Свет из бездны

      Два месяца. Шестьдесят дней тихого ада. Саша держался с упрямством скалы, которую медленно, но верно разъедает ядовитый прибой. Он терпел. Молча, почти стоически. Его любовь к Яну была не страстным порывом, а глубоким, фундаментальным чувством, похожим на преданность дому или вековому дереву. И как дерево, готовое выстоять в бурю, он гнулся под шквалом, но не ломался, веря, что ураган когда-нибудь стихнет.       Но праздник в душе Яна, начавшийся в новогоднюю ночь, так и не закончился. Он плавно, почти незаметно перетек в будничный, серый запой. Сначала — бокал вина, чтобы "взбодриться" с утра. Потом — второй, чтобы "продолжить вдохновение". Затем в его лексиконе и на его полках появилась водка — дешевая, эффективная, без претензий на гастрономичность. А дальше — все поплыло в знакомом, отупляющем тумане.       Он рисовал все меньше. Энергии, которую алкоголь давал на первых порах, хватало ненадолго; за подъемом следовала жестокая апатия. На пары он и вовсе забил. Преподаватели, сначала воодушевленные его возвращением, снова начали качать головами, разводя руками. Мир Яна сузился до размеров бутылки и четырех стен — то сашиной квартиры, то его собственной студии. Он пил, думал запутанными, обрывистыми мыслями и иногда, сквозь пелену, пытался рисовать. Получались уродливые, нервные скетчи, полные агрессии и саморазрушения.       Первой жертвой падения стала их близость. Она, такая хрупкая, испарилась. Однажды ночью, когда Ян потянулся к Саше с пьяным, навязчивым желанием, тот мягко, но твердо отвел его руку.       —Ян, нет, — тихо сказал он в темноте.       Его голос прозвучал глухо, словно из другой комнаты.       —Почему? — обиженно прошептал Ян, пытаясь прильнуть к его теплому, массивному телу.       — Ты меня не хочешь?       —Я хочу тебя трезвым, — последовал тихий, но неумолимый ответ. — Для меня это… это что-то священное.       Ян откатился на край кровати, уязвленный до глубины души. Это "священное" прозвучало для него как приговор. Как подтверждение его собственной нечистоты, ущербности.       Началась изнурительная война манипуляций. Бутылки, купленные Яном, стали таинственным образом исчезать. Саша прятал их с ловкостью вора, находя все новые и новые тайники: за книгами в самом дальнем шкафу, в мусорном ведре под мешками, на антресолях, куда не мог дотянуться даже он сам. Он перестал пить вместе с ним, отказываясь даже от символического бокала. Он абстрагировался, уходя в себя, в книги, в молчание, которое злило Яна больше любых упреков.       И он заводил разговоры. Тяжелые, неудобные, которые Ян ненавидел.       —Ян, послушай, — Саша садился рядом с ним на диван, когда тот был более-менее вменяем. Его голос был спокоен, но в глазах стояла неподдельная боль. — Я читал… Есть такие специалисты, психологи. Они помогают разобраться с такими… вещами.       —С какими вещами? — тут же огрызался Ян, отворачиваясь.       —С зависимостью. С болью, которая к ней приводит. Я думаю… Мне кажется, это есть в каждом из нас. И мне тоже есть над чем работать. Может, нам стоит… сходить вместе? Или хотя бы начать с кем-то одним?       — Ты хочешь сказать, что я псих? — голос Яна срывался на высокую, истеричную ноту. — Что мне нужен доктор? Или ты себя ко мне записал в няньки? Хватит уже! Я справлюсь сам! Мне не нужны твои тюремщицкие советы!       Давление шло и с другой стороны. Звонила мать. Ее голос в трубке был шипящим, полным деловой хватки и скрытого упрека.       —Ян, выставка! Ты забыл? Эти картины по Гёте — они гениальны! Их уже десять, целая серия! Их нужно оформлять, продвигать! Это же деньги, Ян! Настоящие деньги! Ты не можешь сейчас все бросить!       Саша, случайно услышав один из таких разговоров, сжал кулаки. Он боялся этих денег, как огня. Он знал, знал наверняка, куда они уйдут. Не на новую мастерскую, не на жизнь, не на лечение. Они растворятся в горле Яна, превратятся в пустые бутылки и горькое похмелье.       Напряжение росло, как снежный ком, катящийся с горы. Каждый день приносил новые уколы, новые обиды. Саша молча убирал рвоту с ковра. Молча проветривал квартиру от перегара. Молча оттирал со стола пролитое вино. Его молчание было криком, который Ян отказывался слышать.       И вот настал тот вечер, который все решил.       Саша вернулся с работы уставшим, но с привычной, слабой надеждой, что сегодня всë будет лучше. Он запер "Фолиант", купил по дороге свежего хлеба. Он поднялся в квартиру, вставил ключ в замок и почувствовал что-то неладное. Тишина была слишком гнетущей.       