Свет из бездны

      Жизнь Яна плыла, как густой, ядовитый, беспросветный туман, застилающий глаза, закладывающий уши ватой, разъедающий разум. Он погрузился в него с головой, как в теплое, болотистое омут, где не было ни времени, ни боли, ни стыда — лишь густое, обволакивающее забытье, прерываемое редкими вспышками мучительного, слишком острого осознания реальности. Время потеряло свою линейность, расползлось на клочки липких, похмельных дней и беспробудных, кошмарных ночей, переплетенных в один бесконечный, дурно пахнущий клубок.       Картины продались. Это произошло где-то на самой периферии его угасающего сознания, как событие из чужой, давно прочитанной и забытой книги. Не с тем оглушительным, ослепляющим успехом, что "Котенок" — неистовый, ослепительный, свалившийся на него в юности, как удар судьбы, — но солидно, основательно. Целых десять миллионов. Сумма, о которой большинство его сокурсников могли лишь робко мечтать в самых смелых фантазиях. Пять из них он покорно, почти машинально, не глядя, перевел на счет матери. Он даже не спорил, не пытался оставить себе, не ощущал привычного укуса обиды. Ему было все равно. Деньги стали для него чистой абстракцией, мертвыми цифрами на экране телефона, не имеющими ни малейшего отношения к его реальности. Единственной реальностью, осязаемой и настоящей, была только цена бутылки, ее объем и градус.       Это возвращение в лоно "перспективных молодых художников" случилось в его единственный за несколько месяцев трезвый день. Мать устроила все сама — договорилась, привезла, одела его в новый, модный, жутко неудобный костюм, который впивался в его исхудавшее тело, словно чужой, враждебный панцирь. На аукционе он стоял, как манекен, вкопанный в пол, улыбаясь стеклянной, заученной до автоматизма улыбкой, в то время как внутри все кричало, рвалось на свободу и требовало дозы. Мать рыдала, сжимая его локоть так, что потом остались сине-желтые следы ее пальцев, лепетала что-то про светлое будущее, про блестящий переезд в столицу, про новые, еще более грандиозные работы, которые вот-вот явят миру его гений. А Ян лишь считал секунды, минуты, мучительные часы, отделявшие его от желанного, спасительного уединения в своей студии. Он не слышал аплодисментов, не видел восхищенных или оценивающих взглядов. Он видел только длинную, извилистую дорогу до ближайшего магазина, мерцающую в его сознании, как мираж в пустыне.       Он не взял академ. Он даже не вспомнил о его существовании. Учеба, университет, преподаватели, некогда казавшиеся важными, — все это бесследно кануло в тот самый густой туман, как корабль во время жестокого шторма. С февраля он больше не переступал порог университета. Его мир сузился до точки. До двери его логова.       Выйдя с аукциона, с призрачным чеком на пять миллионов на карте, он пошел не домой. Он свернул в первое же "Красное и белое". Он не покупал бутылки. Он закупался, как перед долгой осадой. Ящиками. Красного вина, тяжелого и дубового, белого, кислого и освежающего, водки, дешевой и обжигающей, виски, пахнущего дымом и показной роскошью — всего, что попадалось на глаза, без разбора. Словно готовился не к очередному запою, а к апокалипсису, к концу света, где алкоголь станет единственной валютой и утешением.        —Поможете донести? — его голос прозвучал хрипло, чуждо и неожиданно громко в тишине магазина. Молодой сотрудник,бледный юноша с прыщами на лице и пустыми глазами, с немой испуганной брезгливостью помог ему загрузить это смертоносное богатство в багажник такси. Ян мельком увидел свое отражение в запотевшей витрине — осунувшееся, землисто-серое лицо, потухшие, глубоко провалившиеся глаза, дорогой костюм, бесформенно висящий на его резко похудевших, ссутулившихся плечах. Он был похож на жалкую, страшную пародию на самого себя, на того яркого, дерзкого художника с кольцами на пальцах.       