Картёжник на аркане

      Закон каменных джунглей гласил, что, покуда светит солнце, дуракам должно пахать. Потому что умные люди на дураках ездят, а не раскрывают им правду, что те проебались в расчётах координат к счастливой жизни. Хочется — работай, не хочется — тоже работай, но с практически официальным правом иногда ныть, выть и жаловаться на вереницу тягот.       Безделушки сами себя не купят, подписки на сервисы не продлятся, а карточный долг перед товарищами не покроется — на всё полагается своя кровно заработанная копеечка. А кому-то вроде Юджи и подавно нужна эта копеечка, ведь к восемнадцати годам вместе с каждым сантиметром роста прибавляется по одной извилине, отвечающей за потребности исключительно материальные.       Поначалу всё милостиво ограничивалось бездумным скупом всего, что хоть малость казалось забавным. Под прицел попадали убогие трусы с волком, показывая которые, Юджи гордо величал растянутую морду Гончей (и спаси всевышний каждую нервную клеточку Мегуми, он был к этому не готов); розовые с бабочкой сзади, с тигром — в пямять о школьных годах — и ещё семь семейников на каждый день недели.       Но чем дальше в лес, тем больше дров, а топор-то один, да и тот терпит из последних сил, чтобы не заржаветь. Тут Юджи уже и новые томики манги хочет, и скороходы свои красные менять пора, и Нобара что-то слишком настойчиво с деньгами поджимает — сама без пяти минут нищая с круглогодичным шоппингом, а он и не судит, собственно. Молоточка-колотушки нет, в руках исключительно молитвенные чётки и лепесток давным-давно помершего денежного дерева.       Кодексы же эти были закреплены для человечества фундаментальными ещё во времена верхнего палеолита, когда даже такой старый сумасброд, как Сукуна, и близко не был в планах у бога. Однако же Юджи закон не писан, поскольку в техникуме из него соки тянули до единой капли, а стипендия — наплаканный котом прожиточный минимум, которого хватило бы разве что на покерную пеню Нобаре и яблочную булочку, сжираемую ртом Сукуны на ладони раньше, чем сдобный деликатес успевал достаться из целлофановой упаковки.       А времени на подработку как не было, так и нет.       Физически Юджи находился в радиусе Токио, в свободные дни («На губозакаточную машинку лучше накопи, сопляк, где у нас целые дни свободные были») обтирая собой пыльный техникум, а в занятые — пыльные заброшки с проклятиями, пахая на миссиях во благо мирной жизни несведущих гражданских. Удовлетворительная рутина, устаканившаяся за три года учёбы, малооплачиваемая только.       Ментально же его душа околачивалась в Тибете, а бритая дурная голова лишалась любых мыслей о мирском. Блаженный он, одним словом, и где-то явно не здесь. А всё из-за одной идейки, проскочившей после слов Сукуны о том, что он, Юджи, ебучий тормоз без сцепления. Или он назвал его влюблённым болваном? («В отношении идиота вроде тебя это синонимы»). Взращенная годами любовь к кое-кому («Ой, блять, тоже мне конспиратор») просилась наружу словесным потоком, но Юджи стойко её откладывал до лучших времён.       У него то гончая Мегуми рожает, то колени ломит, то Сукуна под руку непомерно много пиздит — всё против сомневающегося Юджи Итадори. А ему хотелось простого юношески-максималистского — признаться красиво, понятно и так очевидно, чтобы без недопониманий. Если уж его отвергнут («Ерунду мелешь, пацан. Уши от ног, мозги от жопы. Ты у меня ого-го — любой не устоит»), то пусть хоть будут понимать, в чём именно.       И грех не воспользоваться практически единственным случаем, когда Юджи и его ненаглядный объект нежных чувств были порознь более пары дней, — к сожалению или к счастью, но Сатору отсутствовал целую неделю, выдворенный директором в командировку. Одним словом — джекпот, чтобы подготовиться к, должно быть, наиважнейшему событию в жизни.       