Между властью и телом

Маркус появился на банкете, как буря, в дорогом костюме и длинном чёрном пальто, которое подчёркивало его рост и холод. Шаг — тяжёлый, взгляд — жёсткий, недовольный. Он вошёл в зал, где шум стоял от музыки и голосов. Среди гостей стоял его отец — окружённый знакомыми, с бокалом в руке, как всегда спокойный и надменный. Маркус остановился неподалёку, наблюдая. Отец заметил его первым, приподнял бокал и сказал с фальшивой улыбкой: — Маркус, я рад, что ты всё-таки явился. Нам нужно многое обсудить. И, кстати, познакомься с этим человеком… Маркус даже не дал ему договорить. — Что за хуйня, старик? — бросил он раздражённо. Незнакомый мужчина неловко протянул руку: — Эм… господин Вагнер, ваш сын — настоящий хозяин своего дела. Это видно по глазам. Маркус не пожал руку — просто посмотрел на него так, что тот сразу убрал ладонь. Отец тихо усмехнулся: — Вы правы. Он именно такой. Повернувшись к сыну, он наклонился ближе и прошептал: — Щенок, где тебя носит? Что за дела ты творишь? Маркус скрестил руки на груди, лениво откинулся корпусом и ответил: — Всё под контролем. И, к твоему сведению, мне не обязательно присутствовать на этом цирке. Отец похлопал его по плечу, голос стал тихим и хищным: — Ты ещё та тварь, Маркус. Но, пожалуй, это твой единственный плюс. Он повёл сына знакомиться с остальными гостями. Маркус шёл за ним, словно по сцене — с ледяным спокойствием, слушая пустые разговоры, цокая языком, фыркая и не отвечая. Через пару минут он отошёл в сторону, закурил у окна. Как будто я не знаю, что вы обо мне думаете… грязные крысы, ублюдки. Каждый из вас — мусор. Маркус зашёл в уборную, и уже на пороге услышал голоса. Дверь была приоткрыта. Внутри стояли двое мужчин — молодые, в дорогих костюмах, явно навеселе. — Какой же он мерзкий урод, — фыркнул один, намыливая руки. — Видел его ебало? Ходит, как подросток, у которого телефон отобрали. Блять, зачем он вообще сюда пришёл? Второй, стоя у зеркала, поправлял волосы и усмехнулся: — Это мелкий Вагнер. Единственный наследник старика. Его нельзя тронуть, иначе начнётся война. Он хмыкнул, глядя на себя в отражении: — Хотя, если честно, я бы с удовольствием тронул. Эта его рожа… раздражает. Возомнил о себе хрен знает что, ходит тут, выёбывается. Сыночек великого Вагнера, тоже мне. Маркус тяжело выдохнул. Дверь скрипнула, когда он вошёл. Оба мужчины сразу обернулись — взгляды злые, нахальные. Один ухмыльнулся, явно не ожидая, что их застукают. Маркус подошёл к зеркалу, поправил рукав пиджака, потом медленно повернул голову в их сторону. Его взгляд скользнул по ним сверху вниз — холодный, как лезвие. — Разбежались. Сейчас же. Собаки ёбаные, — произнёс он спокойно, но с таким тоном, что воздух стал гуще. — Слышь, урод, — резко ответил один. — Кто тут собака? Второй усмехнулся и хлопнул приятеля по плечу: — Пойдем. Нас девушки ждут. Пусть этот, как всегда, тут сопли пускает — с детства же один, уродец. Маркус хищно улыбнулся. Скинул пальто с плеч, шагнул ближе, развёл руки — как будто приглашая. — Господа куски дерьма, — его голос стал громче, с металлической ноткой, — я смотрю, у вас есть желание поднять мне настроение. Первый уже дернулся вперёд, но второй удержал его, бросив тихо: — Не трогай. У него врагов и без нас хватает. Жизнь сама даст ему достаточно яда. Они вышли, дверь хлопнула, и зал снова наполнился гулом далёких голосов и музыки. Маркус остался один. В зеркале — отражение, которое он сам едва узнавал. Глаза — стальные, без зрачков, как лёд под тонким светом. Он выдохнул, провёл ладонью по лицу. Каждый раз одно и то же. Одни и те же псы. Одни и те же взгляды. Маркус наклонился к раковине, включил воду, провёл пальцами по шее. В висках гул — тяжёлый, знакомый. Он тихо усмехнулся сам себе: — Ещё слово — и я бы вас похоронил здесь, в унитазе. Смех вышел глухим, без радости. Он взял сигарету, прикурил, не отводя взгляда от зеркала. Дым лёг на стекло серой вуалью. Плевать. Пусть ненавидят. Пусть