Между властью и телом

Элай и Маркус зашли в небольшое утреннее кафе. Тёплый свет из окна падал прямо на их столик, и между ними впервые за долгое время повисла тишина — спокойная, мягкая, почти домашняя. Но внутри Элая всё равно скребло беспокойство: помнит ли он? Что теперь будет? Они сделали заказ. Маркус откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и уставился куда-то в пол. Элай положил ладони на стол, смотрел прямо на него и наконец тихо спросил: — Ты не хочешь мне… ничего сказать? Маркус вздрогнул, будто выдернутый из мыслей. Поднял взгляд, сглотнул: — Ну… я приведу в порядок твою кухню. Обещаю. Серьёзно?.. Элай сцепил пальцы, локти упёр в стол, поднёс руки к губам и всматривался в него, как будто пытаясь вытащить нужные слова силой. — Может… есть что-то ещё? Маркус отвёл глаза, почесал затылок. Что ещё, блядь? Что я наговорил ему по пьяни? Я же всё помню… кажется. Элай тяжело выдохнул, откатился на спинку стула, закатил глаза: — Пиздец. Маркус нервно ухмыльнулся, почти тихо: — …я люблю тебя? Элай дёрнулся, нахмурился, приподнял брови и прямо, жёстко посмотрел ему в глаза: — Это что сейчас был вопрос, блять? Маркус неловко поправил челку, не зная куда деть руки. — Ты… это хотел услышать? — он выдал нервный смешок. — Хах… ну, я подумал, что да. Но решил спросить… ну, на всякий случай. Я… угадал? Элай медленно втянул воздух, раздражение в нём вскипело: — Какой нахуй угадал? Если ты любишь человека — тебе просто хочется это сказать. Просто. Не угадывать, не спрашивать, не делать вид, что тебе плевать. Это чувство, Маркус. Его не спрашивают «подходит ли?». Маркус провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с себя вчерашний вечер. Он поднял взгляд — прямой, тяжёлый, упрямый — и тихо, почти сорванным голосом сказал: — Блять, Элай… просто скажи, что ты хочешь от меня услышать. Или что ты хочешь, чтобы я сделал. Я не хочу каждый раз сидеть и гадать, что тебе нужно в этот момент. Элай медленно выдохнул. В его голосе не было крика — только усталость. — То есть ты… не чувствуешь этого? — он чуть прищурился. — Ты хочешь, чтобы я выпрашивал у тебя такие слова? Маркус кашлянул, отрывисто. Поправил пальто, будто ему стало душно. — Сколько раз… в месяц, неделю или день мне говорить тебе такие слова? — он говорил тихо, но в голосе чувствовалась паника. — Мне… нужно это как-то рассчитать? Элай замер, потом нервно, сухо рассмеялся. Смех без веселья. — У тебя всё по расписанию, да? Даже любовь?.. — он покачал головой. — Может, ты ошибся, когда вообще делал мне своё признание. Официант как раз поставил завтрак на стол. И тишина стала ещё тяжелее. Маркус нервно схватил кружку кофе, будто это могло его спасти. — Давай… завтракать, — пробормотал он, избегая взгляда. Элай смотрел на него, и внутри всё холодело. Что за хуйня происходит?.. Элай схватил Маркуса за ладонь, сжал так, что косточки побелели. Взгляд острый, прямой, без выхода — как нож на горле. — Скажи правду. Сейчас. В каких мы отношениях, ублюдок? Маркус дёрнулся. Глаза бегали, как будто он искал подсказку на стенах, на столе, в чашке кофе — где угодно, только не в себе. Он выдохнул, сбился на полуслове: — Отношения… ну… получается, мы теперь любовники? Или… те, кто рядом… жизнь вместе, что-то… строить?.. Это… это оно? Элай сжал его ладонь сильнее. — Мы не определились, Маркус, — голос Элая был тихим, но в нём звенел металл. — Я не собираюсь просто трахаться с тобой и таскаться за тобой, как собака. Не собираюсь слушаться тебя, как