Между властью и телом

Элай ушёл. Дверь за ним хлопнула.  Маркус приподнялся чувствуя, как злость рвёт его изнутри. Он прошёл на кухню. На столе — бутылка красного вина. Он взял её в руки, минуту смотрел сквозь стекло, как тёмная жидкость блестит в свете лампы. В одну секунду рука дёрнулась — и бутылка со свистом врезалась в стену. Красные брызги расплескались, словно кровь, стёкла осыпались на пол. Злость захлестнула. Маркус перевернул стол, дерево с грохотом ударилось о плитку, ножки треснули. Он схватил стул и с такой силой ударил об пол, что тот разлетелся на щепки, словно тонкая ветка. Следующим полетела микроволновка. Один удар кулаком — и корпус смялся, треснувший экран искрами рухнул на пол. Кулаки в крови, но он не останавливался. Маркус поддел плечом холодильник и с хриплым рыком перевернул его, будто это была лёгкая коробка. Металлический корпус рухнул на пол, дверца вывернулась. Кухня превратилась в хаос: мебель в щепки, техника — в хлам, по полу растекалось вино, кровь, вода. Всё выглядело так, словно сюда залетел ураган. Он замер посреди разрухи, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, зубы скрипели от ярости, кулаки были разбиты, из порезов текла кровь, капая на плитку. Из носа тоже пошла тонкая струйка, он лениво стёр её тыльной стороной ладони. — Что я должен сейчас сделать? — прорычал он сам себе. — Хочу курить. Маркус схватил пачку сигарет, достал одну, прикурил. Дым заполнил лёгкие, чуть притупив бешенство. Он выдохнул медленно, смотря в пустоту. В комнате у окна стояла бутылка виски. Он взял её, сел на кровать и начал пить большими глотками, словно это была обычная вода. На середине остановился, сморщился, держал бутылку в руках и смотрел в окно. Вернётся? Он снова сделал глоток, потом ещё один. Закурил вторую сигарету. Дым смешался с запахом алкоголя и крови. Он же вернётся… да? Элай сидел на лавочке в парке, допил остатки кофе и уставился в пустой стакан. Что делать? — мысль билась в голове. — Конечно же я вернусь…  Он поднялся. Холодный ветер ударил в лицо, пробрал до костей, но Элай глубоко вдохнул его, словно хотел отрезвиться. На секунду задержал взгляд на вечернем небе, где тёмные облака тонули в последних отблесках света. Ладно… пора идти, — решил он и двинулся вперёд, медленно, но уверенно. Когда Элай вернулся в квартиру, его сразу кольнул в нос тяжёлый запах — смесь алкоголя и дыма. Сердце неприятно ёкнуло. Он быстрым шагом прошёл в комнату — и замер. На кровати лежал Маркус. Пьяный, отрубившийся, с пустой бутылкой на полу. Пьяный? — Элай сжал зубы. — Кажется в хлам. Подойдя ближе, он заметил кровь. На рубашке, на руках, на сбитых костяшках. Потом его взгляд скользнул по полу — там тянулись капли, следы вели к кухне. Элай замер. Плечи напряглись. Он быстро пошёл туда и… дыхание перехватило. Кухня была разнесена в клочья. Всё вверх дном: осколки, поломанная мебель, перевёрнутый холодильник. Это больше напоминало поле боя после взрыва, чем комнату. Глаза Элая бегали, он не мог остановить дрожь. Пиздец… что он натворил, ублюдок. Тяжёлый выдох сорвался сам. Он стоял, глядя на разгром, когда за спиной раздались шаги. Он медленно обернулся — и увидел Маркуса. Тот едва держался на ногах, глаза налиты, дыхание рваное. — Что это, блять, такое?! — голос Элая сорвался. — Ты… УБЛЮДОК! Маркус только смотрел. Потом резко двинулся к нему — быстрым, тяжёлым шагом. Элай даже отпрянул, сердце ухнуло вниз. Но вдруг Маркус рухнул на колени прямо перед ним. Его руки судорожно обхватили талию Элая. Слёзы потекли по лицу, мокрые, горячие. Голос дрожал, ломался: — Элай… где ты был? Элай застыл. Сердце разрывалось. Он сглотнул, и с трудом выдавил: — Зачем ты это сделал? — Прости… — Маркус рыдал, уткнувшись лбом в его живот. — Я всё уберу… Ты хотел опять уйти от меня?! Он вцепился в него