Свет из бездны

      Телефон звонил с упорством рояля, падающего с девятого этажа. Звонок был настойчивым, вибрирующим, он прожигал алкогольный туман, в котором утопал Ян, как раскаленная игла. Сначала он не брал. Зарывался лицом в вонючую подушку, зажимал уши ладонями, но назойливый трезвон пробивался сквозь все преграды. Это была мать. Он знал по особой, ядовитой мелодии, которую когда-то для нее установил — насмешка, которую теперь не мог отменить.       В конце концов, движимый не то злостью, не то смутной, уродливой надеждой, он шарящей по полу рукой нашел аппарат и, не глядя, смахнул пальцем по экрану.       —А? — его голос прозвучал как скрип ржавой двери. Молчание на другом конце провода было красноречивее любых слов.Оно вбирало в себя всю мерзость его существования, всю глубину падения, которую можно было ощутить даже на расстоянии. Потом тихий, сдавленный вздох.       —Ян… Сынок… — голос матери, обычно такой уверенный и острый, дрогнул. В нем не было упрека. В нем был ужас. Тихий, леденящий ужас. Она все поняла. Поняла без единого слова. Поняла, что ее сын, ее инвестиция, ее проект под названием "Гений" медленно, но верно кончает с собой. Не веревкой и не лезвием, но чем-то более страшным — ежедневным, методичным самоубийством, растянутым во времени.       Она приехала с отцом. Не через час, не завтра — они были там, кажется, через пятнадцать минут, вынырнув из недр города, как демоны из преисподней, почуяв легкую добычу.       Дверь открылась без стука — видимо, у матери была свой ключ. Ян, лежавший на полу, лишь приоткрыл один глаз, застилый мутной пленкой. Свет из коридора резанул по сетчатке.       Она вошла. красивая, новая, словно только что с обложки глянцевого журнала. Идеальный костюм, безупречная укладка, макияж, скрывающий любые эмоции, кроме подобранной и утвержденной деловой озабоченности. За ней, как тень, маячил отец — ссутулившийся, седеющий, с вечным выражением виноватой растерянности на лице.       Мать переступила через порог, и ее лицо на мигу исказила гримаса настоящего, неподдельного отвращения к вони, грязи, хаосу. Но она мгновенно взяла себя в руки. Она шагнула через разлитую лужицу чего-то темного, не глядя на разбросанные бутылки, и присела на корточки рядом с ним, аккуратно подобрав под себя юбку.       — Ян… родной мой… — ее голос стал мягким, медовым, проникновенным. Она взяла его липкую, испачканную краской руку в свои ухоженные, холодные пальцы с идеальным маникюром. Она смотрела прямо ему в глаза, намеренно отвернувшись, отгородившись от всего остального ада, творящегося в квартире. — Я так за тебя боюсь… Так беспокоюсь. Мы с папой не спали всю ночь. Ты наш сын. Мы тебя любим.       Ян пытался что-то сказать, но из его пересохшего горла вырвался лишь хрип. Он сглотнул, почувствовав внезапную, дикую, детскую потребность в этом участии. Он был так слаб, так разбит.       —Мам… — просипел он. — Я… я так его любил… Так любил… — Слезы, горячие и соленые, потекли по его грязным щекам, оставляя белые дорожки. — Мое Яблоко… Я все сам… сам потерял… Он меня бросил… а я… я не могу…       Он говорил бессвязно, сбивчиво, но она слушала, кивая с понимающим выражением лица. Она гладила его руку.       —Кто, сынок? Кто этот человек? Ты мне все расскажи. Мама все поймет. Мама все уладит. Я найду его, я все ему объясню. Он поймет. Он должен понять. Ты же гений, ты не виноват, что ты такой ранимый. Скажи мне, кто он, где он.       И в этот самый момент, когда в его сердце, разбитом вдребезги, шевельнулась крошечная, предательская искра надежды, его взгляд скользнул за ее спину.       Отец. Он не стоял на месте. Он двигался по квартире тихо, медленно, как в замедленной съемке, с странной, не свойственной ему целеустремленностью. И в его руках был холст. Тот самый, с тихой рекой, уходящей в темный лес.       Ян замер. Мозг, затуманенный алкоголем и жалостью к себе, с трудом соображал. Он перевел взгляд. На том месте, где стояло "Дерево", была пустота. На стене не было "Звезд".       Они не приехали его спасать. Они приехали за добычей.       — Нет… — вырвалось у него хрипло. — Нет… что вы делаете?       Мать, не оборачиваясь, лишь сильнее сжала его руку.        —Все хорошо, Ян. Папа просто… приберет немного. Здесь такой беспорядок. Тебе нужна чистота, чтобы прийти в себя.       Но это была ложь. Голая, циничная, оскаленная ложь. Отец, избегая его взгляда, уже брал в руки "Гору". Ту самую Гору, которая была Сашей. Его Сашей. Его солнцем, его скалой, его потерянным раем.       И тут в Яне что-то оборвалось. Тот последний тоненький мостик, что еще связывал его с реальностью, рухнул с оглушительным грохотом. Он рванулся с пола с криком, который не был похож на человеческий. Это был вопль раненого зверя, загнанного в самый угол.       —НЕТ! НЕ ТРОНЬТЕ ИХ! ОТСТАНЬТЕ ОТ НИХ! ЭТО МОЕ! ЭТО НЕ ПРОДАЕТСЯ! ОНИ ДОЛЖНЫ ОСТАТЬСЯ СО МНОЙ! ЭТО ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО У МЕНЯ ОСТАЛОСЬ!       