Мемуары аристократки

      Зима в поместье Эйвери всегда была холодной, и речь шла вовсе не о погоде. Скорее, о настроении, которое царило в доме, когда отец возвращался из своих деловых поездок.       Маленькая Мира сидела в беседке, кутаясь в меховой плащ из меха ласки — подарок матери на прошлое Рождество, который был ей слегка великоват, но оттого не менее любим. Руки замёрзли так, что кончики пальцев покраснели и потеряли чувствительность, но домой она не хотела. Там, за высокими окнами гостиной, отец снова кричал на мать. Голос у него был низкий, раскатистый, и даже сквозь закрытые двери и расстояние он долетал до беседки обрывками фраз, смысл которых Мира не разбирала, но интонацию чувствовала слишком хорошо. Мать отвечала редко. Тихо. Как всегда.       Мира смахнула рукавом снег с деревянного стола, не заботясь о том, что мех намокает и слипается некрасивыми сосульками. Плевать. Она устроилась на скамейке, поджав под себя ноги, и вытащила из кармана карандаши, которые ещё утром одолжила у Аврелия. Он рисовал красиво — не так, как другие мальчишки, что выводили кривых человечков и утверждали, будто это драконы. У Аврелия выходили настоящие картины: с тенями, с правильными пропорциями, с выражением лиц. Мира не умела так, как он, но старалась.       Она высунула кончик языка, прикусила его зубами и принялась рисовать.       Себя — в центре. Высокую, с прямыми чёрными волосами и прямым взглядом. Она выводила каждую линию старательно, то и дело подтирая неточности замёрзшим мизинцем. Рядом с собой она нарисовала Джеральда — он был выше всех, потому что старший из братьев, и она всегда смотрела на него снизу вверх в прямом смысле. И Аврелия — тот сидел на корточках, потому что вечно копался в земле, разыскивая какие-то камешки или жуков. Она любила их больше всех. Эшли и Маркус были ещё совсем мелкими карапузами, с ними было скучно, а эти двое — её. Особенно Джеральд.       И, конечно, себе она нарисовала корону.       Зачем? Мира и сама не могла бы объяснить. Просто так было правильно. Корона сидела на её голове кривовато, больше похожая на перевёрнутое ведро, чем на королевский венец, но она смотрела на рисунок и чувствовала: так лучше. Так честно.       Снежинки падали на листок одна за другой, и в местах, где они касались бумаги, карандашная линия расплывалась мутными пятнами. Мира хмурилась. Смахивала их. Но они возвращались снова — белые, равнодушные, назойливые. Это раздражало до скрежета зубов. Она прикрывала рисунок ладонью, пока дорисовывала корону, а потом ещё долго сидела, глядя на три фигурки, и думала о том, что когда-нибудь станет кем-то важным. Таким важным, что отец перестанет кричать. А мать — плакать.       Нутрикс появилась бесшумно, как всегда — маленькая, сутулая, с огромными, чуть навыкате глазами, в которых, казалось, навеки застыло выражение тревожной преданности. На ней была наволочка, завязанная узлом на плече, с вышитой вручную монограммой Эйвери — подарок Миры, который она сама же и вышивала, исколов пальцы иголкой, но ни разу не пожаловавшись. Эльфийка мялась у входа в беседку, переступая с ноги на ногу, явно не решаясь подойти ближе без позволения.       — Госпожа Мира, — проговорила она тихо, почти шёпотом, словно боялась, что её услышат даже снежинки, — Нутрикс пришла. Госпожа совсем замёрзла, госпоже нужно вернуться в дом. Там тепло. Нутрикс уже разожгла камин в комнате госпожи, как госпожа любит.       Мира не подняла головы. Она как раз дорисовывала пальцы Аврелию — тот на рисунке держал в руке какой-то камешек, должно быть, очередной дурацкий агат, которые он вечно таскал в карманах. Линия вышла кривой, и Мира, чуть нахмурившись, принялась подтирать её ребром ладони.       — Я не пойду, — ответила она холодно, и голос её прозвучал старше, чем ей было на самом деле. — Пока этот душегуб не успокоится. Или пока мать не ответит ему.       