ещё сильнее, как утопающий. Чёрт… что я вижу? — мысли Элая путались. Что сказать ему? Он же пьян в хлам. — Я должен был остаться после того, как понял, что я для тебя никто?.. — Элай выдохнул глухо, с болью. — Что значит никто?! — выкрикнул Маркус, поднимая на него глаза. Они были безумные, полные боли и злости. Элай закрыл лицо ладонью, будто хотел стереть это всё. Вздохнул тяжело. — Ладно. Сейчас нет смысла говорить. Вставай и иди спать. — Нет, — Маркус нахмурился, голос хриплый и угрожающий. — Говори. — Мы уже разговаривали. — Элай резко ответил, раздражение прорвалось в голос. — Ты забыл? На столько пьян? — Тогда давай поговорим заново! — Маркус сглотнул, с отчаянием. — Ещё раз! Блять… — Элай смотрел на него, сердце рвалось на части.  Хочу обнять его… поцеловать. Но стоит ли? — Отвечай мне! — прорычал Маркус, голосом зверя, загнанного в клетку. Элай опустил руку и осторожно коснулся его лица. Провёл по щеке, почти ласково. Голос его был тихим, усталым, но твёрдым: — Маркус… иди, пожалуйста, спать. Тишина. Только дыхание Маркус ничего не ответил. Внезапно, резко, он поднялся, схватил Элая за подбородок и жадно прижался к его губам. Поцелуй был судорожным, грубым. Его вторая рука обхватила талию так сильно, будто он хотел сломать её, удержать любой ценой. Элай задыхался, отталкивался ладонями в его грудь и сквозь зубы процедил: — От тебя несёт… Я не хочу целоваться. Не сейчас. Маркус отстранился лишь на секунду. Его взгляд вспыхнул опасностью, но в нём тут же мелькнула и мольба, почти отчаяние. — Нет, — выдохнул он хрипло. — Ты будешь. Он снова вцепился в его губы. Элай обмяк, руки бессильно опустились вниз. Он выглядел так, будто его переломали, будто вся сила вытекла вместе с болью. Губы дрожали, глаза блестели от слёз, сердце рвалось. Маркус держал его жёстко, пальцы на подбородке впивались, хватка на талии была болезненной, будто он боялся, что Элай исчезнет. Блять… — мелькнуло у Элая в голове. Но он не выдержал. Его руки поднялись сами, обвили шею Маркуса. Он прижал его ближе, пальцы скользнули по затылку, другая рука стиснула его плечо. Их языки переплелись так глубоко, что дыхание превратилось в борьбу. Маркус рывком приподнял Элая, оторвав его ноги от пола. Элай повис на нём, еле касаясь носками пола. Он гладил его затылок, сжимал шею, будто боялся, что если отпустит — этот миг исчезнет. Маркус стонал, тяжело, надрывно, как утопающий, хватая воздух сквозь поцелуи: — Элай… Элай… ха-а… Элай… Как же мне нравится, когда он так стонет, — сжималось сердце у Элая.  Как же я люблю тебя, ублюдок. Маркус вжимал его в себя так, будто хотел стереть расстояние, границы, кожу — всё. Элай почти не стоял на ногах: держался только за его руки, за горячее, сбивчивое дыхание у губ, за эту безумную, рваную близость, от которой сердце било слишком быстро. И вдруг — он вдохнул. Короче. Глубже. Больнее. Элай отстранился буквально на пару сантиметров. Лоб к лбу. Губы всё ещё касаются друг друга, дыхание одно на двоих — но уже другое. Не жадность. Не ярость. Боль. Такая голая, что режет. Он смотрел Маркусу прямо в глаза. Спокойно. Медленно. — Маркус, — тихо, почти шёпотом, — я тебя люблю. Слышишь? Сначала — ничего. Как будто звук застрял между ними. Маркус замер. Не дышал. Не моргал. Он услышал или нет? — промелькнуло у Элая. Секунда. Две. Пальцы Маркуса дрогнули. Гулкая тишина. Он сглотнул так громко, будто в горле стоял ком. — Значит… — голос сорвался, — значит, я тоже тебя люблю. Слова вышли неуверенные, грубые, будто он ими порезал язык. Как будто не умел ими пользоваться. Он медленно опустил Элая на пол. Теперь они стояли рядом. Очень близко. Но не касаясь. Элай прищурился. — «Значит»? — тихо спросил он. — Что блять?! Маркус поднял на него взгляд. Чисто. Прямо. Без маски. — Я думаю… — выдохнул он, — я тоже люблю