В прихожей пахло водкой. Резко, густо.       Сердце Саши упало. Он зашел в гостиную. Ян сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Рядом валялась пустая бутылка. Он был пьян в стельку, его глаза были мутными, стеклянными, лицо — серым и одутловатым.       Увидев Сашу, Ян слабо, пьяно улыбнулся.       —Саш… — он протянул к нему руку, движения его были размашистыми и неуклюжими. — Пришел… мой якорь… мой… яблоко…       Он попытался подняться, пошатнулся и почти упал на Сашу, обвивая его шею липкими, немощными руками. От него несло перегаром и потом. Он пытался прижаться губами к его щеке, его шее, тянул к спальне, бормоча что-то невнятное о том, как соскучился.       Саша замер. Его тело напряглось, стало каменным. Он почувствовал не желание, а острую, физическую жалость и брезгливость. Он аккуратно, но неумолимо высвободился из его объятий.       —Нет, Ян. Ты пьян. Иди, проспись.       Это было последней каплей. Все обиды, вся ярость, все накопленные за два месяца унижения вырвались наружу. Глаза Яна прояснились на секунду, в них вспыхнул чистый, ничем не разбавленный гнев.       —Опять?! — закричал он, и его голос сорвался в неприятный, визгливый фальцет. — Опять нет?! Ты вообще меня хочешь?! Или я тебе только как картинка нужен, которую можно созерцать?! Ты что, остыл ко мне, жирный увалень?!       Саша отшатнулся, словно от пощечины. Его собственное терпение, выстраданное, выношенное, лопнуло.       —Перестань! — его бас, впервые за все время их знакомства, громыхнул по квартире, заставив дребезжать стекла в серванте. — Прекрати это немедленно! Ты несешь чушь! Ты пьян, ты не понимаешь, что говоришь!       — Я все понимаю! — вопил Ян. — Я понимаю, что ты ко мне больше не прикасаешься! Что я тебе противен! Ты своей ложной святостью меня губишь! Ты не даешь мне дышать! Ты убиваешь во мне художника! Ему нужна нежность, а не твои монашеские обеты!       — Художнику нужна трезвая голова! — парировал Саша, его лицо побагровело. — А тебе уже два месяца как на нее плевать! Ты не художник, ты — алкоголик, который когда-то умел рисовать! И пока ты не примешь это, не будет ни искусства, ни нежности, ничего!       Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и смертельные. Ян замер, смотря на него с ненавистью. А потом он сказал. Тише, но так ядовито, что каждое слово впивалось в Сашу, как отравленная игла.       —А ты кто такой, чтобы меня судить? А? Бесполезный жирдяй! Ты чего в жизни добился-то? Купил себе лавку старых книжек в кредит и сидишь в ней, как улитка в раковине! Ты думаешь, твое мнение что-то значит? Я — гений! Меня признают! А ты — никто! Просто толстый, скучный букинист, который боится жизни! И который сейчас губит единственного человека, который его хоть как-то полюбил!       Он выкринул это с такой уверенностью, с таким презрением, что у Саши перехватило дыхание. Он отступил на шаг, будто от физического удара в солнечное сплетение. Все его комплексы, вся его неуверенность в себе, которую он так тщательно скрывал за маской молчаливой силы, были вытащены на свет и растоптаны самым дорогим ему человеком.       Он посмотрел на Яна. Долгим, тяжелым, совершенно пустым взглядом. Гнев в нем погас, сменившись ледяным, абсолютным спокойствием отчаяния.       —Уходи, — тихо сказал Саша. Его голос был глухим, безжизненным. — Собирай свои вещи и уходи. Сейчас же.       Ян, опьяненный собственной яростью, сначала не понял.       —Что?       —Я сказал, уходи. — Саша не повышал голоса, но в его тишине была такая непререкаемая сила, что Ян съежился.       — Нам нечего больше говорить. Ты перешел черту, которую нельзя было переходить. Никогда.       Он развернулся и ушел в спальню, закрыв за собой дверь. Он не хлопнул ею. Он закрыл ее тихо, окончательно, как закрывают крышку гроба.       Ян еще минут десять стоял посреди гостиной, пока пьяный туман не начал медленно рассеиваться, сменяясь ужасающим, ледяным похмельем души. Он понял, что только что сделал. Он попытался постучать в дверь, что-то пробормотать, извиниться, но из-за двери не доносилось ни звука.       Тогда, пошатываясь, собрав свои разбросанные по квартире кисти, краски и несколько вещей, он покинул квартиру. Дверь захлопнулась за ним с глухим, финальным щелчком.       В тишине Саша сидел на кровати, не двигаясь, и смотрел в одну точку. А потом он поднес к лицу ладони — огромные, сильные, рабочие руки — и тихо, беззвучно заплакал.