Он бросился к отцу, пытаясь вырвать холст из его рук. Завязалась нелепая, ужасная борьба. Худой, изможденный Ян, дрожащий от слабости и ярости, и его отец, растерянный, испуганный, но держащийся мертвой хваткой. Картина мялась между ними, краска осыпалась на пол.       — Перестань, Ян! Опомнись! — кричала мать, вскакивая.       Но Ян не слышал. Он видел только одно — его мать, его родная мать, подбежала не к нему, а к "Яблоку". К его Яблоку. К его самой большой боли и самой большой любви. И в ее глазах он увидел не беспокойство, не участие. Он увидел холодный, хищный, расчетливый блеск. Она сразу, с одного взгляда, безошибочно оценила его. Этот шедевр будет стоить в десять, нет, в двадцать раз больше, чем тот дурацкий "Котенок". Это была не картина. Это был лотерейный билет. Счет в банке. Пропуск в мир настоящей элиты.       — Отдай! — закричал он, бросая отца и кидаясь к ней. — Мама, отдай! Это не для продажи! Это мое! Это про него! Ты не имеешь права!       Они сцепились. Он впился пальцами в холст, она — в тонкую деревянную раму. Она была сильнее. Сильнее его истощенного тела, сильнее его сломленной воли. Ее глаза, еще секунду назад такие "любящие", теперь были полны одной лишь жадности и решимости.        —Я делаю это для твоего же блага! Ты меня потом поблагодаришь! Ты с ума сошел здесь в одиночестве! — шипела она, выкручивая картину из его слабеющих пальцев.       Он чувствовал, как его силы иссякают. Он царапал холст, пытаясь удержать его, оставляя на красной поверхности белые борозды-шрамы. Последнее, что он увидел, — это искаженное гримасой торжествующей жадности лицо матери. Она рывком вырвала "Яблоко", отшвырнула его одной рукой, а другой резко толкнула Яна в грудь.       Он грохнулся на пол, ударившись головой о ножку стула. В глазах помутилось. Он слышал ее быстрые, четкие шаги, хлопок захлопнувшейся двери, щелчок замка.       Тишина. Глубокая, оглушительная, мертвая тишина, из которой доносилось только его собственное прерывистое, хриплое дыхание. Его мир, и без того разрушенный, был теперь осквернен и разграблен до основания. Они забрали его боль. Его любовь. Его исповедь. Продали бы ее с молотка, как мясо на рынке.       Он лежал и не мог издать ни звука. А потом из его груди вырвался стон. Переходящий в рык. В вой. Дикий, неистовый, горловой вой полного, абсолютного отчаяния. Он выл, бился головой об пол, царапал руками линолеум, пока пальцы не закровили. Он выл на всю пустующую студию, на весь равнодушный мир, но его никто не слышал.       Когда приступ прошел, сменившись ледяным, парализующим оцепенением, он нашел в себе силы доползти до телефона. Он набрал номер матери. Трубку сняли сразу.       —Мама… — он плакал, он умолял. — Отдай мне их… ну пожалуйста… верни мне картины… ну хотя бы одну… одно только Яблоко… я тебя умоляю… оно мое… оно про него… я больше ничего не попрошу у тебя в жизни… продай все остальное, забери себе все деньги, я не нуждаюсь… только его… только Яблоко верни…       На той стороне молчали секунду. Потом раздался короткий, деловой голос:       —Сынок, ты не в себе. Ты нуждаешься в лечении. Мы решим этот вопрос. А картины… картины будут в безопасности. Я позабочусь о них. Раздались короткие гудки.       Он перезвонил — номер был недоступен. Заблокирован. Окончательно и бесповоротно.       Он опустил телефон. Медленно, как лунатик, поднялся. Его взгляд упал на оставшиеся в углу тюбики с краской и несколько чистых, небольших холстов. Бешеная, истеричная надежда вспыхнула в нем. Он схватил краску, стал наносить на холст первые линии, ярость, отчаяние вело его руку. Но через два мазка он понял. Это было не то. Это была пародия. Подделка. Он не мог повторить это. Это рождалось только один раз — из настоящей боли, из настоящей любви.       С рычанием ярости он пробил кулаком первый холст. Холст треснул. Он схватил второй — та же участь. Третий, четвертый… Он крушил их, ломал подрамники, рвал в клочья, пока пол не устелили обрывки грунтованного холста с парой бессмысленных, оборванных линий.       Он стоял, тяжело дыша, весь трясясь от бессилия. Потом его взгляд упал на остатки красной краски, выдавленной на палитру. Он опустился на колени. И начал рисовать. Не на холсте. На полу. Пальцем, обмакнутым в краску, он стал медленно, с болезненной тщательностью, выводить контур. Большой. Красный. Неидеальный. С черной, зияющей дыркой сбоку.       Он рисовал свое Яблоко. На грязном, липком полу. Единственное место, где оно теперь могло существовать. Где его у него уже никто не мог отнять.       Когда последняя деталь была закончена, он опустил руку. Он посмотрел на это уродливое, прекрасное, трагическое изображение. А потом медленно, очень медленно лег прямо в его центр, на холодный пол, прижав колени к груди, как неродившийся ребенок в утробе матери, которая его предала. Он лег в самое сердце своей боли, в эпицентр своего разрушенного мира, и замер, не в силах пошевелиться, не в силах даже плакать.