тебя. Элай наклонился чуть ближе, голос стал тише, опаснее: — Это любовь или одержимость? Маркус взял его руки — крепко — и прижал их к своим щекам. Глаза закрыл на секунду, будто от этого прикосновения у него разрезало грудь. — Мне всё равно, — сказал он хрипло. — Как это назвать. Любовь. Или одержимая любовь. Но это — любовь. Воздух между ними стал тёплым. Тяжёлым. Живым. И в этот момент они были честнее, чем когда-либо. Элай тихо выдохнул. Мысль прошла ровно, холодно: Почему я не верю? Сомневаюсь… он вообще понимает, что такое любовь? Или просто говорит, чтобы я не ушёл? Он смотрел, как Маркус гладится лицом о его ладони, будто ищет тепло, спасение, дом. Слишком нежно для того, кто недавно ломал стены. — Маркус, — голос у Элая был мягким, почти усталым. — Давай ты ляжешь. Ты поспишь. А потом мы поговорим нормально. Маркус поднял взгляд из-под ресниц. Глаза у него были красные, мокрые, уставшие. — Хорошо… — тихо. Так тихо, будто это слово сейчас было единственным, на что у него хватило сил. Маркус открыл глаза резко, словно после тревожного сна. Сердце ударило в ребра. Он сразу оглянулся — искал Элая взглядом, Элай был рядом, спал Спокойно. Дышал ровно. Маркус только тогда выдохнул. Глухо, почти с облегчением. Фух… чёрт. Я уже подумал, что он опять ушёл. Он подвинулся ближе, осторожно, будто боялся спугнуть это утро. Прижал нос к плечу Элая, коснулся губами его кожи. В голове крутилась одна мысль: Вчера… Я всё помню. И что теперь? Что мне сказать ему? Элай медленно открыл глаза. Зевнул. Перевернулся на бок — лицом к Маркусу. Пара секунд просто тишины между ними. Потом Элай тихо хмыкнул: — Ну что, зверь? Что будешь делать с моей кухней? Маркус закрыл глаза и уткнулся лицом ему в плечо, как будто там можно спрятаться от реальности. — Блять… — выдохнул он грубо, но тихо. — Я не хотел. Злость… взяла своё. Честно. Элай коротко рассмеялся и провёл пальцами по своим волосам, приводя себя в порядок. — Ты сказал, что всё уберёшь. Маркус сжал одеяло. Щёки вспыхнули, хоть он пытался этого не показать. Что это? Мне… Серьёзно? Блять. Элай заметил. Он приподнялся на локте, наклонился ближе и с ленивой усмешкой сказал: — Ага. Стыдно, да? Маркус молчал. И это было ответом. Элай вздохнул, оглядел комнату и сказал уже спокойнее: — И где мы будем завтракать? Кухня в хлам. Как ты вообще умудрился переломать холодильник? Как будто он из бумаги. Псих. Маркус спрятал лицо под одеяло полностью. Элай смотрел на него пару секунд и думал: Вот оно… Совесть. У него. Первый раз. Запомнить этот момент бы, на всю жизнь.  Элай встал с кровати, подошёл к шкафу и какое-то время просто смотрел на вещи, решая, что надеть. Маркус выглянул из-под одеяла, будто из норы, глаза ещё мутные от сна. — У тебя теперь будут проблемы? — голос тихий, хриплый, почти виноватый. Элай вытянул из шкафа шорты и футболку, бросил на кровать. На секунду замер, нахмурил брови и сделал такое трагичное лицо, будто сейчас разрыдается. — Да, будут, — сдавленным голосом. — Огромные. Не знаю, как жить дальше. Маркус вздрогнул, сел, как будто его ударили током. Паника в глазах — чистая, честная. — Чёрт… давай… давай скажем арендодателю, что это… — он начал быстро, запинаясь, — что это такая художественная задумка! Французы же любят это своё искусство в хаосе! Грязь, дым, эмоции там… выражение страдания… Он увидит и скажет: «О, как интересно». А Иван всё потом уберёт. И ремонт сделает. Точно такой же. Он говорил серьёзно. Абсолютно. Без тени иронии. Элай застыл, футболка в руках. Мгновение — и смех рванул из груди. Он закрыл лицо рукой, покраснел, чуть согнулся от смеха: — Боже, Маркус… ты слышишь себя? Ты вообще понимаешь, что несёшь? Или ты окончательно долбанулся? Маркус с жалобным стоном откинулся на спину, зажмурился, рукой почесал затылок. — Ай блять… — протянул он