Свет из бездны

      Их вечера в 'Фолианте" стали ритуалом, священнодействием. Теперь Александр не просто заваривал чай — он приносил из задней комнаты два плюшка с маком, купленные по дороге на работу, или делился куском домашнего пирога, который ему завернула "одна постоянная читательница, бабушка Лида". Ян, чей аппетит до этого был птичьим, теперь с удивлением обнаруживал, что съедает все до крошки, подкрепляемый не столько едой, сколько теплой, непринужденной атмосферой.       Они говорили. Говорили обо всем на свете. Искусство перестало быть главной темой, стало мостом к чему-то более личному, более важному.       Как-то раз, разглядывая гравюры Гойи, Ян неожиданно произнес:       —Знаешь, я ведь тоже когда-то был богатым.       Александр поднял на него взгляд из-за кружки, но промолчал, давая тому говорить.       — В шестнадцать. Продал одну картину. — Ян говорил тихо, глядя куда-то вглубь стеллажей, словно разговаривая сам с собой. — "Котенок на улице". Глупая, наивная работа. Замерзший котенок, а перед ним — тарелка с одной обглоданной рыбьей головой. Ждал подачки. Все так нахваливали: "Какой социальный посыл! Какая глубина!" А я просто нарисовал то, что видел из окна родительской квартиры.       Он горько усмехнулся.       —И вот приходят эти… люди в дорогих пальто. Из Москвы. Начался аукцион. Я сижу, глаза по пять копеек, и не понимаю, что происходит. Они смотрят не на картину, а друг на друга, на своих конкурентов. В итоге один заплатил пять миллионов. Мне. Шестнадцатилетнему пацану. Пять миллионов. Это были безумные деньги.       Он замолчал, сжимая и разжимая пальцы.       —И все пошло под откос. Эти деньги все испортили. Однокурсники смотрели искоса — то ли с завистью, то ли с презрением. Преподаватели ждали, что я взорву арт-мир еще раз. А я… а я не мог. Каждая новая линия на холсте казалась убогой по сравнению с той, первой, на которую кто-то положил пять лимонов. Я чувствовал себя обманщиком. И тогда я нашел другой способ… расслабляться. Проще, быстрее. И гораздо разрушительнее.       Он не смотрел на Сашу, боясь увидеть там жалость или осуждение. Но тот просто сидел, слушая, его большое тело было неподвижно, а в глазах стояло не осуждение, а понимание.       — Деньги — странная штука, — наконец сказал Саша. Его голос был тихим, глухим. — Они не меняют людей. Они сдирают кожу. И становится видно, кто кто. Ты оказался хрупким. А я… я оказался слабым.       Ян поднял на него глаза.       —Ты? Слабым?       Саша тяжело вздохнул и отодвинул от себя тарелку с недоеденным пирогом. Этот жест был настолько красноречивым, что Ян все понял.       — После развода… — Саша начал и замялся, глядя на свои руки. — Это была не громкая история. Тихая, глупая. Просто кончилось. А я… я не знал, что с этим делать. Как жить дальше. И я начал есть. Не от голода. От пустоты. Казалось, если заполнить желудок, то и внутри станет не так одиноко. Я набрал… ну, ты видишь сколько. Перестал узнавать себя в зеркале. Работа в типографии стала невыносимой. И тогда я на последние деньги, да еще и в кредит, купил эту развалюху и все, что в ней было. Сделал себе убежище. Где можно спрятаться. От всех. И от себя самого.       Он говорил это без саможаления, просто констатируя факты. И в этом не было слабости. Была огромная сила — сила признать свое падение и найти в себе силы построить ковчег посреди потопа.       Ян смотрел на него, и его сердце сжималось от странной, щемящей нежности. Он не видел в этой полноте недостатка. Он видел в ней историю. Шрамы от битвы с жизнью. Это делало Сашу не уродливым, а настоящим, живым, осязаемым. Его монументальность теперь имела объяснение — это была броня, которую тот нарастил, чтобы защитить свое раненое, романтичное сердце. И эта мысль вызывала в Яне не жалость, а острое, почти болезненное желание заботиться о нем. Затащить во все рестораны города, кормить самыми вкусными блюдами, просто чтобы видеть, как он улыбается от удовольствия.       — Пойдем поужинаем? — вдруг предложил он. — Сегодня. В какое-нибудь классное место.       Саша смущенно покраснел и отмахнулся, как всегда.       —Что ты. Мне еще дела тут. Да и… — он потрогал свой живот, — не моя это атмосфера.       Ян не стал настаивать. Он понимал. Стены рушились, но не до конца.       Но в признании Саши была и другая сторона. Он смотрел на Яна и видел не объект для спасения, не несчастного гения, нуждающегося в опеке. Он видел родственную душу. Такую же травмированную, прошедшую через свое падение, нашедшую свой, пусть и кривой, путь к спасению. И в этом знании рождалась новая, безумная надежда.       Как-то вечером, когда они разговаривали о никому не нужных книгах, Саша вдруг сказал, глядя в окно на темнеющее небо:       —Знаешь, я иногда читаю дурацкие романы. Не те, что для ума, а те, что… для сердца. Где все не как в жизни. Где встречаются два одиноких человека и у них… получается. Как в сказке. Свидания при свечах, прогулки под луной, вся эта… романтика. — Он произнес это слово с такой стыдливой нежностью, что у Яна перехватило дыхание. — Глупо, да? В моем-то возрасте. После всего. Но… я бы хотел это испытать. Хотя бы раз.       Он посмотрел на Яна, и в его глазах стояла такая незащищенная, такая детская мольба, что Ян почувствовал, как что-то переворачивается у него внутри.       — Мы это испытаем, — сказал он твердо, без тени сомнения или иронии. — Я тебе обещаю. Все будет. И свечи, и луна, и вся романтика на свете.       Саша улыбнулся своей тихой, сокровенной улыбкой, и Ян понял, что только что дал самое важное обещание в своей жизни.       Это принятие, эта вера в него со стороны такого сильного человека творила чудеса. Впервые за долгие годы Ян почувствовал, что он не "испорченный гений", не "подававший надежды алкоголик", а просто человек. Которому можно ошибаться. Которого можно принимать со всеми его шрамами и трещинами.       Он снова начал учиться. Сначала из-под палки, потому что хвосты по учебе грозились превратиться в настоящего монстра. Он приносил книги в " Фолиант" и сидел за тем самым столиком, пока Саша работал, изредка бросая на него взгляд и кивая в знак одобрения.       А потом он снова взял в руки кисть. Сначала для учебных эскизов. Потом — для себя. Он не пытался повторить "Гору". Он просто рисовал. Углем, пастелью, карандашом. И на каждом листе, в каждом наброске угадывались очертания Саши. Не его портрет, а его суть. Он рисовал реку — широкую, спокойную, несущую в себе скрытую силу. Он рисовал старое дерево с мощными корнями и раскидистой кроной — надежное, дающее тень и покой. Он рисовал ночное небо, и звезды на нем складывались в знакомые, добрые глаза. Он выражал его через образы, через метафоры, через плавные, мягкие линии, которые сами ложились на бумагу.       Он творил. И впервые за долгое время этот процесс не был мучительным. Он был целительным.       Однажды, под вечер, когда Ян собирался уходить, Саша, перекладывая стопку книг, не глядя на него, произнес:       —У меня дома библиотека побольше, чем здесь. Редкие издания, которые я не рискую выставлять на продажу.       Ян замер у двери, затаив дыхание.       Саша помолчал, все так же делая вид, что занят.       —Может, захочешь посмотреть? В субботу. Если ты… свободен.       Это прозвучало так же естественно и в то же время так же значимо, как если бы он предложил руку и сердце. Приглашение в свое личное пространство, в свое последнее убежище. Высший акт доверия.       Ян почувствовал, как по его лицу расплывается медленная, счастливая улыбка.       —Свободен, — сказал он. — Конечно, свободен.       Дверь магазина закрылась за ним, оставив Александра одного среди его книг. Тот стоял, улыбаясь в пустоту, и его большое, "слабое" тело было наполнено легким, почти невесомым чувством предвкушения чего-то нового, чего-то очень важного.