Она помолчала, потом добавила — тише, но с той же ледяной чёткостью, явно передразнивая отцовскую интонацию:       — «Опять твоя дурная флинтовская кровь влияет на моих сыновей». Слышишь? Он опять про это. Как будто мама виновата, что Аврелий вчера разбил вазу. Как будто она виновата вообще во всём.       Нутрикс затрепетала ушами. Она не знала, что ответить, да и не должна была — домовые эльфы не комментируют хозяев, это она усвоила крепко, ещё когда сидела в клетке на магической ярмарке и ждала, пока кто-нибудь, хоть кто-нибудь, её купит. Но Мира не требовала ответа. Она просто рисовала, сжимая карандаш побелевшими от холода пальцами.       — Госпожа простудится, — предприняла Нутрикс вторую попытку, чуть осмелев. — А если госпожа простудится, она не сможет петь. Госпожа ведь хочет петь сегодня вечером?       Мира наконец подняла глаза. Посмотрела на эльфийку долгим, оценивающим взглядом, каким обычно смотрят на провинившихся слуг, а не на тех, кто знает тебя с пяти лет. Но Нутрикс знала, куда бить. Представление. Мира действительно каждый вечер устраивала представление в своей комнате — забиралась на кровать, как на сцену, и пела. Чаще всего — колыбельные, которые слышала от матери, но иногда придумывала что-то своё: трагическое, громкое, с высокими нотами, от которых у Нутрикс звенело в ушах. Зрителей у неё не было. Джеральд иногда заглядывал, но чаще ссылался на дела, Аврелий мог заснуть прямо посреди арии, а младшие не понимали ничего. Только Нутрикс сидела на полу, поджав коленки, и слушала. Всегда до конца.       — Ты обещаешь? — спросила Мира, сузив глаза. — Честно? Не как в прошлый раз, когда ты уснула на третьей песне?       — Нутрикс не спала! Нутрикс просто закрыла глаза, чтобы лучше слышать! — запротестовала эльфийка с таким отчаянием, что Мира почти улыбнулась. Почти.       Она аккуратно сложила рисунок пополам, спрятала карандаши в карман и встала, кутаясь в плащ. Снег скрипнул под сапогами, когда она шагнула к дому.       — Хорошо, — сказала она, проходя мимо Нутрикс и не оборачиваясь. — Но если ты уснёшь, я велю тебе стоять в углу до утра. И не дам ужин.       Они пошли по заснеженной тропинке к дому, и Мира, глядя прямо перед собой, спросила ровным голосом, в котором, впрочем, угадывалась напряжённая, совсем не детская серьёзность:       — О чём он кричал сегодня? Говори всё, Нутрикс. Я хочу знать.       Нутрикс запнулась на полуслове, чуть не споткнувшись о собственную наволочку. Она всегда говорила честно — иначе не умела, да и не смела врать хозяйке, пусть даже та была всего лишь девятилетней девочкой. Но правда давалась ей тяжело, и эльфийка на мгновение сжалась, прежде чем ответить.       — Хозяин узнал, что молодой господин Джеральд и молодой господин Аврелий сегодня подрались, — зашептала она, понизив голос до едва слышного шороха. — Прямо в библиотеке. Хозяин был в ярости. Он сказал, что это позор для рода, что его сыновья ведут себя как магловские уличные мальчишки. А потом… — Нутрикс замялась, теребя край наволочки.       — Потом? — холодно подтолкнула Мира.       — Потом хозяин сказал, что во всём виновата хозяйка. Что её флинтовская кровь портит его сыновей. Что она не умеет воспитывать. Что она… что она делает их слабыми.       Мира не сбилась с шага. Она продолжала идти — спина прямая, подбородок вздёрнут, — но пальцы, сжимавшие край плаща, побелели сильнее прежнего.       — А мама?       Нутрикс всхлипнула, но ответила:       — Хозяйка пыталась спорить. Она сказала, что мальчики просто устали сидеть взаперти, что это нормально — иногда ссориться, что братья всегда мирятся. Она сказала… — эльфийка перевела дыхание, — она сказала: «Ты не можешь винить во всём меня только потому, что я не Эйвери по крови. Я твоя жена. Я родила тебе пятерых детей. Я заслужила хотя бы каплю уважения».       Мира замедлила шаг. Почти остановилась.       — А он?       — Хозяин… — Нутрикс сглотнула, — хозяин рассмеялся ей в лицо. Он сказал: «Уважения? Ты хочешь уважения, Джейн? Так заслужи его. Хотя бы раз в жизни. А если не можешь — я найду себе другую жену, которая сможет родить мне достойных наследников и не портить их своей дрянной кровью. А этих детей я заберу себе. Всех. Ты не увидишь их больше никогда».       