с мучением. — Я правда херню сказал. Элай вытирал глаза, пытаясь остановиться, но смех всё ещё поднимался волнами. Внутри — тепло. Маркус смотрел на него, нахмурившись, почти обиженно: — Ничего смешного. Я просто не выспался. И голова болит. Элай натянул шорты, поправил футболку: — Конечно не выспался. Ты спал, как убитый. — Он повернулся к нему с ухмылкой. — Ещё и ночью прижимал меня так, будто хотел задушить. Элай подошёл к столу у окна, взял телефон, листнул пару уведомлений и сказал спокойно, будто между делом: — Это моя квартира, Маркус. В итоге я её купил. Так что расслабься и можешь не рыдать. Но ремонт ты делаешь. На уровне. Чтобы я смотрел и охуевал от блеска. Понял? Маркус резко повернулся к нему, глаза расширились, будто его только что ударили чем-то невидимым. — Ты… серьёзно? Блять, Элай, ну и шутки у тебя. Элай с лёгким вздохом опустился в кресло, закинул ногу на ногу, смотрел на него спокойно, почти лениво. — Ты бы видел себя пару секунд назад. Как будто боялся, что тебя сейчас какой-то «дяденька» накажет. Маркус провёл ладонью по затылку, опустил взгляд. Выдохнул. Тяжело, будто из него воздух тянули клещами. — Признаю… — глухо. — Мне стыдно. За всё, что я тут устроил. Элай смотрел на него долго. Не давил. Не упрекал. Просто видел. В этот момент Маркус выглядел не как хищник. А как человек. Который в первый раз в жизни понял, что может ошибаться. И от этого — было даже немного тихо в груди. Элай тихо выдохнул, снова взглянул на Маркуса: — Иди в душ. А потом… подумаем, где можно спокойно позавтракать. Сказано мягко, без резкости. Как будто он берегёт его. И себя. Маркус ничего не ответил. Только кивнул. Движения были медленные, осторожные — будто он боялся лишний раз пошатнуть воздух между ними. Он достал футболку и штаны, прошёл в ванную. Перед тем как закрыть дверь, он ненадолго задержался, посмотрел на Элая — долго, внимательно, как на что-то, что можно потерять. В ванной было тихо. Слишком. Он остановился перед зеркалом. Синяк на скуле — тёмный, плотный. Костяшки сбиты — кожа сорвана, краснеет. Челюсть — целая, просто удар пришёлся хорошо. Маркус провёл пальцами по лицу, по шее. Выдохнул коротко, с раздражением. Блять. Реально дурак. Он разделся, шагнул под горячую воду. Пар поднимался вверх, смывая остатки ночи. Но внутри всё ещё пахло тем самым — яростью, страхом, привязанностью, которую он сам не понял. Элай остался сидеть неподвижно. Локоть на подлокотнике кресла, пальцы на губах. Он смотрел в окно на холодный утренний свет. Он помнит? Слышал ли он? Понял? Сомнение медленно поднималось в груди. Не яд. Не боль. Скорее… осторожность. Элай тихо выдохнул и закрыл глаза. Через несколько минут дверь в ванную снова открылась. Пар вылился в коридор мягким облаком. Маркус вышел, тёплый после воды, волосы мокрые, падают на лоб. Он выглядел… другим. Уставшим. Тише. Человечнее. Элай поднялся, прошёл к нему. Не сказав ни слова, достал фен. — Сядь, — сказал он тихо. Не просьба. Не приказ. Слово, которое означает «я рядом». Маркус сел на край кровати. Спина прямая. Руки на коленях. Но взгляд… опущен. Как у человека, который впервые чувствует стыд и не умеет с ним жить. Элай включил фен, горячий воздух зашуршал. Он осторожно перебирал пальцами серебряные волосы, поднимая пряди от лица. Касался так, будто держал пламя — красиво, но опасно. Маркус медленно протянул руки и обнял его за бёдра. Осторожно, несмело, как будто боялся, что его оттолкнут. Элай ничего не сказал. Просто продолжал сушить его волосы. Тишина была мягкой, живой. Внутри неё Маркус думал: Я выгляжу идиотом. Первый раз в жизни мне… стыдно.  А Элай думал: У него на голове действительно серебро. Редкое, красивое. Придурок. Но в этих мыслях не было злости. Только странная, тёплая нежность. Та, что приходит после того, как перестали кричать.