Между властью и телом

Элай посмотрел на Маркуса задумчиво, но мягко, будто что-то оценивал. Маркус, конечно же, был уверен, что прав. Хорошо, — подумал Элай. Давай проверим. Он слегка улыбнулся. — Маркус, давай договоримся. Маркус уже вполз к нему ближе, обнимал за талию, тёрся носом о шею, цеплялся губами за кожу, дышал тяжело — нетерпеливо, почти голодно. — О чем? — голос был низким, глухим, будто он говорил это не словами, а дыханием. Элай сглотнул, сохранив спокойствие. — Мы едем во Францию. — Он говорил ровно. Спокойно. — Там я встречусь с одним человеком. Коллега. Мы работали вместе на нескольких операциях. Ему нужно поговорить со мной. После этого ты и я проведём ночь вместе. И да — без насилия. Запомни это. Слова легли между ними, как лезвие. Маркус отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. Брови слегка сошлись. — Это что вообще за договор? — медленно произнёс он. Элаю пришлось прикусить губу. Сдержать смех, который поднимался сам собой. Было в этом что-то слишком приятное, видеть, как хищник послушно замирает, ожидая от него слов. Он кашлянул, возвращая выражению лица серьёзность: — Мне кое-что нужно. И тебе тоже. Называется компромисс. Мы его нашли. Так что — соглашайся. И делаем то, чего хочешь ты. Глаза Маркуса вспыхнули. Не яростью — азартом. Слишком узнаваемый блеск. Хороший мальчик, — подумал Элай, не показывая этого. Маркус провёл пальцами по своим губам, будто обдумывая что-то невероятно серьёзное. — Хм… И если я хочу много? — в голосе появилась игра. Тёмная, лениво-властная. Элай тихо хмыкнул. — Тогда выбираешь одно. Что-то действительно особенное. Если схватишь всё сразу — потеряешь вкус. Смекнул, малыш? Он сказал это намеренно. Аккуратно. Точно. Маркус замолчал. Смотрел на него, будто пытался разгадать. Думал. А Элай наблюдал за ним спокойно, не торопя, изучая. Так. Уже почти. Ещё чуть-чуть. Маркус наконец поднял глаза. Улыбка появилась медленно — дерзкая, чуть нахальная, слишком уверенная в себе. — А ты вывезешь то, чего я хочу? — спросил он так, будто заранее знал ответ. Элай коротко фыркнул. Не от раздражения — от чистой уверенности. — Если это не насилие, — он медленно выдохнул, — то да. Но внутри что-то дрогнуло. Чёрт. Чего же он задумал? Маркус снова склонился к нему, прижимаясь корпусом, бесстыдно близко. Тёплое дыхание скользнуло по шее. Он обнял Элая одной рукой, будто это было самым естественным жестом на свете. — Ладно, — сказал он тихо, лениво. — Договорились. Элай застыл на секунду, будто не поверив. Да неужели, — чётко мелькнуло в голове. — Согласился. Он посмотрел на него сбоку — чуть прищурено, без улыбки, просто наблюдая. Маркус лежал на его плече спокойно. Как будто впервые за много дней он не готов вцепиться зубами, не готов ломать, кричать, рвать стены. И от этого стало так странно легко в груди, что Элай почти не выдержал — хотел что-то сказать, но удержал. Просто тихо, едва заметно: — Хорошо. Элай откинул голову на спинку дивана и едва заметно улыбнулся. Ну всё, — подумал он. Я выиграл. Обошёл тебя, Вагнер. Обыграл. Теперь мы точно отправимся во Францию. Маркус улёгся, положив голову Элаю на колени, как будто так и должно быть. Закрыл глаза, дышал ровно, спокойно. — Всю ночь ты спать не будешь, — сказал он, улыбнувшись лениво и опасно. — Даже если уснёшь — я всё равно не остановлюсь. Элай тихо хмыкнул, закатил глаза. — Да я уже понял, — в голосе лёгкая насмешка, но теплая. — Спать мне явно не светит. Маркус проводил ладонью по его бедру, пальцы были тёплые, уверенные. Элай медленно опустил ладонь ему в волосы. Пропустил пряди между пальцев. Потянул легко, почти ласково. В такие моменты… Он чувствовал, как внутри что-то проваливается глубже. Я влюбляюсь ещё сильнее. Не просто до дна — я провалился под него. Там, где уже нечего держать. Где если падаешь — то в него. Всего. Без остатка. Он прикоснулся губами к макушке Маркуса — быстро, едва заметно. И это было честнее всех слов. Утро выдалось неожиданно светлым. Не ярким — постельным, мягким, будто солнце