для тебя. Мама будет только рада. Она тебя обожает, хотя видела только на колдографиях, — он усмехнулся. — Говорит, что ты «очень обаятельный молодой человек с трагическим взглядом». По-моему, она уже считает тебя своим вторым сыном.       — Трагический взгляд, — фыркнул Сириус, но в груди разлилось тепло. — Передай тёте Юфимии, что я польщён. И что её конфеты были лучшим, что случилось со мной за эти каникулы.       — Обязательно передам, особенно про конфеты. Она будет счастлива, что её подарок спас тебя от голодной смерти в застенках Блэков.       Они коротко, но крепко по-мужски обнялись, хлопнув друг друга по спине, а потом Джеймс шагнул в камин, выкрикнул адрес и исчез в зелёной вспышке.       Сириус остался один.       Блэк ещё немного постоял, глядя на то место, где только что был его друг, а потом сжал летучий порох в ладони, шагнул в камин и назвал адрес, который ненавидел всей душой.