Если только позор считается чем-то достойным отдельной даты в календаре.       Юджи не особо волновался о самом признании, как о его формате, если уж говорить совсем откровенно. Ведь только с Сатору их сила, суммируясь, обращалась в паяца, диктующего записывать следующее: расслабиться, любить мир, ценить друг друга и по возможности игнорировать отстёгиваемые Сукуной комментарии по поводу их неразделимости. Субординацией между ними и не пахло, отчего окружающие задавались вопросом — Годжо умышленно вылепил из студента свою копию, или это щедрый презент судьбы в лице идентичного безрассудника?       Думы тяжелы, а вместе с ними кастрюля с горячими ручками, которая наполнена доверху свежесваренным супом. С тяжким вздохом Юджи поставил её на соседнюю конфорку, делая рокировку с чайником и снова включая огонь. Рассевшись за кухонным столом, достал из заднего кармана штанов портсигар и раскрыл его, печально уставившись на последнюю сигарету и такую же одинокую бумажку номиналом в тысячу йен.       — Купи нормальный кошелёк, — раздражённо оповестил Сукуна, наконец высунув свою морду на щеке пригорюнившего Юджи, а не нагнетая в мыслях.       — Не нуди, мне так хочется, — ответил Юджи, доставая спасительную палочку и захлопывая импровизированное портмоне со знакомым щелчком, звучащим почти как нищета.       Это было чем-то вроде традиции? Чудаковатым отличием их компании, в которой никто не носил деньги в надлежащей для подобного вещи. Нобара гордо захламила своё декольте купюрами, скидочными картами, мелкой косметикой и зловещей бумажечкой с должниками, на которой скоро закончится место; Мегуми обошёл всех, бахвальничая возможностью хранить в тени всё необходимое — в том числе и пустую металлическую упаковку от чёрного шоколада, заменяющую бумажник. Такая вот у него двухэтапная верификация карманникам назло.       — А мне хочется младенцев на завтраки жрать. Устроим день сбывающихся желаний? — не сдавалась незваная морда. И запросы королевские, ни дать ни взять.       — Обязательно, как раз в день, когда я буду при деньгах, — или и того позже, думал Юджи, привстав с места, чтобы поджечь сигарету о работающую и гоняющую счётчики плиту.       — Значит, никогда, — Сукуна недовольно растягивал слова.       — Тебе всё равно больше кислое нравится, можешь не заливать мне, по какой человеческий плоти ты там скучаешь, — отбил Юджи и откинулся на спинку стула.       Спина тянула от двух часов на ногах, будто измываясь игнорировала его выносливость, — а как бетон позвоночником пробивать, так всё хорошо, самочувствие просто высший класс. Дым неприятно лез в глаза, заставляя жмуриться, и в какую сторону сигарету ни убери, жжёт в любом случае левый. Но даже это не спасало от запаха лука, пропитавшего пальцы. Когда он уже успел помереть, чтобы сейчас оказаться в Аду? Сплошная каторга какая-то.       Сукуна же смолчал, проглотив проигрыш с достоинством, ну, или с желанием отыграться чуть позже, выдерживая эффект неожиданности. В голове гудел рой перебираемых вариантов развития событий и звук горящего газа — может, засунуть голову в духовку? Всё равно воскреснет, так хоть вдруг чего дельного на ум придёт. Или, наоборот, уйдёт стрёмное и неловкое, оставляя что-то мало-мальски божеское и полезное.       — В тебе полезного, как во мне милосердного, — навязчивое проклятие дополнило гул.       — То есть больше, чем кажется на первый взгляд? — подтрунивал Юджи.       — То есть нет вообще, — Сукуна говорил это без капли стыда, затягиваясь сигаретой, подставленной к его рту. — Какие же помои вы курите, уверен, даже запах настоящего табака не нюхали.       Неблагодарщина.       — Ну раз я бесполезный, как-нибудь сам до моего помойного курева дотянешься, — и отвёл руку от щеки, умиротворясь от недовольных воплей Сукуны.       