решило сегодня не жечь, а просто напомнить, что мир всё ещё существует. После серых дней это казалось почти насмешкой. Элай собирал вещи — немного, одежда, документы, ноутбук. Его движения были спокойными, собранными, как всегда. Маркус тоже что-то собирал… формально. На деле он ходил по комнате кругами, как зверь, которому тесно в клетке. То остановится, облокотится на стол, то встанет у окна, то снова пройдётся, каждый раз бросая на Элая длинный, внимательный, до дрожи узнающий взгляд. Ну конечно, — подумал Элай, поймав очередной взгляд. Я слишком хорошо знаю этот взгляд, он ждет. Маркус стоял босиком. На нём — только чёрные трусы и халат, сползший с одного плеча почти до локтя, будто просто висел на нём для приличия. Кожа после душа всё ещё была тёплой, влажной, волосы чуть растрёпаны. Он перебирал телефон, набирая Ивану короткие сообщения, и при этом выглядел так… домашне. Не опасно. Не властно. А так, как будто принадлежал только этой комнате. Только этому утру. Только Элаю. Элай остановился на середине движения, глядя, как тот стоит, чуть отвесив плечо, опустив взгляд в экран. Он засмеялся внутренним, тихим смехом, таким, что никто бы не заметил. Тебя надо сажать в тюрьму за такую внешность, Вагнер. Либо выдавать лицензии на твой вид. Как оружие массового поражения. Самолёт сел мягко, почти без толчка. За иллюминатором — мокрый Париж, серое небо, влажный асфальт, тонкий туман, в котором город будто растворялся. Запах дождя и старых каменных стен. Для Элая — родное. Для Маркуса — территория чужого контроля. Они молчали всю дорогу. Машина вела их через утренние улицы, мимо людей, что спешили, не зная, что рядом сидят двое, от которых пахнет войной. Маркус держал руль одной рукой, вторая лежала на бедре — расслабленно, но в этом расслаблении что-то было хищное. Элай смотрел в окно, будто там были ответы. Квартира встретила их тишиной. Просторно. Светло. Не похоже на дом Маркуса. Здесь не было власти. Здесь был Элай. — Сегодня вечером встреча, — сказал Элай, снимая пальто и не оглядываясь. — Недалеко, в кафе. Ты останешься здесь. Займись чем-нибудь. Маркус сел на диван. Медленно. Как зверь, что садится перед прыжком. — В смысле «останусь»? — голос низкий. — Я иду с тобой. Элай прошёл на кухню. Движения спокойные, точные. Он поставил чайник, нашёл кофе, открыл банку — запах почти заполнил комнату. — Нет, — так же ровно. — Это моя встреча. Тебе там делать нечего. Пальто Маркуса упало на спинку дивана и соскользнуло на пол. Он даже не посмотрел. Он подошёл к кухонному проёму, остановился, прислонившись плечом. Всё тело напряжено до дрожи. — Я. Иду. С тобой. — каждое слово как удар. Элай повернулся, лицо спокойное, взгляд прямой. — Тебе нельзя. — тихо, но жёстко. — Ты не понимаешь. Я должен быть там один. Секунда. Маркус дышит, как будто воздух в комнате стал ядом. — Нет, — сорвалось резко, хрипло. — Я сказал. Элай не повысил голоса. Не дрогнул. Он просто продолжил заваривать кофе. Открыл телефон. Проверил уведомления. Как будто Маркуса в комнате не существовало. — Успокойся, — сказал он так тихо, что от этого звучало только хуже. — Я быстро. Тишина. Ледяная. Маркус шагнул ближе. Стул, стоявший у стойки, отлетел в сторону от удара его ноги — громко, резко, как выстрел. Он схватил Элая за руку — не сильно, но так, что это нельзя было проигнорировать. Глаза в глаза. Маркус тихо, опасно: — Если ты уйдёшь один, я разнесу этот чёртов город. Понял? Элай говорил удивительно мягко, будто рука на ране. — Маркус, — его голос был тихим, но твёрдым, — я должен встретиться с ним один. Лишние глаза и уши нам там не нужны. Маркус коротко, нервно хмыкнул, пальцы крепко сжимали запястье Элая. Так крепко, что белели костяшки. — Мне похуй, — выдохнул он низко. — Я иду с тобой. Воздух стал тяжелее. Элай закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами. Потом резко вывернул руку из хватки — без грубости, но уверенно. Отошёл на шаг. Взгляд прямой, спокойный. Голос ровный, как сталь. — Нет. Секунда тишины. Та самая, когда