Между властью и телом

Руки Маркуса тряслись так, что он едва удерживал руль. Каждый светофор — пытка. Каждая мысль — нож в груди. Что я скажу Элаю? Что мне делать? Я же не могу сказать ему это… Нет… ему не нужно это знать. Ничего не говорить, Маркус. Ничего. Он повторял это как молитву, но она не помогала. Когда машина подъехала к пентхаусу, Маркус вылез почти не чувствуя ног, нажал кнопку лифта и всё время поднимался вверх, будто в клетке. Всю дорогу он пытался убедить себя, что сможет держать лицо. Сможет спрятать то, что случилось. Сможет дышать. Дверь квартиры щёлкнула. Маркус вошёл, и первым делом — к зеркалу в прихожей. Он дрожащей рукой пригладил волосы, поправил воротник, выровнял одежду… И только потом увидел. На шее — следы. Слишком явные, слишком свежие. Пятна от губ, от зубов. Василиса. Маркуса накрыло так, будто ледяная вода пролилась на него сверху. Дрожь, страх, боль, вина — всё разом ударило в сердце. И именно в этот момент из комнаты раздался голос Элая: — Маркус! Иди сюда. Переодевайся — пойдём гулять! Маркус обернулся. Схватился обеими руками за голову, гладя волосы вниз-вверх, будто хотел стереть себя самого. Внутри всё кричало: Уйти! Надо быстро уйти! Чтобы он не увидел! Но он не успел. Пока Маркус стоял, не в силах дышать, Элай уже вышел в прихожую. И застыл. Маркус выглядел кошмарно — бледный, с бешено бегущими глазами, трясущимися руками. Не Маркус — зверь, загнанный в угол. Элай сразу шагнул ближе: — Маркус… что случилось?! — голос его дрогнул от реального страха. — Ты кого-то убил? Отца? Что там произошло?! Отвечай! Маркус отшатнулся назад, как раненый волк. Губы дрогнули — но слов не было. Они стояли друг напротив друга, как два зверя, не понимающие, кто первым нападает. Элай медленно, внимательно, недоверчиво начал осматривать Маркуса взглядом: с ног… до шеи. И увидел. Эти пятна. Эти знаки. Он замер. Полностью. Лицо стало пустым. Не может быть… Это не то… Нет… это что-то другое… — пронеслось у него в голове. Маркус судорожно тёр ладони, словно хотел стереть с себя всю вину. Слова застряли в горле. Элай сглотнул тяжело, почти болезненно. В груди что-то хрустнуло. — Ты… — голос сорвался на хрип. — Ты ублюдок. Что это у тебя на шее? Маркус резко прикрыл шею рукой, но было поздно. Он выдохнул, провёл ладонью по лицу, глаза блестели от паники: — Слушай… честно… это она… я просто… я говорил по телефону… отец вышел, и… и… я… — он запинался, разводил руками, не зная куда смотреть. — Это она. Я не… Элай смотрел. Слушал. И всё внутри него рушилось. Она? Он… переспал с девушкой? Тишина стояла глухая, как бетон. Элай медленно опустил голову. Сдерживался. — Ты… — его голос был не похож на обычный, — ты переспал с девушкой? Маркус зажмурился, будто его ударили. Плечи опустились. Он покачнулся — едва держась на ногах: — Элай… — голос сорвался. — Нет. Мы… мы не… — он мотнул головой, как раненое животное. — Не было этого. Элай нахмурился — взгляд стал острее, холоднее: — Тогда что? — тихо. И тут Маркус сломался. Полностью. Губы дрожали: — Мы… — он выдохнул. — Она… она меня поцеловала. Потом ещё… я… — он запнулся, дыхание сбилось. — Я пытался остановить. Я… правда. Элай молчал. Не моргал. Не дышал. Маркус сглотнул так, что это было слышно: — Она… дотронулась. Там, где… — он не мог договорить. — Я не должен был позволить. Но я… я потерял контроль. И… Он опустил голову. Голос стал почти неслышным: — Я кончил от её рук. Тишина ударила сильнее всех слов. Элай не пошевелился. Ни один мускул на лице не дрогнул. Но его глаза стали мёртвыми. Маркус чувствовал эту смерть внутри себя. — Элай… — он сделал шаг к нему, руки протянулись сами. — Пожалуйста… я не хотел… я не выбирал её… это не… — Замолчи, — сказал Элай. Просто одно слово — и Маркус замер. Элай подошёл ближе. Очень медленно. Как ледник, который двигается, давя всё на своём пути. — Значит, — сказал он тихо, ровно, — ты не спал с ней. Маркус кивнул, глядя на него, почти умоляя взглядом. Элай долго молчал. Потом тихо, почти безжизненно произнёс: — Маркус… ты понимаешь, что в таких ситуациях люди обычно расстаются? Маркуса перекосило. Он шагнул вперёд, схватил Элая за плечи, будто боялся, что тот исчезнет. — Нет! — сорвался он, почти крикнув. — Нет, Элай! Я её не трахал! Если ты не веришь — пошли к ней! Сейчас! Она скажет правду! Элай резко провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть услышанное. Плечи вздёрнулись от сдерживаемой ярости. — И как ты себе это представляешь, а, ублюдок? — процедил он сквозь зубы. Но через секунду сорвался. — КАК ТЫ СЕБЕ ЭТО ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ?! — выкрикнул он так, что воздух дрогнул. — Мы пойдём вдвоём К ДЕВУШКЕ спрашивать, что ты там с ней делал? Ты вообще понимаешь, что несёшь?! Он тяжело дышал, грудь