боятся. Лучше быть чудовищем, чем их копией. Он выдохнул, одел пальто и направился обратно в зал — будто ничего не произошло. Но в его походке уже было что-то другое — напряжённое, холодное, как у зверя, которому надоело сдерживаться. В голове Маркуса мелькнуло — как вспышка — прошлое. Те двое… они били его тогда, когда ему было девять. Он вернулся из школы — грязный, в крови, с разбитой губой. Отец стоял в гостиной, собирался куда-то. Увидел сына в дверях, посмотрел сверху вниз и произнёс холодно, без тени эмоций: — Слабак. Маркус сжал кулаки, бросил рюкзак на пол. — Сам такой! — крикнул он. — Они начали первыми! Называли меня фашистом! Это всё из-за тебя! Они говорили, что я предатель, что Россия матушка меня ненавидит! — это всё из-за тебя!  Отец резко шагнул вперёд. Первое, что попалось под руку, — тяжёлая пепельница. Он швырнул её прямо в голову сына. Удар. Кровь. Маркус пошатнулся, на лбу осталась ссадина. Отец подошёл ближе, схватил его за волосы, дёрнул, швырнул на пол. — Закрой рот, — процедил он. — Научись защищаться. Тогда сможешь поднять голос на меня, жалкий щенок. Удар ногой в живот. Воздух вышел из лёгких, сознание поплыло. Мир потемнел. И вдруг — свет. Тёплые руки матери, запах жасмина, её голос, мягкий и далекий: — Сыночек, ты мой герой… Мамочка тебя любит. Он видел, как она улыбается. Маленький Маркус поднял к ней глаза: — Мамочка! Пойдём играть, я тебе венок сплёл из ромашек!  Солнце, трава, смех — всё это длилось миг. Потом — снова темнота, тишина, и только кровь на виске тянулась вниз, напоминая: детство закончилось. Маркус подошёл к отцу, когда тот остался один, с бокалом в руке. Музыка глушила разговоры, но в этом углу стояла тишина. — Ты выглядишь недовольным, — бросил отец, не поворачивая головы. — А ты — старым, — ответил Маркус, ровно, без интонации. Отец медленно повернулся. Их взгляды встретились. Несколько секунд — ни звука, только напряжение между ними, будто воздух стал плотнее. — Что за мина? — спросил отец с насмешкой. — Уже успел с кем-то сцепиться? Маркус чуть наклонил голову, словно присматриваясь. — Когда ты уже сдохнешь? — произнёс он тихо, почти спокойно. — Ты меня до отвращения раздражаешь. Отец усмехнулся — уголок губ, лёгкая хищная складка. — Ещё не время, Маркус. Маркус шагнул ближе — ровно настолько, чтобы отец почувствовал запах сигарет и холод, исходящий от его тела. Глаза Маркуса светились злостью, но голос оставался низким и спокойным: — Ещё раз тронешь меня без причины — я перережу тебе горло. Я устал. Он улыбнулся. Коротко. Без тени тепла. Взял со стола бокал, сделал глоток и поставил обратно. — Хороший вечер, правда? Повернулся и ушёл, не оглядываясь. Отец остался стоять, сжимая бокал. Вино дрожало в стекле, и только сейчас он понял — впервые за много лет ему действительно стало страшно. Маркус вышел из здания — дыхание тяжёлое, пальцы всё ещё дрожат от злости. Сейчас на меня летит всё сразу. А я ведь просто хочу быть рядом дома с Элаем. Только с ним. И всё… Он открывает дверь машины и садится на переднее сиденье. Элай — за рулём. Внутри тишина. Слабый свет фонаря падает на лицо Элая, подчеркивая его спокойствие и ту мягкую внимательность, от которой у Маркуса внутри что-то сжимается. Элай поднимает взгляд — спокойный, тёплый, узнающий. И в этот момент Маркус ломается. Не шумно, не театрально. Просто — плечи опускаются, подбородок дрожит едва заметно, глаза закрываются, и он тяжело выдыхает, будто из него вышибло всё сопротивление. Элай видит это сразу. — Ты в порядке? — спрашивает тихо. Маркус коротко, глухо усмехается — без капли радости. — Нет. Ни попытки соврать. Никакой защиты. Только честность, которая болезненнее любого удара. Элай ничего не говорит. Он просто тянется рукой и медленно кладёт ладонь на затылок Маркуса. Пальцы мягко проходят по его волосам, чуть запутываясь в прядях, скользят вниз — к шее. Движение осторожное, почти ласковое. Маркус выдыхает. Тихий, дрожащий звук — почти стон. Не сексуальный. Не