хозяина. Мне это не нужно. Он наклонился ближе, глаза в глаза, чтобы Маркус не смог отвернуться. — Если ты называешь это любовью — значит, это должны быть нормальные, серьёзные отношения. Такие, как у всех. А не эти твои игры, где ты то держишь меня, то отталкиваешь, то ведёшь себя как ребёнок, то как чёртов царь. Он отпустил ладонь, откинулся назад, но взгляд всё ещё держал Маркуса за горло. — Я так жить не собираюсь. Тишина нависла такая плотная, что даже шумы кафе будто ушли куда-то за стекло. Маркус смотрел на Элая, но взгляд у него был… потерянный. Внутри него реально что-то скрипело, ломалось. Серьёзные отношения? — мелькало у него в голове.  Он медленно поднял глаза, будто боялся спугнуть момент, и тихо, осторожно сказал: — И что это… поменяет? Элай тяжело потер лоб пальцами — нервным, уставшим жестом, который говорил больше любых слов. — Боже… — выдохнул он, раздражённо и почти жалобно. — Маркус. Мы будем по-настоящему в отношениях. Вместе. Пара. А не просто два идиота, которые трахаются и живут по каким-то твоим правилам. Это… не игра. Маркус задумался. Настолько, что даже его лицо смягчилось. На секунду казалось, что он скажет что-то важное… глубокое. Но вместо этого он просто, спокойно, почти безэмоционально произнёс: — Как скажешь. Элай замер. На мгновение в нём всё сжалось. Он не понял — это согласие? Это отказ? Или Маркус просто выбирает самый безопасный вариант, чтобы не продолжать разговор? Он выдохнул, откинулся на спинку стула, и сквозь зубы прошептал: — Пиздец. И как я должен это понять? — вспыхнуло у него внутри. Он согласился? Или я его сейчас просто прижал к стене? Маркус сидел напротив — спокойный, даже слишком. Только пальцы нервно сжимали кружку. И тишина снова стала тяжелой. Хрупкой.  Элай ковырял вилку пальцами, не притрагиваясь к еде. Смотрел на металлический блеск зубцов, будто там могла быть хоть какая-то подсказка. Грусть медленно опускалась на грудь тяжёлым камнем. И опять… боль. Или это я слишком многого хочу?  Маркус краем глаза заметил, как тот провалился в себя. Ну вот… опять исчез. О чём он думает? Блять, этот разговор меня вымотал, я не создан для таких штуковин… Маркус тихо, без резких движений, подвинул стул ближе. Сел рядом — настолько близко, что Элай почувствовал тепло его плеча. Затем Маркус аккуратно вытащил у него из пальцев вилку, словно у упрямого ребёнка, и набрал кусочек еды. Он поднёс вилку к губам Элая, чуть наклонив голову, голос низкий и усталый, но в нём звучало что-то почти заботливое: — Хватит летать где-то в своей башке. Давай ешь. Элай моргнул. Секунда — и мир будто снова стал чуть менее серым. Ирина сидела в своём пентхаусе, в полутёмной комнате, пахнущей алкоголем и дорогими сигаретами. Она пила уже несколько дней подряд — после того, как нашла тело брата… порубленного на куски. И она знала, чьих это рук дело. Маркус. Конечно же, он. Очередная бутылка мартини опустела так же быстро, как и предыдущие. Ирина затянулась сигаретой, дрожащие пальцы едва удерживали её. Она с грохотом рухнула на диван — ноги давно не держали. Мысли плутали в алкогольном тумане: как отомстить? где ударить? чем больнее? Она безумно любила брата. Даже несмотря на то, что он стал наркоманом и спившимся куском боли. Они росли вместе, были лучшими друзьями. Пока жизнь не разорвало по швам. В дверь постучали. — Входи, — хрипло бросила она. Вошёл её помощник — Славик. Не просто работник — друг. Единственный, кому она хоть как-то доверяла. Он оглядел её и поморщился. — Ирина… хватит