Свет из бездны

      Сознание возвращалось к нему медленно, как в замедленной съемке. Сначала он почувствовал тепло. Тяжелое, уютное тепло одеяла, нагруженного на него сверху. Потом — мягкость подушки под щекой, не той, в которую он обычно зарывался носом, пропахшей слезами и потом, а чистой, свежей, с едва уловимым запахом… чего-то чужого, но приятного. Лесного мыла, что ли?       Ян заворчал и потянулся, и только тогда до него дошло. Он лежал в кровати. Аккуратно укрытый. А засыпал он на полу, у мольберта, голый и испачканный углем.       Он резко открыл глаза. Студия была залита ярким полуденным светом. Пылинки танцевали в солнечных лучах, падающих из окна. Беспорядок был… упорядочен. Альбомы и книги, разбросанные вчера в творческом экстазе, теперь аккуратно лежали стопками на столе. Краски стояли ровным рядом. Воздух был густым и вкусным, пахло кофе и… яичницей?       Ян сел на кровати, скинув одеяло. На табуретке рядом стояла тарелка с аккуратно выложенной глазуньей, кусок хлеба и кружка с уже остывшим кофе. Рядом лежала записка, сложенная пополам. Крупный, размашистый, уверенный почерк:       "Пришлось открывать магазин. Ешь. Кофе сварил, не знаю, как ты любишь. Вечером зайду, если хочешь."       Он перечитал записку три раза. Каждое слово. Потом прижал ее к груди и повалился назад на подушку, зарывшись в нее лицом. И начал смеяться. Тихо, счастливо, почти истерично. Он катался по кровати, брыкаясь ногами в одеяло, сжимая в кулаке этот клочок бумаги. Его охватил приступ чистого, безудержного, детского счастья. Такого, которого он не знал, кажется, с тех самых пор, как в шестнадцать получил за "Котенка" свой первый чек. Но то было счастье другое — гордое, головокружительное, пьянящее. Это было… теплое. Домашнее. Глубокое.       Он представил себе эту картину: огромный, молчаливый Саша, крадущийся на цыпочках по его квартире, собирающий разбросанные альбомы, застилающий кровать, заботливо переносящий его, спящего, с холодного пола. Готовящий завтрак из того скудного запаса, что был в холодильнике — яйца, хлеб, кофе. Эта нежность, проявленная таким, казалось бы, неуклюжим и сдержанным человеком, тронула его до самого сердца.       Он съел яичницу, чувствуя, как каждый кусочек согревает его изнутри. Выпил кофе — крепкий, почти горький, без сахара. "Мужской" кофе. Ему понравилось.       И тогда, сквозь эйфорию, начал пробиваться легкий, едкий стыд. Он вспомнил вчерашнюю ночь. Свою отчаянную, жадную отдачу. То, как он стонал, выгибался, плакал, требовал. Как он, словно голодный зверек, брал все, ничего не давая взамен. Он упивался ласками Саши, его нежностью, его силой, а сам… а сам даже не подумал о нем. Он кончил быстро, громко, беззастенчиво, а потом свалился с кровати и побежал рисовать, оставив мужчину одного. Какой же он эгоист! Какой неопытный, глупый мальчишка!       Мысль о том, что Саша мог быть разочарован, мог счесть его плохим любовником, заставила его сжаться. Но ведь он не ушел. Он остался. Прибрался. Приготовил завтрак. Написал записку. Значит, простил? Значит, все было не так уж плохо? Эта надежда гнала его с кровати. Он быстро принял душ, смывая с себя следы угля и вчерашнего блаженства, натянул чистейшие джинсы и свой самый яркий, цвета спелого манго, свитер. Он должен был увидеть его. Сейчас же.       Он почти бежал до "Фолианта", не чувствуя под ногами асфальта. Сердце колотилось, как птица в клетке, но это был сладкий, предвкушающий стук.       Толкнув дверь, он замер на пороге. Александр стоял за прилавком, обсуждая что-то по телефону. Он был сосредоточен, деловит, его голос звучал привычно низко и спокойно. Но когда он поднял глаза и увидел Яна, маска спала. Мгновенно и безвозвратно.       Не нужно было слов. Все было написано на его лице. Его уши, видные из-под густых волос, мгновенно залились густым румянцем. Широкие плечи, обычно так уверенно расправленные, слегка ссутулились, словно он пытался стать меньше, спрятаться. А на губах, скрытых бородой, расцвела такая глупая, такая сияющая, такая совершенно не скрываемая улыбка, что у Яна перехватило дыхание. Вся та бесконечная, тщательно скрываемая романтика, что жила внутри этого большого мужчины, выплеснулась наружу и заполнила собой все пространство магазина.       Александр быстро закончил разговор и положил трубку. Воцарилась тишина, напряженная и сладкая.       — Привет, — сдавленно выдавил Ян, подходя к прилавку.       — Привет, — голос Саши был чуть хрипловатым. Он откашлялся. — Ну как?.. Выжил?       — Спасибо за завтрак, — сказал Ян, глядя ему прямо в глаза. Он видел, как взгляд Саши уплывает в сторону, как ему неловко, но он не может не смотреть назад. — И… за все.       — Пустяки, — отмахнулся Саша, делая вид, что перекладывает какие-то бумаги. — Не мог же я тебя на полу оставить.       Ян медленно, давая тому время отодвинуться, протянул руку через прилавок и взял его ладонь. Та была большой, теплой, с шершавой кожей. Он начал мягко гладить ее большим пальцем, проводя по линиям жизни, по выпуклым костяшкам. Саша замер, перестав делать вид, что занят. Его пальцы слабо дрогнули, а потом сомкнулись вокруг пальцев Яна, отвечая на прикосновение.       Они стояли так несколько секунд, молча, в лучах послеобеденного солнца, пробивавшихся сквозь пыльное окно. Для Яна это было самым сильным наркотиком. Гораздо сильнее вчерашнего экстаза. Это тихое, взаимное прикосновение, этот безмолвный диалог. Он млел, растворялся, парил где-то под потолком.       — Как насчет выходных? — прошептал он, не отпуская его руку. — Может, куда-нибудь… Сходим? В кино? Или просто погулять?       — Давай, — так же тихо ответил Саша. Его большой палец теперь тоже гладил кожу Яна. — Только, наверное, не в кино. Я там… засыпаю. А погулять… да, я люблю.       Они улыбнулись друг другу, и это было идеально. Но вдруг Саша нахмурился, словно что-то вспомнив. Его выражение лица стало серьезным, задумчивым.       — Ян… Почему гора? — спросил он неожиданно.       Ян моргнул, не понимая.       —Гора? Какая гора?       Вместо ответа Саша высвободил свою руку, достал из кармана телефон, несколько секунд искал что-то и протянул ему. На экране была фотография. Сделанная с того самого ракурса, с которого он засыпал. Вид из-за мольберта. На первом плане — краешек холста. А на нем…       Ян замер.       Он почти не помнил, что рисовал. Помнил только яростный порыв, необходимость выплеснуть на холст все, что бушевало внутри. И вот оно.       Это была гора. Не конкретная, а скорее, образ. Она была высечена из бумаги углем резкими, уверенными штрихами. Мощная, величественная, несокрушимая. Она тянулась ввысь, занимая почти все пространство холста, доминируя, подавляя. Но в ее очертаниях угадывалась не грубая сила, а какая-то древняя, спокойная мудрость. Она была надежной. А вдали, из-за ее подножия, выглядывало солнце. Не яркое, не палящее, а маленькое, далекое, но несущее тепло. Его лучи, такие же легкие, едва заметные штрихи, лишь слегка золотили черно-серую массу горы, не в силах ее осветить, но отчего-то делая ее… живой.       Это был портрет Саши. Не его внешности, а его сути. Его характера. Его монументальной стойкости, за которой скрывалась та самая, нежная и романтичная душа. Это был портрет его фигуры — массивной, но в линиях угадывалась странная, почти женственная мягкость очертаний. Это был контраст. Контраст человека. Контраст линий, серого угля и белизны холста. Это была не просто картина. Это был шедевр. Первый за долгие месяцы. И он родился здесь, из него, из них.       Ян смотрел на фотографию, и у него перехватило дыхание. Он и не подозревал, что смог это выразить.       — Это… я вчера, — пробормотал он, возвращая телефон.       — Я знаю, — Саша все так же серьезно смотрел на него. Его смущение куда-то ушло. Взгляд стал пронзительным, глубоким. — Почему гора? Ты… ты так меня видишь?       Ян почувствовал, как снова краснеет. Он боялся, что Саша увидит в этом какую-то насмешку, намек на его полноту.       —Нет! То есть да, но не в смысле… размера. Ты просто… — он искал слова, тыча пальцем в экран. — Ты вот. Стойкий. Надежный. Как скала. На тебя можно опереться. А внутри… — он тронул изображение солнца, — внутри у тебя вот это. Теплое. Светлое. Которое ты прячешь.       Он замолчал, боясь смотреть на Сашу. Что, если он не понял? Что, если обиделся?       Но последовала не обида. Последовала тишина. Глубокая, полная смысла. Потом Саша медленно, очень медленно положил телефон на стойку. Он обошел прилавок и остановился прямо перед Яном, заслонив собой весь мир.       — Никто никогда… — он начал и голос его сорвался. Он кашлянул, сглотнул. — Никто никогда так меня не видел.       Он протянул руку и коснулся пальцами виска Яна. Легко, почти невесомо. В его серых глазах стояло что-то новое, незнакомое — потрясение, благодарность и какая-то бездонная, щемящая нежность.       В этот момент Ян понял. Он нарисовал не просто картину. Он подарил Саше его самого. Того, кем он всегда был внутри, но кого никто, возможно, он сам, не мог разглядеть под слоем молчаливости, книжной пыли и собственных комплексов.       И этот подарок был дороже любой похвалы, любого признания, любого секса. Это было начало. Настоящее начало. Для них обоих.