злой. А тот самый… редкий, человеческий, который он позволяет только Элаю. Он наклонился вперёд и уткнулся лбом в плечо Элая, будто пытаясь спрятаться в нём. — Я хочу быть рядом только с тобой, — шепчет Маркус. Голос ломается. — Они… все эти крысы… раздражают, бесят до тошноты… Элай обнимает его за шею, пальцами проводит по горлу, по линии подбородка, мягко поглаживает щёку. Его прикосновения спокойные, уверенные — такие, от которых Маркус неизбежно расслабляется. — Смотри на меня, — тихо говорит он. Маркус поднимает глаза. Покрасневшие, злые, уставшие — но живые. Такие, которые он показывает только ему. — Ты больше не один, — говорит Элай ровным, спокойным голосом. Маркус сглатывает, но молчит. Только дыхание выдаёт, как сильно он держится сейчас за каждое слово. Элай наклоняется ближе и касается его щеки губами — лёгкое, едва заметное прикосновение, больше тепло, чем поцелуй. — Поехали домой, — говорит мягко. — Там ты можешь быть собой. Маркус закрывает глаза, опуская голову ближе к его плечу. Шепчет: — Только ты и я. — Только ты и я, Маркус, — отвечает Элай так тихо, будто говорит прямо в его сердце. Маркус делает длинный, глубокий выдох. Низкий. Дрожащий. Мягкий, почти освобождающий. И впервые за весь вечер — он действительно успокаивается. Теперь Маркус и Элай жили вместе — в пентхаусе Маркуса, в самом центре Москвы. Казалось бы, должна была начаться та самая спокойная жизнь… но для них спокойствие всегда было чем-то очень хрупким. Они вошли домой. Теперь — их дом. И по документам, и по сердцу. Элай первым снял куртку и обувь, прошёл на кухню. Маркус задержался в прихожей, стягивал с себя пальто как будто через силу — мысли гулом носились в голове, всё ещё резали изнутри. Только когда он услышал тихий звон посуды на кухне, взгляд чуть сфокусировался. Он подошёл, сел за стол тяжело, будто устал не за один вечер, а за месяц. — Что ты там делаешь?.. На ночь, — голос был низким, измотанным. Элай повернулся, держа в руках ложку и коробку с мороженым. — Мы будем есть это вместе. Маркус приподнял бровь, облокотился на спинку стула, скрестил руки. Из груди сорвался короткий смешок — тёплый, усталый. — Мороженое? Серьёзно? Зачем? Элай подошёл ближе, протянул ему ложку. — Шоколадное. Когда плохо — многие едят сладкое. Я вот сейчас понял, что тоже хочу. Маркус взял ложку, посмотрел на неё, будто пытаясь понять смысл происходящего. — И мы просто будем есть… из коробки? — Да. А что? — Ладно. Но Элай видел — Маркусу было не до мороженого. Он вертел ложку в пальцах, смотрел на Элая так, будто пытался зацепиться взглядом за что-то живое, настоящее. Элай зачерпнул немного и протянул ложку Маркусу прямо к губам. — Открой рот и попробуй. Маркус устало усмехнулся, но послушался. Съел. Немного прищурился. — Сладко. Но… тепло. Нежно. Элай сел ближе, почти вплотную. На его лице появилось едва заметное озорство — тихое, мягкое, для него редкое. Он набрал кончиком ложки чуть мороженого и провёл по своей шее тонкую линию. — Может, так тебе понравится больше? Это было не про секс. Это было про игру. Про попытку выбить Маркуса из тягостного состояния. Маркус резко, но мягко притянул его за талию, пальцы легли уверенно, почти бережно. — Теперь, — сказал он тихо, — это моё любимое мороженое. Он наклонился и медленно языком стер остаток с его кожи — не жадно, а ласково, как будто боялся причинить боль. Элай выдохнул, коротко, глубоко, звук вышел почти как стон, но мягкий, приглушённый. — Теперь тебе лучше? — спросил он. Маркус на секунду прижал лоб к его шее, будто впитывая тепло. — Да. — Тогда давай перекусим и спать, — сказал Элай. — Завтра будет тяжёлый день. Для тебя.  Маркус сел обратно, взял ложку. Они придвинулись ближе друг к другу — почти коленями касались под столом — и ели мороженое прямо из коробки. Без спешки. Без пафоса. Смеялись тихо, кидали друг другу какие-то мелкие фразы, шутки. И впервые за долгий вечер на кухне было ощущение дома — тёплого, настоящего, только их.