И он заперся. Дверь его студии захлопнулась, щелкнул замок, задвинулась защелка, и весь внешний мир окончательно исчез. Пространство сузилось до этих четырех стен, заваленных горками пустых бутылок, как стогами сена, смятыми пачками сигарет, тюбиками от краски и незаконченными холстами, смотрящими на него с немым укором. Он пил. Системно, методично, безостановочно, как запрограммированный механизм самоуничтожения. На завтрак — стакан водки, чтобы "поправиться", заглушить адскую тревогу, сковывающую внутренности. На обед — вино, для "настроения", для иллюзии какого-то подобия жизни. На ужин — все, что под руку подвернется, чтобы окончательно забыться, провалиться в небытие. Он почти не ел. Еда казалась ему пресной, ненужной, мешающей главному — химическому горению внутри, которое одно только и давало призрачное ощущение тепла и жизни, пусть и такой уродливой.       Он звонил Саше. Каждый день. Каждое утро, едва открывая залипшие, воспаленные глаза, и каждый вечер, перед тем как окончательно провалиться в алкогольный небытийный сон. Он набирал тот знакомый, вбитый в мышечную память номер, прижимая трубку к уху так, что кость начинала ныть, затаив дыхание, вслушиваясь в тишину. В ответ — только короткие, ровные, безжалостные гудки. Монотонные, как стук метронома, отсчитывающего время его агонии. Его номер был в черном списке. Это осознание било больнее, чем любое похмелье, любая пьяная драка, любой провал в памяти. Он с болезненной четкостью представлял себе Сашу, его молчаливое, твердое, непроницаемое лицо, его большой, уверенный палец, нажимающий на кнопку "заблокировать абонента" на экране телефона. От этой простой, бытовой картины его охватывала такая волна отчаяния, что хотелось выть, биться головой о стену.       Однажды он собрал всю свою волю, всю оставшуюся в нем крупицу чего-то человеческого, и продержался почти сутки. Выпил литр рассола, заставил себя проглотить кусок черствого хлеба, мучаясь от тошноты и внутренней дрожи. Решил — дойду. Во что бы то ни стало. Дойду до "Фолианта", упаду перед ним на колени на холодный асфальт, буду умолять, буду целовать его руки, буду клясться, что завяжет, что исправится, что станет лучше. Он вышел на улицу. Был март, снег таял, обнажая черные проплешины земли, превращая тротуары в хлюпающую, грязную, серую кашу. Он шел, спотыкаясь о невидимые неровности, вдыхая влажный, холодный, обжигающий легкие воздух, и ему казалось, что трезвость — это физическая боль, всепроникающая, невыносимая боль в каждой клетке, каждом нерве. Каждый звук — гул машин, чей-то смех — бил по барабанным перепонкам, каждый луч света резал глаза. Он дошел до середины пути, до маленького, грязного круглосуточного ларька, мерцающего неоновым светом, как маяк забвения. И его воля, такая хрупкая, сломалась. Он не выдержал. Купил бутылку самого дешевого пива. Выпил ее залпом, стоя у замызганной стены, почувствовав, как знакомое, предательское тепло разливается по жилам, смывая боль, страх, стыд, саму необходимость что-то решать и куда-то идти. И тогда он просто рухнул прямо в грязь, на мокрый, холодный асфальт, прислонился спиной к граффитированной стене, заклеенной афишами, и зарыдал. Он плакал тихо, безнадежно, беззвучно, ощущая всю бездонную глубину своей никчемности, своей слабости, своего окончательного и бесповоротного падения. Он не мог дойти. Не мог. Алкоголь был сильнее. Сильнее его любви. Сильнее его самого.       А еще он рисовал. В те редкие, болезненные просветы, в те короткие моменты, когда сознание ненадолго возвращалось к нему, как милость или как особо изощренная пытка, он на четвереньках, качаясь, подползал к прислоненному к стене холсту. Но это было не то рисование, что раньше, полное огня, страсти и поиска. Это был ритуал. Наваждение. Акт самоистязания и единственное доступное ему покаяние. Он не пользовался кистями. Они валялись где-то в углу, высохшие, склеенные застывшей краской. Он выдавливал на палитру — а потом прямо на пол — целые тюбики красной краски: алой, карминной, киновари, марса — и опускал в нее пальцы. Длинные, тонкие, изящные пальцы, украшенные некогда серебряными кольцами — символами его мимолетного богатства и бунта, — а теперь покрытые засохшей, многослойной, потрескавшейся коркой краски, грязи и чего-то еще.       