Так говорит, словно Юджи самому в удовольствие сидеть тут и маяться, гоняя один бред другим. Вот что удивит человека, у которого в жизни было всё, вплоть до неудачной аллегории на вулкан, ещё и говорящей? В медиа-культуре это смешно, когда из-за подобного загоняются: «О, что же мне подарить, если у него есть всё!». Смотришь в экран и хохочешь, какие все зацикленные на материальном, когда главное же с душой. Но тут, блять, дело в том, что и душа-то в таком случае должна быть как сверхновая — чтобы хватило только её одной.       Это слишком нереалистично, да и у Юджи с душой в комплекте идёт вторая в подарок — злая, старая и бубнящая всё без разбору, как попорченная кассетная плёнка, мотанная-перемотанная карандашом. Так с чем признаваться, что дарить, во что заворачивать? Цветы, открытки, конфеты, кредит? Сатору оплатил бы, сомнений нет, да и подыграл бы, словно не за его деньги всё куплено. Или устроить ему аля соблазнительный кринж-парад во всех приобретённых под приступом импульсивных трат трусах?       — Блять, мелкий, не позорь мой генофонд.       — Мы не кровные родственники, — сделав последнюю затяжку, в которой уже чувствовалось послевкусие фильтра, окурок ткнулся в салфетку, чтобы после завернуться в неё и полететь в мусорку. Окно открыто, вытяжку бы включить — и точно проветрится. Наверное.       — Да что ты. Мне по барабану, — по барабану ему. Ну так и катился бы со своей претенциозностью, барабанщик чёртов, — при любом раскладе у меня племянник — неудачник.       Обидно ли? Нисколько, потому что на обиженных воду возят, а ему только коромысла с вёдрами не хватает для пущей праздности положения; но раздражает неимоверно, как если бы пока ты шинковал капусту, какой-то идиот пододвинул доску в сторону — ну куда лезешь, ёб твою мать, и без тебя разберутся.       Коль уж приспичило похозяйничать, нужно своё поле пахать, а не к чужому лапы тянуть — всечь же за милую душу могут и будут в своём праве.       — Раз такой умный, подсказывай по делу, а не морочь голову, — ответил он, растирая локоть и мечтая о нормальном собеседнике. — Если ты не заметил, херню я и сам выдать могу.       Юджи кожей лица почувствовал, как у Сукуны поднялась несуществующая сейчас бровь. Как балаболить, так первый, а как помочь, так сразу ни при чём — я не я, и хата не моя.       — Ещё я тебе с этим пидором сойтись не помогал. Ты за кого меня принимаешь? — что и требовалось доказать.       — Да сколько можно, это огонь по своим — называть его так, — Юджи устало стукнулся лбом о застеленную прожжённой старшекурсниками скатертью столешницу.       Дай кто-нибудь Итадори всевластие, он бы первым делом запретил остальным заходить на кухню. В первую очередь Инумаки и Панде, которые, не найдя кастрюли, отварили лапшу в сковородке, а после, пока искали дуршлаг, случайно поставили её на телефон, лежащий на злосчастном столе. Увидев разъярённого Юджи, жертвы бытовой инвалидности первым делом отодрали приставший ко дну сковороды мобильник, уже даже не беспокоясь о тратах. Без разницы на убытки, живыми бы выйти для начала.       — Для своих у меня железобетонная конструкция по периметру, а для чужаков вроде твоего пидора уже да, бесподобное фаер-шоу, — гордо ответил лицемер («Двуликий, мелкая ты гадина!»), и сложно сказать, кого он считал «своим», а кого «чужим». Вероятно, как карта ляжет.       — Ты не стесняйся признаться, если в делах любовных уже не смыслишь, — утешительно добавил Юджи, говоря прямо в оплавленный круг на синтетике. — Возраст и всё такое.       — Тебя искусству любви учить, что бисер перед свиньями метать — одна хуйня, — он пропыхтел это и скрылся.       