на сегодня. Ты выглядишь ужасно. Я волнуюсь. Она устало усмехнулась, глядя куда-то в пустоту: — Ну? Что там. Есть какая-то инфа, Славик? — Постоянно рядом с ним — один мужчина. Чёрные волосы. Возраст… двадцать пять — тридцать. К сожалению, это всё, что удалось узнать. Люди старшего Вагнера перекрывают все каналы. Они готовы ко всему… как всегда. Ирина зло скривила губы: — С чего бы вдруг он так приглядывает за сынком? Раньше ему было насрать. Славик кашлянул, отвёл взгляд: — Не знаю, правда это или нет… но один из наших услышал, как Маркус назвал того мужчину «котик». Возможно, он ослышался — его заметили сразу же. Сейчас он пропал. Думаю… его убили. Но хорошо, что хотя бы такую чушь успел передать. Ирина замерла. Сигарета выскользнула из пальцев и упала на пол. Она медленно повернула голову к Славику — взгляд был таким ошарашенным, что он моментально бросился к ней, опустился на колени: — Ирина! Что с тобой? Что случилось?! Вместо ответа Ирина внезапно рассмеялась — низко, зло, почти истерично. Схватила Славика за руку, сжала нежно, как будто держала бриллиант: — Слава… это же клад. Он моргнул, не понимая: — Что ты имеешь в виду? Ирина подняла сигарету с пола, глубоко затянулась, дым вышел ровным, спокойным: — «Меня ждёт мой котик» — помнишь? Я рассказывала. Тогда я думала — что за котик? Какая-то баба? Но… почему котик, а не кошечка? Она хищно улыбнулась, глаза загорелись трезвым безумием: — Его ждал этот мужчина, Слава. МУЖЧИНА. Славик нахмурился, пытаясь найти логичное объяснение: — Может, он просто продаёт ему оружие? Или у них какой-то тайный бизнес, о котором мы не знаем? Ирина расхохоталась так, будто он рассказал лучший анекдот века. Она вытерла слезинку со смеха и, глядя на него, сказала: — Слава, ты такой милый дурачок. Какое оружие? Какой бизнес? Он его трахает. Маркус трахает мужика. Что здесь можно не понять? Славик застыл, будто его по голове ударили сковородкой. — Ч-что?.. Маркус?.. Эм… кто?.. кого?.. Ирина, ты уверена? Ирина поднялась, качнувшись, как будто пол под ней поплыл, вытащила новую сигарету, прикурила. Славик тоже поднялся, но она ткнула пальцем в диван: — Сядь. И обними меня. Он послушно сел. Она устроилась у него на коленях, перекинула ногу, обмякла в его руках. Сделала глубокую затяжку и, глядя в никуда, почти радостно выдохнула: — Слава, Маркусу настолько стало скучно жить, что он ушёл в мужиков. И почему бы, чёрт возьми, и нет? Посуди сам — какой он ебанутый. И зачем тогда называть его «котик»? Славик осторожно предположил: — Хм… может, кличка? Ирина снова расхохоталась, откинув голову: — Какая нахрен кличка, Слава? Успокойся. Ты серьёзно думаешь, что Маркус просто так будет звать какого-то мужика «котик»? Славик осторожно спросил: — Допустим… и что мы будем делать? Ирина вдруг ожила, глаза вспыхнули яркой, почти безумной радостью: — Нужно накопать больше информации. Если этот мужчина действительно важен для Маркуса — мы просто убьём его. Так же, как Маркус убил моего брата. Славик вздохнул, опустив взгляд: — Я постараюсь что-то узнать… но, Ирина, твой отец просил тебя прекратить все эти опасные идеи и попробовать наладить свою жизнь. Ирина резко поднялась, потушила сигарету о край пепельницы, пальцы слегка дрожали. Затем молча потянулась к молнии на платье и скинула его на пол. Повернулась к Славику и тихо, почти бесстрастно велела: — Раздевайся. Мне нужен кто-то прямо сейчас. У Славика запылали уши, сердце упало куда-то в живот — хотя это был далеко не первый раз. Он