Снег скрипел под сапогами. Где-то вдалеке каркнула ворона. Мира стояла неподвижно, и только ресницы чуть дрогнули — единственное, что выдало её.       Мать пыталась. Мать напомнила о своей гордости. Впервые за долгое время она не промолчала, не опустила голову, не ушла в другую комнату, пряча слёзы. Она ответила. И что? И ничего. Отец просто рассмеялся. Потому что у него была сила. Потому что он мог забрать детей. Потому что он — Эйвери, а она — его жена, и её слово не стоило и кната.       Мира медленно повернулась к дому. Там, за высокими окнами, горел свет. Там мать, наверное, уже сидела в своей комнате — молча, как всегда. Терпела. Ради детей. Ради неё.       И тогда в голове девятилетней девочки, стоявшей по колено в снегу, сложились две простые, ясные, как замёрзшее стекло, мысли.       Во-первых, быть матерью — значит быть жертвой. Любить детей, терпеть унижения, глотать оскорбления и всё равно терять их. Во-вторых, она никогда, никогда не станет такой, как мать. Не станет женщиной, которая просит уважения. Она возьмёт его сама.       И Мира шагнула к дому, но не к матери. Она шла туда, где гремел ещё не утихший голос отца. Не из любви к нему — он и её не щадил, никогда не смотрел так, как на Джеральда, никогда не называл «моей гордостью». А из понимания, которое в свои девять лет она усвоила лучше, чем таблицу умножения: в этом доме сила — единственное, что уважают. И мать проиграла, потому что у неё этой силы не было.       А у Миры будет. О, ещё как будет!       Она вошла в дом, и тяжёлая дубовая дверь закрылась за ней с глухим стуком. В прихожей было тепло, пахло воском и сушёными травами, которые домовики развешивали по углам от моли. Нутрикс тотчас подскочила, приняла мокрый плащ, бережно встряхнула его и унесла сушиться, а Мира, оставшись в шерстяном платье, направилась к лестнице.       Она уже поставила ногу на первую ступеньку, когда голос позади окликнул её.       — Мира.       Мать стояла в дверях гостиной. Вид у неё был уставший, под глазами залегли тени, но осанка оставалась прямой — флинтовская порода, которую даже годы брака с Фрэнсисом Эйвери не смогли вытравить до конца.       — Где ты была? — спросила Джейн строго, хотя голос звучал скорее обессиленно, чем сердито.       — На улице, — ответила Мира ровно.       — Иди в свою комнату. Немедленно.       Мира не спорила. Не закатила глаза, не фыркнула, не топнула ногой, как сделала бы ещё пару лет назад. Она просто кивнула и продолжила подъём.       Но внутри что-то сжалось. Будь она чуть младше — надулась бы. Расплакалась бы от несправедливости: мать не обняла её, не прижала к себе, не спросила, не замёрзла ли она. После такой ссоры, после таких слов отца — неужели ей самой не нужно кого-то обнять? Неужели она не понимает, что Мире тоже нужно?       Но Мире было уже девять и она прекрасно понимала: никто ей ни в чем не обязан. Мать не обязана быть ласковой сразу после того, как муж растоптал её достоинство. Мира не обязана ждать объятий, которых не будет. Всё просто. Всё честно.       Она остановилась на середине лестницы, положив ладонь на холодные перила. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы Джейн — не Нутрикс, не братья, а именно мать — просто села рядом, погладил по голове и сказал: «Ты у меня умница». Хотя бы раз. Без повода. Просто так.       Мира обернулась через плечо. Мать всё ещё стояла внизу, глядя куда-то в стену, и лицо у неё было такое, будто она забыла, что Мира вообще была здесь.       И тогда Мира отвернулась и пошла дальше, в свою комнату. Холодную. С камином, который обещала разжечь Нутрикс. Где её ждала сцена из кровати и единственный зритель, который никогда не засыпал. Этого было достаточно.       Этого должно было быть достаточно.       Эйвери шла по коридору второго этажа, где вдоль стен тянулась галерея портретов предков. Все как один — надменные, с тяжёлыми подбородками и холодными глазами, в тёмных мантиях и фамильных перстнях. Эйвери. Гордость рода. Хранители чистой крови. Она обычно проходила мимо не глядя, но сегодня задержалась.       