Что ж, чайник закипел — и только Юджи, всё ещё не поднимаясь, вытянутой рукой лениво повернул регулятор конфорки вправо, затылок захолодило, а в глазах позеленело — вот и следствие жизни без выходных. Но, проморгавшись, он печально осознал, что его всего лишь затянули в территорию Сукуны, не удосужившись оставить на ногах, а гостеприимно макнув в ржавое озеро, пруд, канаву? Однако стоит признать — территория стала выглядеть сноснее, хотя ничего не менялось.       На голову не надеть: привыкнуть к костяной свалке и нассаной по кругу луже. Браво, Итадори, так держать.       — Мм, родное болото, — Юджи поднялся, даже не стараясь отжать промокшую одежду. — И трусы залить успело, спасибо, дорогой дядя. Твоя помощь неоценима.       — Будешь должен, — отсалютовали ему с насеста — троном назвать язык не поворачивался.       — Ну и зачем? Чаю бы хоть выпить дал.       Юджи раздражённо наблюдал за поднимающейся личной занозой и думал о том, насколько в своём кимоно широкий четырёхрукий Сукуна выглядел похожим на холодильник. Казалось, если отвести одну из сторон халата, раскрывая торс, то внутри окажется пачка кетчупа, кубики сублимированного бульона и лоток с яйцами. В целом, Юджи каждый раз нахождения рядом с ним абсолютно понятно, почему тот чаще выбирал быть голым.       — Чтоб ты спросил, — через мгновение они уже оба сидели в гробнице на подушках, спасающих причинное место от каменного пола. — Разнылся ты с перебором, мне твои жалобы ежечасно слышны.       — Так сиди здесь, а не лезь наружу, чтобы не слушать, — цокнул Юджи.       Удивительная это манера — саморучно создавать себе неугодные условия и после на них жаловаться. Что-то это Юджи напоминает, например, как он сам спустил последнюю стипендию на лакомства и лежанку для Гончей, а сейчас возникает насчёт своего сентиментального расточительства. И ладно бы финансовая недостаточность отразилась только на нём, ему же для Гончей ничего не жаль, но так признание же, сука.       — Умолкни, — Сукуна практически небольно оттолкнул его лицо раскрытой ладонью какой-то там из рук – за ними же ещё хуй уследишь, – видимо, проявляя максимум своей заботы. Юджи от такой сердечности ну просто тает – это у него от инсульта левая часть лица плыть начала. — И подтяни сопли, тряпка. Будет признание. Охомутаешь белобрысого за считанные секунды, и романтично, прям как хотел.       С одной стороны, Юджи о помощи ляпнул зря сам, а с другой… Больно подозрительно, что его лепет по негласному правилу не пропустили мимо ушей, как происходило обычно. Подобравшись и подбив подушку под собой удобнее, он пристально и с целью выискать подвох уставился в чужое квадратное лицо, надеясь разоблачить злой умысел до того, как из-за его невнимательности располосуют пол-Японии. Юджи, медленно и глядя исподлобья, наконец начал говорить:       — И с чего такая щедрость..? Говорю сразу: на пакт не соглашаюсь, убивать прохожих всё ещё нельзя. Нобару тоже.       — Больно нужно, — если Сукуна и расстроился, видно этого не было, разве что на оглашении невозможности откусить голову его лучшей подруге уголок губ дрогнул. Слишком уж тысячелетней трухе не прельщала мысль оставлять человека, выигравшего его в карты, живым. — Что, не веришь в мои намерения от чистого сердца? Считай, это мой подарок тебе на восемнадцатилетие. Ваше поколение уделяет ему слишком много внимания.       — Оно два месяца назад было, — продолжал давить Юджи.       — Блять, какая же ты задрота, — не выдержав наплыва претензий, Сукуна злобно хлопнул ладонью по бедру. Представлял затылок Юджи, точно его, ибо как ещё объяснить, что он после этого успокоился? — Главное, что было. А теперь слушай и впитывай как губка.       Юджи повторять дважды не нужно — лучше четырежды, — но сейчас он просто кивнул и принялся вникать в поступающую информацию. Больше шанса могло и не выпасть, так что упускать ничего не хотелось — вдруг дельного чего расскажут? Сам он безнадёжно обречённый и жалко присматривающийся к пути нищенки и одиночки, соблазнительно влекущем безответственной жизнью.