любил её давно и безнадёжно. — Я… Ирина? Эм… хорошо… Ирина лениво выгнула бровь: — Ты что, не хочешь меня? — Конечно хочу! — сорвалось с него слишком быстро, слишком искренне. — Я всегда тебя хочу. Она презрительно хмыкнула, не сводя с него взгляда: — Тогда, блять, снимай с себя всё, когда я прошу. И без лишних вопросов. Славик молча стянул с себя одежду, будто выполняя приказ на автомате. Ирина тоже сбросила всё без стеснения — пьяная, злая, но уверенная в каждом движении. Она опустилась на него, будто занимая свой трон, а он дрожал под ней как тот, кто слишком хорошо помнит своё место. Славик аккуратно провёл руками по её талии, поцеловал шею — мягко, почти благоговейно. Ирина резко схватила его за волосы, дёрнула голову назад так, что он тихо всхлипнул, и, глядя сверху вниз, холодно приказала: — Ты сделаешь ровно то, что я скажу. И без отказов. Ты понял меня? Или хочешь меня обидеть? У Славика дрогнули губы. Он сглотнул, голос сорвался на почти жалобный шёпот: — Ирина… я всегда с тобой. Я сделаю всё. Всё, что захочешь. Ирина медленно улыбнулась — сладко, опасно, так, как улыбаются, когда уже решили чью-то судьбу. Наклонилась, поцеловала его в губы, а внутри у неё проскользнула теплая, ядовитая мысль: Вот и умница. Щенок. Какой же ты милый. Как же удобно, что ты молодой и такой тупой.  Ирини этого было мало. Она вдруг выдохнула тяжело, грустно, будто в груди развернулась пустота: — Слава… знаешь что… Она даже не успела договорить. Славик узнал этот её тон — мягкий, вязкий, опасный, как перед бурей. У него будто инстинкты сработали. Он резко придвинулся, обнял её крепко за талию, прижал к себе. Его лицо уткнулось ей в грудь, почти по-детски, а потом он поднял глаза снизу вверх — влажные, дрожащие, полные покорности. — Ирина… — его голос сорвался. — Я тебя люблю. Я правда… я люблю тебя больше всего на свете. Я всё сделаю, всё, что скажешь. Можешь мне верить. Пожалуйста. Она провела пальцами по его волосам — медленно, как хозяйка гладит своего зверька. Внутри у неё скользнула мысль: Какой же ты милый. Ирина наклонилась ближе, её губы едва коснулись его виска. — Хорошо милашка, — прошептала она мягко, почти ласково, но в голосе — сталь. — А теперь… сделай мне приятно. Славик кивнул так, будто ему подарили жизнь, руки дрогнули, он уже готов был поклониться ей, только бы заслужить эту улыбку. Ирина смотрела на него сверху вниз — с нежностью хищника, который наконец получил идеальную игрушку. Они вышли из кафе, и холодный утренний воздух мягко коснулся кожи, словно хотел стереть следы тяжёлого разговора. Элай остановился, поднял лицо к свету — редкое, чистое солнце раскрыло ему ладонь, и в груди неожиданно стало легче. Он прикрыл глаза и вдохнул так глубоко, как будто пытался наполнить лёгкие новой, свежей жизнью. — Давай съездим на море, — сказал Элай внезапно, почти шёпотом, будто спросил у самого ветра. Маркус выпустил дым и повёл плечом: — Раз ты хочешь — поехали. Они сели в машину. На дороге стояла та тишина, в которой слышно всё: движение воздуха, биение собственного сердца. Радио что-то тихо играло, ни к чему не привязываясь, просто создавая фон. Элай смотрел вперёд… но мысли сами повернули его голову к Маркусу. Он задержал взгляд на его профиле, освещённом солнцем. Серебристые волосы — как будто в них застрял свет. Глаза — чистые, глубокие, как утреннее море. И этот запах… самый родной, самый успокаивающий. Элай резко отвернулся. Маркус уловил движение. — Хочешь что-то сказать? Но Элай молчал, смотрел