Портрет Фрэнсиса Эйвери висел третьим слева. Пока что безмолвный, безжизненный — просто краска на холсте, потому что отец был ещё жив, а портреты здесь оживали только после смерти. Но художник постарался на славу: отцовский взгляд получился точь-в-точь — тяжёлый, оценивающий, слегка презрительный. Такой же, каким он смотрел на мать сегодня. Такой же, каким он смотрел на неё всегда.       Мира остановилась. Посмотрела прямо в нарисованные глаза. Плюнула.       Смачный плевок приземлился точно на лоб, растёкся некрасивой дорожкой по носу. Она проводила его взглядом, вытерла губы тыльной стороной ладони и пошла дальше как ни в чём не бывало — спина прямая, шаг ровный, будто ничего и не случилось.       На третий этаж она поднималась уже в тишине — только половицы поскрипывали под ногами. Северная часть дома, самая дальняя, самая холодная, принадлежала детям. Комнаты родителей были на втором этаже, и это разделение Миру вполне устраивало: чем дальше от отца, тем спокойнее.       У двери в её комнату, прямо на полу, вытянув ноги, сидели двое. Джеральд и Аврелий. При виде сестры Аврелий дёрнулся, но остался на месте, а Джеральд только поднял голову и коротко кивнул. На его левой щеке горел свежий след — красный, уже начинающий наливаться синевой. Пощёчина.       Мира остановилась, скрестив руки на груди, и обвела их взглядом.       — Чего это вы тут сидите? — спросила она, заранее зная ответ.       — Отец, — коротко бросил Джеральд.       Она всё поняла. Он пытался поговорить с отцом. Вступиться за мать, пока та не видела. Полез в самое пекло, потому что Джеральд всегда лез, куда не надо, — благородный дурак, которому храбрость заменяла мозги. Отец не стал слушать. Ударил. Велел проваливать. Мать не знала.       Аврелий, в отличие от старшего брата, молчать не собирался. Он вскочил на ноги, сжав кулаки, и в его глазах горела обида пополам с яростью, какая бывает только у тех, кого наказали несправедливо.       — Это ты рассказала отцу? — выпалил он, шагнув к сестре. — Что мы подрались? Это ты, да? Кроме тебя никого не было в библиотеке. Никого!       Мира посмотрела на него: на сжатые кулаки, на трясущуюся нижнюю губу. Потом перевела взгляд на Джеральда — тот молчал, но смотрел внимательно. Ждал ответа.       Она могла сказать правду. Могла объяснить, что понятия не имела об их драке, что была на улице и рисовала в беседке. Но правда сейчас была слабостью. А слабость в этом доме не прощали. Если не она, то кто? Кто-то должен был быть виноват. И если Аврелию нужен враг — она ему врага даст.       Только не себя.       — Это был Эшли, — сказала Мира тихо, почти шёпотом, и опустила глаза, как будто ей было неловко. — Я не хотела говорить, но он сам мне признался. Сказал, что вы его не замечаете, что вы вечно вдвоём, а он тоже хочет, чтобы отец считал его мужчиной. Вот и… — Она вздохнула и развела руками: — Я не хотела ябедничать, но раз ты спросил…       Аврелий замер. На лице отразилась буря эмоций: недоверие, обида, злость — теперь уже не на Миру, а на младшего брата, о котором он, если честно, и правда вспоминал редко.       — Эшли? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Мелкий гадёныш, хуже магла!..       Джеральд поднялся с пола, потёр щёку и молча посмотрел на Миру. Что-то в его взгляде мелькнуло — то ли сомнение, то ли понимание, то ли смесь того и другого. Но он ничего не сказал. Только кивнул и положил руку на плечо Аврелия.       — Пойдём, — бросил он младшему. — Разберёмся.       И они пошли в сторону комнаты Эшли, на ходу перебрасываясь обрывками фраз, а Мира осталась стоять у своей двери, провожая их взглядом. Спокойным. Холодным.       Довольным.       В конце концов, в этом не было ничего такого, так ведь? Либо ты бьёшь, либо бьют тебя. Либо твоё слово режет, либо чужое режет тебя. Жизнь такая штука. Отец это знал. Братья ещё не знали, но когда-нибудь поймут. А Мира поняла уже сейчас.       И это делало её сильнее их всех.