перед бурей воздух дрожит. Маркус замер, как зверь, которому закрыли выход. Плечи напряжены. Челюсть сжата. Глаза — синие, острые, обжигающие. Он не привык к этому слову. Его не говорили ему. Ему подчинялись. Элай не моргнул. Мягко. Точно. Не отступая. — Я вернусь. — он сказал это не обещанием, а фактом. — Не вмешивайся в этот разговор. Это не про ревность. Это про прошлое. Моё. Маркус дышал часто, глубоко, будто сдерживая что-то внутри, что способно ломать стены. А Элай просто стоял напротив. Спокойный. Живой. Холодный. И от этого Маркусу стало страшно. Не за него. За себя. Маркус замер на секунду, будто внутри что-то хрустнуло. — Вот как значит… — сказал он тихо, почти беззвучно. Элай уже отвернулся к столу, наливая кофе, когда рука Маркуса резко сомкнулась на его шее. Твёрдая, горячая хватка, что не оставляла воздуха. Элай закашлялся, не успев даже вздохнуть: — Блять… — голос сорвался, — что ты делаешь, придурок?! Маркус не отвечал. Глаза — пустые, синие, обожжённые яростью. — Не хочешь по-хорошему… — прошептал он, проводя его назад, через комнату. — Значит будет по-плохому. Он втолкнул Элая в спальню, толчок был почти безумным — не для боли, а чтобы вернуть контроль. Элай упал на кровать, принял удар телом, опираясь локтями, поднялся — не сломленный. Маркус навис сверху. Тень, дыхание, запах сигарет и его кожи. Элай, тяжело дыша, упёрся ладонями ему в грудь — не чтобы отбросить, а чтобы остановить: — Маркус. Голос был глухим, хриплым, но ровным. — Успокойся. Маркус схватил его за волосы на затылке — резко, больно, но Элай не дрогнул. Лицо к лицу. Близко. Горячее дыхание, злость, почти трещащая тишина. — Значит, я должен соглашаться на твой договор, — низко прорычал он, слова срывались, как у зверя, — а ты… вот так? Элай посмотрел ему прямо в глаза. Без страха. Без покорности. Спокойно. Чистый янтарь против бешеного синего. — Я сказал без насилия, — тихо ответил он. Маркус будто что-то решил. Никаких слов. Никаких пауз. Он снова схватил Элая за горло — одной рукой, уверенной, зло — второй прижал его к матрасу, вдавил, как будто хотел стереть границы. Воздух резанул. Элай закашлялся, пальцы хищно вцепились в его предплечье. Ещё секунда — и он действительно задушит, пронеслось в голове. Ебаный псих… Сжатие усиливалось. Маркус смотрел сверху — как на собственную принадлежность, которую кто-то смеет от него увести. Не ждать. Не думать. Элай выгнулся, развернулся всем телом и ударил ногой в живот — резко, отработанно. Маркус отшатнулся, сбив дыхание. Элай поднялся, держась за шею, дыхание рваное: — Ну вот и всё… ублюдок. — Он хрипел. — Можешь забыть про всё. Маркус улыбнулся. Та самая улыбка. Опасная. Разрушенная. Живая. — Элай, — произнёс он тихо, почти ласково, — кажется, сейчас нам будет очень весело. Он шагнул — быстро, как удар. Но в этот раз Элай уже ждал. Он ушёл в сторону, разворачивая корпус, и кулаком врезал в грудь — точно. Выбивая воздух.Маркус качнулся назад, но не потерял стойку. Улыбка осталась. Только стала шире. Маркус рванулся. Они рухнули на пол вместе — телами, дыханием, злостью. Маркус будто сорвался с цепи — вцепился зубами в шею Элая, до крови. Режущий, яростный укус — не чтобы причинить боль, а чтобы пометить. — БЛЯДЬ! — сорвалось у Элая, голос хриплый, сорванный. — Хватит! Он оттолкнул его, но Маркус поднял голову — губы в крови, дыхание горящее, глаза безумные и живые до боли. Они смотрели друг на друга — тяжело, резко, почти без воздуха. Элай попытался подняться — и в следующую секунду Маркус схватил его за лицо, ладонь на щеке, пальцы на виске — и резко ударил затылком о пол. Звон, вспышка света, уши загудели. Но не тьма. Элай втянул воздух, тело дрожало от напряжения, но внутри была сталь. Маркус наклонился ближе, голос сорванный, низкий: — Хотел так? Получай. Видимо, тебе так нравится. И именно в этот момент — Телефон на кухонной стойке резко зазвонил. Звук разрезал комнату. Маркус замер на долю секунды — всего одну. Но этой секунды хватило. Удар. Прямо в челюсть. Звук — глухой. Лёгкий хруст. Маркус откинулся назад, схватившись рукой за челюсть. Элай уже был на ногах. Они будто застыли. Воздух стал густым, как дым после выстрела. Каждый переваривал эту секунду по-своему. Элай прижал ладонь к шее, чувствовал горячую пульсацию под пальцами. Внутри всё гудело — боль, ярость, привязанность. Я люблю человека, который оставляет на мне раны. Мысль прошла тихо, ровно, как лезвие. Это вообще любовь? Или какая-то сломанная версия меня? Он стоял перед ним — и не мог ненавидеть. И не мог уйти. И не мог остаться. Маркус дышал тяжело. Смотрел на него так, будто тоже пытался понять — что он наделал. Элай тяжело выдохну. Сквозь боль, и усталость он всё же выдавил: — В каких мы отношениях, Маркус? Ты уже решил? Маркус молчал. Его взгляд был тяжёлым, сердце билось громко и неровно. Но вместо ответа внутри рвалась только злость. — Что блять? — холодно бросил он. Элай провёл ладонью по лбу, пальцы дрожали. Сил терпеть больше не было — боль накатывала, накрывала, душила. Голос сорвался на крик: — В каких мы отношениях, ублюдок?! Пора бы уже разобраться с етим! Тишина. Она давила сильнее любых слов. Элай опустил взгляд и едва слышно прошептал: — Это любовь?.. Мне кажется, только я один… Маркус злобно нахмурился, в голосе сталь: — Ты мой. Ты принадлежишь мне. Ты должен быть рядом только со мной. Только я — и точка. Ты понял? Элая словно ударило током. Внутри что-то треснуло, сердце сжалось в кулак, по телу прокатился холодный жар — смесь страха и боли. Горло пересохло, он с трудом сглотнул и, едва находя голос, прошептал: — Ты понимаешь, что говоришь? Я только это и слышу от тебя. Маркус закатил глаза, цокнул языком, будто это пустяк: — Слушайся меня и всё будет хорошо. Элай отвернулся. Внутри всё рушилось, как хрупкое зеркало, осколки сыпались, царапали изнутри. Дыхание стало рваным. Он едва слышно выдавил: — Маркус… Он резко развернулся и пошёл к двери. — Только посмей от меня уйти, — крикнул ему Маркус в спину, голосом, полным угрозы. — Ты пожалеешь об этом, Элай. Элай остановился на секунду. Тяжёлый выдох вырвался из груди. Он даже не оглянулся — просто ушёл. Мне всё равно, — думал он, — я хочу уйти. Исчезнуть. Провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать эту боль. Элай вышел на улицу, холодный воздух ударил в лицо, но не остудил боль. Слёзы прорвались сами — горячие, солёные, как будто обжигая кожу. Он задыхался, губы дрожали. Он плакал как ребёнок. Из груди вырвался тихий, разрывающий крик. Он закрыл ладонью рот, чтобы не вырвался крик, зажмурился, плечи мелко тряслись. Боль была тихой, но страшной — как будто ломались рёбра изнутри. Дышать становилось тяжело, руки дрожали, в груди всё сжималось. Пальцы медленно соскользнули с губ. Элай закрыл глаза, сглотнул, тяжело вдохнул — и открыл их снова. Слёзы всё ещё текли, но теперь уже без эмоций. Лицо стало каменным, измученным, взгляд — куда-то вдаль, в никуда. Ну вот… — думал он. Не достоин я любви? Или просто ошибся?Ошибся, полюбив его? Как теперь дышать дальше? Лучше бы в меня влетела пуля, хоть сотня пуль — это не ранило бы так, как сейчас. Элай зашёл в ближайшее кафе — не потому что хотел есть, а потому что нужно было куда-то спрятаться, хоть на пару минут. Он заказал кофе с собой, но сел за столик у окна. Сквозь стекло видел людей, кто-то смеялся, кто-то болтал с друзьями, пары проходили мимо, держась за руки. Почему всё так сложно?.. Почему мы не можем быть вместе так же просто? Элай опустил голову, провёл ладонью по лбу, тяжело выдохнул. Бариста поставил перед ним стакан, он машинально поблагодарил, поднялся и вышел. Узкие улочки Вьё-Лиона встретили его прохладой. Элай зажёг сигарету, остановился на углу, сделал глубокую затяжку. Неужели ему правда всё равно?.. Он не хочет меня любить… или просто не умеет? Дым растворился в холодном воздухе. Элай пошёл дальше, ноги сами вели его куда-то вперёд. Усталость давила на плечи, тело ныло от напряжения. Но в голове была одна мысль: Что ж… раз уж так, значит, так и должно было быть.