в окно. Маркус вел машину серьёзным, спокойным лицом, но когда заговорил — голос его дрогнул: — Элай… дай мне клятву, что будешь со мной всю жизнь. До самого конца. Элай вздрогнул. Сердце как будто сорвалось с высоты. Он резко повернулся к нему — на лице мелькнул испуг, растерянность, и та самая хрупкая, тонкая нежность, которую он прячет даже от самого себя. — Да, — произнёс он, не колеблясь. Маркус тормознул у обочины. Дорога потонула в тишине. Он повернулся к Элаю, и взгляд стал почти болезненным. — Ты уверен? Элай нахмурился, голос сорвался: — Маркус, блять, ты первый мужчина в моей жизни. Ты думаешь, я просто так сказал, что люблю тебя?! Голос задрожал. — Я… я уже сомневаюсь, любил ли я вообще когда-то кого-то до тебя. Ты перевернул всё. Всю мою жизнь. И… даже не представляешь, что сделал со мной… Маркус слушал, затаив дыхание. Потом тихо, почти шёпотом, но без тени сомнения сказал: — Ты тоже. Ты всё изменил. И я уверен… я никого не любил до тебя. Они смотрели друг на друга так, будто между ними не было ни воздуха, ни расстояния. Только правда. Сырая, живая, обжигающая. У Элая дрогнули губы — и одна слеза медленно скатилась по щеке. Он вдохнул, будто ему стало больно дышать: — Я уже не знаю… как это — жить без тебя… Эти слова ударили в Маркуса, словно ток. Он резко наклонился, ладонями поймал лицо Элая — и прижал его к своим губам. Поцелуй вышел жадным, отчаянным, как будто они оба падали в пропасть и спасали друг друга. Маркус целовал его так, будто давал обещание. Так, будто боялся потерять. Так, будто признавался всем телом, всей душой. Он оторвался на секунду — дыхание рваное, тёплое, горячее. — Котик… — прошептал он, прижимая лоб к его лбу. — Ты всегда будешь со мной. Ты дал клятву… и я дал тебе свою. Элай не выдержал — тихие слёзы сами покатились по щекам. Он даже не пытался их остановить. Это были не те слёзы, от которых внутри всё рушится. Наоборот — будто что-то распахнулось. Он выдохнул, коротко, нервно засмеялся, таким полубеззвучным смешком, когда сердце переполнено до горла. Его руки сами поднялись, обвили шею Маркуса — крепко, дрожащими пальцами. Он притянул его ближе, совсем близко, так что их дыхание смешалось, и, глядя ему прямо в глаза, тихо, как будто боялся, что голос сорвётся, прошептал: — Как же я люблю тебя… Маркус смотрел на него так, будто видел впервые. В его взгляде не было ни тени игры — только распахнутая, настоящая душа. Он держал лицо Элая ладонями бережно, почти трепетно, и тоже едва дышал. — Я люблю тебя, — сказал он. Глубоко. Уверенно. — Люблю. Он сглотнул, будто внутри что-то тоже прорвалось, и повторил ещё раз, уже громче, с той самой дрожью, от которой ломит грудь: — Да... Да! — и вдруг рассмеялся, сорвано, счастливо. — Чёрт… да, Элай. Это правда. Элай тоже рассмеялся — сквозь слёзы, как ребёнок, которого наконец-то прижали к груди и сказали, что он нужен. Они оба смеялись словно двое мальчишек, впервые нашедших своё место в мире. Маркус притянул Элая к себе, прижался лбом к его плечу, дышал ему в кожу — горячо, быстро. А Элай целовал его щёку, снова и снова, будто боялся потерять ощущение реальности. Они держали друг друга долго. Слишком долго, чтобы это было просто объятие. Это было то самое чувство — первородное, острое, жгучее. Любовь, от которой ломает рёбра. Любовь, которую ощущаешь кожей, кровью, дыханием. Любовь, которая наконец сказала им обоим: ты нашёл своё. И каждый из них знал — просто знал — что рядом с этим человеком он там, где должен быть.