Свет из бездны

      Вечера после работы стали для Саши тягучим, однообразным ритуалом самонаказания. Он не шел домой, в тихую, пустующую квартиру, где из каждого угла на него смотрело призрачное воспоминание — то о смехе, то о запахе скипидара, то о тихом шепоте в темноте. Вместо этого он сворачивал в ближайший "KFC", садился за столик в самом углу, заваленном чужими подносами, и заказывал самое жирное, самое калорийное, самое убийственное для себя меню. Он жевал быстро, почти не пережевывая, заглатывая куски, как удав, стараясь как можно меньше времени проводить на людях, чтобы никто не увидел это его частное, постыдное падение.       Он ел и ненавидел себя. Ненавидел за слабость, за то, что в сорок лет так и не научился справляться с горем иначе, чем заедая его до тошноты. Джинсы, недавно еще сидевшие вполне сносно, теперь впивались в живот тугой, безжалостной удавкой. Он себя запустил, и теперь ему придется снова идти в магазин за одеждой на размер больше — очередное материальное подтверждение его морального провала.       Он старался не думать. Выключал мозг, уставляясь в яркую, мигающую рекламу. Он пытался забыть того наглого, ядовитого, прекрасного мальчишку-алкоголика, этого абсолютного, прогнившего насквозь неудачника, который посмел ткнуть его носом в его же собственные комплексы. Но это не работало. Сквозь толстый слой ненависти и обиды проступала жалость. Острый, колющий страх за него. И та самая проклятая, неистребимая любовь, которая была сильнее любого разума.       Он боялся идти к нему. Боялся показаться на глаза. Стоял как дурак у корпуса университета по субботам, в свой выходной, прячась за углом и безнадежно вглядываясь в потоки студентов, надеясь на случайную — и в то же время отчаянно желанную — неслучайную встречу. Но ее не случалось. Его родителей он не знал, друзей — тоже. Ян растворился в городе, как призрак.       Единственным утешением, единственным способом заткнуть дыру в душе, стала еда. Как и в прошлый раз, после болезненного расставания с бывшей женой. Он наказывал себя едой, топил в ней боль, замуровывал в жире.       Но этот вечер, один из первых по-настоящему теплых майских вечеров, должен был пройти иначе. Пятница, предвкушение выходных, которые он планировал провести в полной прострации, в компании книг, которые не мог читать, и фильмов, которые служили бы лишь фоном для заглушения мыслей, свернула не туда. Он сидел за своим угловым столиком, механически запивая кока-колой куриные крылышки, и листал ленту новостей в телефоне. И вдруг увидел.       Всплывшая новость заставила его замереть с куском в руке, уже на полпути ко рту.       "Юное дарование Ковалёв Ян вновь завоёвывает арт-рынок! "Жизнь" — картина, на которой изображено лишь одно Яблоко, будет выставлена на аукцион завтра со стартовой ценой в 1 миллион долларов!"       Саша впился в экран. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной силой. Он пролистал статью, глаза бегали по строчкам, выхватывая ключевые фразы.       "…Ян не будет присутствовать на аукционе, по словам его представителей, он серьезно болен и нуждается в полном покое…"       "…все организационные вопросы берут на себя его родители…"       "…помимо "Яблока", на торги будут выставлены еще четыре работы из новой серии художника: "Гора", "Река", "Звезды" и "Дерево"…"       Саша увеличил фотографию "Яблока". Он всматривался в каждую черту, каждый отблеск, каждый мазок, сделанный, как он теперь понимал, не кистью, а пальцами. Его портрет. Портрет его души, такой большой, такой неуклюжий, такой неидеальный, с той самой зияющей дыркой-раной, которую выставил на всеобщее обозрение единственный человек, который увидел и полюбил его таким.       "Яблоко" должны были продать. За миллион долларов. Выставить на потеху богатым бездельникам, которые будут обсуждать значение картины за коктейлем.       Но что-то здесь было не так. Не сходилось. Саша знал Яна. Знал ту одержимость, с которой тот творил. Знал, как он относился к этим картинам. Это была не живопись. Это была плоть от плоти, крик души. Разве Ян, настоящий Ян, продал бы "Гору"? "Реку"? Отдал бы на растерзание свое "Яблоко"? Неужели ему стало настолько все равно? Настолько плевать на то, что было между ними, что он готов был выставить их самые сокровенные тайны на продажу, как товар?       