Он водил ими по грубому холсту, слабо, почти бессильно, но с фанатичной точностью выводя формы, строя блики и тени, смешивая цвета прямо на поверхности. Он работал над этой одной-единственной картиной, казалось, бесконечно. День, неделю, месяц — время потеряло всякий смысл, растворилось в мареве алкоголя. Он наносил мазок за мазком, деталь за деталью, впадая в транс, забываясь, просыпаясь и снова погружаясь в этот кроваво-красный, пульсирующий мир, который был единственным, что осталось от его реальности.       Яблоко. Одно-единственное яблоко во всей вселенной. Красное, сочное, до неприличия живое, почти осязаемое. Неидеальное, чуть помятое с боку, слишком крупное, давящее своей грубой, первозданной материальностью. И с большой, черной, зияющей, как открытая рана, дыркой справа. Дыркой, в которую так и хотелось засунуть палец, чтобы узнать, что там, внутри, за этой совершенной, обманчивой, соблазнительной поверхностью. Оно было настоящим. Сладким. Горьким. И бесконечно, космически одиноким на огромном, пустом, белом холсте.       Когда он поставил последнюю точку — легкое, почти невесомое касание подушечкой указательного пальца, создавшее крошечный, слепящий блик, — он отполз и несколько минут просто сидел на кортах, запрокинув голову, и смотрел.       Потом, движимый внезапным, неудержимым, иррациональным порывом, он подполз снова и аккуратно, почти нежно, с благоговением, лизнул свежую, еще влажную краску в самом выпуклом месте плода. Язык мгновенно наполнился горьким, химическим, отвратительным вкусом, но его воспаленному, измученному сознанию почудилось что-то иное. Сладковатая, зернистая мякоть. Терпкая кислота кожицы. И что-то еще… что-то глубокое, крепкое, мужское, пахнущее старыми книгами, кожей, покоем и безопасностью. Вкус Саши. Вкус потерянного рая. Вкус дома, которого больше не существовало.       Он откинулся назад, на спину, раскинув руки, как распятый. Он лежал на липком, грязном полу среди моря пустых бутылок, окурков и тюбиков, а вокруг него, по стенам, стояли, опираясь на мольберты и просто прислоненные, пять картин. Его иконостас. Его единственные немые свидетели и судьи. Его скрижали.       Яблоко. Искушение. Начало всего. Первый пьяный комплимент, брошенный когда-то в тишине букинистического магазина. Символ соблазна и начала конца.       Гора с восходящим вдали солнцем.Сила. Тишина. Недостижимая надежда и обещание тепла, которое он сам же и похоронил под лавиной своего малодушия.       Белые звезды на ночном небе.Мечты, которые когда-то светили так ярко, а теперь стали просто холодными, мертвыми точками на черном бархате невозвратного прошлого.       Тихая река, бьющаяся где-то в глухих, темных лесах.Текущее время, жизнь, которую он утопил в алкоголе, которая утекла сквозь пальцы, как вода, не оставив и следа.       И толстое, могучее, вековое дерево.Прочность, надежность, корни. То, что он сжег дотла своим эгоизмом, своей слабостью, своим ядовитым языком.       Он лежал и шептал, хрипел, выплевывал одно-единственное имя.       "Саша… Саш… Прости… прости меня…"       Он обвешал себя этими картинами, как символами погибшей любви, как утопающий — якорем, который тянет его только на дно. Он рыдал. Сутками. Он выл в линолеум, в прокуренную подушку, вскрикивал от внезапных, как удар ножом, приступов боли и осознания, подползал к окну, распахивал его настежь, впуская в комнату ледяной воздух, и орал в холодную, равнодушную, глухую к его страданиям ночь, пока соседи не начинали стучать по батареям и кричать что-то невнятное. А после, когда силы окончательно покидали его, он медленно, очень медленно сползал по стене на пол, чувствуя, как чудовищная, всепоглощающая, абсолютная пустота разъедает его изнутри, пожирает органы, мышцы, кости, душу, оставляя после себя лишь тонкую, хрупкую, дрожащую оболочку, наполненную до краев дешевым алкоголем и непередаваемым, вселенским горем.