***

      Гримёрная Магдалины тонула в полумраке. Единственный источник света — гирлянда из магических свечей вокруг зеркала — отбрасывал на лицо Миры болезненно-жёлтые тени, от которых скулы казались острее, а глаза глубже и злее, чем были на самом деле. Пахло пудрой, застарелым воском и чем-то кислым — может, увядшими цветами, которые она забыла выбросить на прошлой неделе, а может, её собственной кожей, которая последние месяцы источала этот запах всё чаще. Впрочем, какая разница? Всё равно никто не осмелится сказать ей об этом в лицо.       Она сидела перед зеркалом в одном шёлковом халате, накинутом на плечи, и пыталась накраситься.       Пальцы дрожали.       Совсем чуть-чуть — слабый, почти незаметный тремор, но достаточно, чтобы стрелка на левом глазу вышла кривой, с жалким мазком в сторону виска. Мира замерла, уставившись на своё отражение, и внутри неё что-то заклокотало.       Она стёрла стрелку резким, рваным движением. Начала заново. Опять криво.       — Ты издеваешься… — прошептала она сама себе. — Ты просто издеваешься надо мной!..       В дверь требовательно постучали, с той особой театральной фамильярностью, которая подразумевает, что стучащий уже решил, будто имеет на это право.       — Магдалина, дорогая, открой! — голос Аластера Флинча, директора труппы, сочился приторным участием, как дешёвый сироп, которым поливают прокисший десерт. — Мы все тебя ждём. Репетиция через полчаса, а нам ещё нужно обсудить кое-какие моменты.       Мира не шевельнулась.       — И тебе доброго утра, Аластер, — ответила она, не повышая голоса, но так, что каждое слово звенело металлом. — Я пока ещё в состоянии самостоятельно следить за расписанием, представь себе. Иди. Я приду, когда сочту нужным.       Пауза. Сдавленный вздох за дверью.       — Мира, мы должны поговорить о твоей партии. Маэстро считает, что в последнее время ты…       — Я сказала — иди, — отрезала она. — Или мне повторить это по слогам, чтобы твои извилины справились с нагрузкой?       Шаги за дверью удалились. Мира усмехнулась и снова повернулась к зеркалу.       Идиот. Как и все они. Как и каждый, кто думает, будто имеет право указывать ей, как петь, как выглядеть, как жить. Она — Магдалина. Она сделала этот театр. До неё здесь собирали ползала на премьеры, а теперь билеты раскупают за час, и всё потому, что на афише значится её имя. Не его. Не маэстро. Не этих бездарных куриц из кордебалета. Её. Её! И они ещё смеют обсуждать, что она поёт не так?!       Она снова взялась за подводку. Рука дрогнула. Стрелка опять поехала вбок.       Мира швырнула карандаш на столик и замерла, вдавливая пальцы в виски.       Аврелий.       Имя всплыло само. Она запретила себе думать об этом. Запретила чувствовать. Но по ночам, в те серые предрассветные часы, когда даже домовые эльфы спят, оно возвращалось.       Ей всегда плохо спалось — столько, сколько она себя помнила. Раньше это было почти преимуществом: она просыпалась раньше всех, успевала привести себя в порядок, проверить почту, изучить пару глав из трактата по некромантии, пока домашние только-только выползали из постелей. Теперь она просыпалась с ощущением, будто кто-то вынул из неё внутренности и заменил их камнями, которые не давали дышать полной грудью.       Та ночь. Та самая ночь.       Она сидела на полу в своей спальне, перепачканная кровью Аврелия и истерично смеялась, зажимая рот ладонью, дабы никто не услышал. По щекам текли слёзы, а глаза оставались красными, будто их резанули лезвием. Она ненавидела себя в тот момент. Ненавидела свою слабость, свои дрожащие руки, своё бессилие. Она — та, кто всегда всё контролировала, — сидела на полу и не могла остановить этот проклятый смех, рвущийся из груди, как рвота.       