Или…       Ледяная догадка, страшная и отвратительная, пронзила Сашу, как шило. Он посмотрел на фото родителей — улыбающихся, довольных, с жадным блеском в глазах.       "Серьезно болен… нуждается в покое…"       Ноги сами понесли его. Он не думал, не планировал. Он бежал. Тяжело, неуклюже, запыхавшись, сжимая в потной руке телефон с той злополучной статьей. Он мчался к знакомой студии в центре, сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание.       Он оказался у подъезда, но не решался войти. Топтался на месте, как мальчишка, боясь сделать тот самый, решающий шаг. Внутри все сжималось от страха. Что он скажет? Что спросит? "Почему ты решил продать нашу любовь?" Звучало как безумие.       В подъезд зашла бабушка с сумкой-тележкой, ковыляя, держала дверь. Саша, движимый инстинктом, проскочил за ней, пробормотав невнятное "спасибо". Он поднялся на нужный этаж и замер у двери. Рука сама потянулась к звонку, но он снова застыл в нерешительности.       И тогда из-за двери донесся грохот. Что-то тяжелое и хрупкое разбилось. Потом — приглушенный, хриплый, нечеловеческий крик. Крик полного отчаяния и ярости.       Сердце Саши упало. Все сомнения испарились. Он резко, громко постучал кулаком в дверь.       Из-за двери на секунду воцарилась тишина. Потом послышались шаркающие шаги. Дверь рывком открылась.       На пороге стоял Ян. Но это был не тот Ян, которого он знал. Это была тень. Призрак. Исхудавшее до синевы, костлявое существо в грязной, некогда белой льняной рубашке, висящей на нем, как на вешалке. Глаза, огромные, лихорадочно блестящие на осунувшемся лице, полые от безумия и боли. От него несло перегаром, потом и чем-то кислым, болезненным.       Ян, увидев Сашу, замер. Он, видимо, ждал кого-то другого — родителей, полицию, — но только не его. Испуг, стыд, животный ужас мелькнули во взгляде. Он не сказал ни слова. Просто развернулся и, пошатываясь, побрел вглубь квартиры, по направлению к ванной.       Саша переступил порог, закрыв за собой дверь. Его охватила волна вони — затхлый запах немытого тела, прокисшего алкоголя, старой еды и свежей краски. Он сделал шаг, другой, и его взгляд упал на пол.       На грязном линолеуме, прямо посреди комнаты, пальцем, выведено огромное, корявое, искаженное болью "Яблоко". То самое, что продавали за миллион. Только это было… живое. И вокруг него — десятки, сотни неудачных попыток, смазанных, пробитых кулаком, изорванных холстов.       Из ванной донесясь резкий, судорожный звук. Саша подошел и заглянул внутрь.       Ян стоял на коленях, обхватив руками унитаз. Его худую спину выгибало судорогой, его рвало — желчью, водой, чем-то еще. Он рыдал, захлебываясь, слезы текли по его грязным щекам, смешиваясь с рвотой. Руки бессильно дрожали.       Саша посмотрел на это. На этого своего мальчика. Своего гения. Своего пропащего алкоголика. И все обиды, вся злость, вся гордость — все разом ушло, испарилось, оставив после себя лишь всепоглощающую, удушающую жалость и леденящий ужас от того, до чего он его довел своей гордостью, своим уходом.       Саша рухнул на колени рядом с ним на липкий пол. Он не брезговал, не отшатывался. Он медленно, очень медленно, осторожно, как пугливого котенка, потянул Яна к себе. Обнял эти костлявые, дрожащие плечи. Прижал к своей груди, к своему мягкому, большому, теплому телу, которое так ненавидел, но которое сейчас стало единственным убежищем.       И сам зарыдал. Тихо, глухо, сотрясаясь всем телом.       —Мальчик… — прошептал он, его голос срывался от слез. — Боже мой, мой маленький, мой милый мальчик… Прости меня… прости мою гордость, мою черствую душу… Как… как я мог… как я мог оставить тебя одного?.. Господи, прости меня… мой маленький мальчик…       Ян сначала замер в его объятиях, будто не веря, что это не галлюцинация. Потом его тело обмякло. Он вцепился в Сашину рубашку своими цепкими, грязными пальцами, прижался лицом к его груди, к его теплой, живой плоти, и разразился тихими, бесконечными, исцеляющими рыданиями. Он не говорил ни слова. Он просто держался за него, как за единственную твердь в бушующем океане своего падения, боясь, что если разожмет пальцы, это видение исчезнет.       Они сидели так на холодном, грязном полу вонючей ванной комнаты — большой, толстый, плачущий букинист и его сломленный, больной, но спасенный художник. Стены, исписанные болью, были свидетелями их краха. И их тихого, хрупкого, но настоящего воскрешения.