А потом она съела его сердце.       Достала — ещё тёплое, влажное, скользкое от крови — и впилась зубами. Оно слегка подрагивало. Внешняя оболочка — плотная, гладкая, покрытая тонким слоем эпикарда, блестящим от сукровицы, — поддалась не сразу. Зубам пришлось поработать. Когда они наконец прорвали внешнюю мембрану, на язык хлынул густой, солёный, металлический вкус. Мышечная ткань была упругой, волокнистой, она пружинила под зубами, словно плохо прожаренный стейк — плотный снаружи, нежный внутри, с прожилками соединительной ткани, которые приходилось пережёвывать дольше. Левый желудочек оказался жёстче правого — стенка толще, мышцы крепче, привыкшие гнать кровь по большому кругу, — а предсердия, наоборот, почти таяли во рту, мягкие и податливые, как перезрелый плод. Каждый укус отдавался слабым электрическим импульсом — остаточная активность нервных волокон, которые ещё не поняли, что команд от мозга больше не поступит. Сердце дёргалось. Сопротивлялось. Умирало во второй раз, но теперь уже у неё во рту.       Ей понравилось.       Она даже записала это в дневнике: «Первым, что достала — сердечко. Такое теплое и липкое. Я не сдержалась и начала поглощать его. А вкус! Вкуснее ничего не пробовала!».       В коридоре снова послышались голоса. Два одинаковых до отвращения тембра — Белла и Стелла, местные сороки, которые, кажется, родились исключительно для того, чтобы тратить свои жалкие жизни на обсуждение её, Миры, персоны.       — Ты видела её вчера? На высокой ноте она сорвалась! Сорвалась, я тебе говорю!       — Я думала, у меня барабанные перепонки лопнут. Говорят, маэстро уже присматривает замену. Наконец-то.       — Давно пора. Сколько можно смотреть на эту старую ворону, которая возомнила себя великой?       Мира медленно повернула голову к двери. Старая ворона. Замена.       Когда-то их зависть питала её. Когда-то она упивалась каждым их косым взглядом, каждым шёпотом за спиной, потому что это значило, что она на вершине. Теперь — ничего. Только раздражение, смешанное с брезгливостью, как если бы под ногами раздавили двух тараканов.       Она плавно, величественно встала и распахнула дверь. Близняшки замерли на полуслове, как две крысы, застигнутые врасплох.       — Девочки, — Мира одарила их улыбкой, от которой у любого нормального человека свело бы скулы. — Какая прелесть, вы всё ещё здесь. Я-то думала, вас давно уволили за профнепригодность, а вы, оказывается, просто прячетесь по углам, как тараканы. Не устали обсуждать тех, кто талантливее вас? Хотя… о чём это я? Других тем для разговора у вас всё равно нет.       Белла открыла рот.       — Закрой, — Мира подняла палец, и близняшка подавилась воздухом. — Ещё одно слово и я лично прослежу, чтобы ваши бездарные голоса звучали в хоре третьеразрядного кабака где-нибудь в Лютном переулке. Вы меня знаете — я слов на ветер не бросаю.       Она улыбнулась ещё шире. Близняшки побледнели, переглянулись и исчезли быстрее, чем она успела моргнуть.       Мира закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, на пол. Грудь тяжело вздымалась. В горле стоял ком. Она сжала зубы и заставила себя дышать ровно — вдох, выдох, вдох, — пока сердце не перестало колотиться где-то в висках.       Монстрами не рождаются.       Ими становятся.       Постепенно, шаг за шагом, с каждым криком отца, с каждым молчанием матери, с каждым убитым братом, чьё сердце потом приходится жрать сырым. Она не родилась такой. Она выковала себя, потому что альтернативой было стать никем. Стать жертвой. Стать… матерью.       Она оттолкнулась от двери, подошла к зеркалу и взяла подводку. Рука больше не дрожала.       Стрелка вышла идеальной.