вздымалась рывками. Его сердце болело так сильно, что он едва стоял. Маркус судорожно сглотнул, крепче сжал его плечи и прошептал хрипло: — Элай… пожалуйста… Я… — слова застряли. Он понял, что нет оправданий. — Хочешь — бей меня. Убей. Только поверь… я не спал с ней! Элай выдохнул — глубоко, тяжело, с болью, как человек, которого ударили очень резко. — Придурок… — сказал он тихо, но от этого было хуже. — Даже если не спал… она трогала тебя. Вы целовались. И ты кончил от её рук. Как ты это называешь, Маркус? Это не измена? Маркус сглотнул, глаза оставались широкими, в них — паника: — Моё тело… — он сбился. — Моё тело, наверное, ещё не привыкло, что я теперь с мужчиной, я… Элай перебил его резко, оглушающе: — У ТЕБЯ ЧТО, БЛЯТЬ, МОЗГОВ НЕТ?! Чтобы подумать? Чтобы остановиться?! Маркус почти задохнулся от стыда: — Элай, пожалуйста… — он смотрел прямо ему в глаза, не моргая. — Не уходи. Такого больше никогда не будет. Никогда. Это была ошибка. Я знаю. Я сожалею. Я… — его голос сорвался. — Я правда люблю тебя! Элай не шевелился. Лицо — каменное. Как будто там больше нет человека, только пустая оболочка. Маркус продолжал говорить, умолять, держал его за плечи… А Элай не слышал. Он смотрел куда-то мимо, сквозь Маркуса. Внутренне ушёл глубоко в себя, как человек, которому нужно отрезать часть сердца, чтобы выжить. Ну вот… — думал он. Этого я от него точно не ожидал. Хоть, возможно… и должен был. Как же мне противно. Я хочу уйти. — ЭЛАЙ! — Маркус закричал, резким, сорванным голосом. — ТЫ СЛЫШИШЬ, ЧТО Я ГОВОРЮ?! Элай медленно, очень медленно поднял взгляд. Встретился с его глазами. И просто… молчал. Он выглядел так, будто из него вынули душу. Плечи опали. Лицо стало бледным. Тело обмякло, как будто что-то внутри него умерло. Сердце ныло. Холод пробегал по коже. Боль была такая, что он едва дышал. И вдруг он усмехнулся — коротко, пусто, горько. Сколько ещё? — мелькнуло в голове. Сколько я вообще могу плакать… Я люблю его.  Мысль обожгла. Грязно, стыдно, не вовремя. Элай сглотнул — раз, второй — но голос всё равно сорвался, стал хриплым, чужим. Слёзы потекли сами, без рыданий, без звука, просто стекали по лицу, будто тело решило за него. Он выдохнул медленно, почти аккуратно, словно боялся, что если вдохнёт глубже — рассыплется. — Ты… ты хоть понимаешь, что ты сделал? — тихо сказал он. Маркус выдержал его взгляд всего секунду. Потом нервно облизал губы, глаза опустились. Руки ушли в карманы — привычное движение, поиск спасения, сигарет. — Элай… — пробормотал он. — Только не плачь. Пожалуйста.  Щёлкнула зажигалка. Дым поднялся между ними, как тонкая грязная стена. Маркус всё ещё смотрел в пол. А Элай смотрел на него. Не отрываясь. Слёзы продолжали течь — тихо, упрямо. Он дышал ровно, почти слишком спокойно, как на задании, когда нельзя сорваться. Глаза покраснели, щёки горели. Он облизал губы, те дрожали. Нервная усмешка вышла кривой, болезненной — совсем не про смех. — Красивое у нас начало, да, Маркус? — голос был тихий, но резал. — Прямо… многообещающее. Он замолчал на секунду, словно решался сказать последнее, самое тяжёлое. — И скажи… — Элай поднял на него взгляд, мокрый, пустой. — После такого… это вообще стоит продолжать? Он не кричал. Он уже не злился. Он просто больно отпускал, даже не зная, сможет ли. Маркус молчал. Элай тихо прошептал, глядя куда-то в сторону двери за спиной Маркуса — так, будто она была единственным спасением: — Я хочу выйти. Прогуляться… подышать свежим воздухом. Маркуса будто ударили в грудь. Он вздрогнул, резко вдохнул — воздух застрял в горле, дыхание сбилось. Сигарета выскользнула из пальцев, он почти яростно бросил её на пол и тут же вдавил носком ботинка, будто хотел стереть не огонь — а последствия. Паника вспыхнула внутри резко, без предупреждения, разрастаясь, сжимая рёбра. Сердце колотилось слишком громко. Он понял: он теряет его. И это осознание было страшнее всего. Маркус шагнул вперёд и резко обхватил Элая руками за талию, прижав к себе так крепко, что позвоночник Элая хрустнул от напряжения. Из груди Элая вырвался длинный, тяжёлый выдох — почти стон, полуболь, полушок. Его руки повисли вдоль тела, пустые, без ответа. А Маркус, судорожно дрожа, прижимал его ещё ближе, как будто мог удержать силой то, что уже рушилось. Он гладил Элая по спине нервным, сбивчивым движением, больше похожим на отчаянную попытку успокоить самого себя. — Элай… — голос сорвался. — Пожалуйста, не уходи. Он прижался лбом к его плечу, цепляясь пальцами за ткань его одежды. — Давай присядем… поговорим… — слова рвались из него, ломаясь. — Я тебе всё расскажу, как было. Честно. Всё как было. Ты поймёшь, что это… просто ошибка. Глупая. Ненужная. Мы поговорим, хорошо?.. прошу… Маркус дышал тяжело, будто тонул. Элай стоял неподвижно, как ледяная статуя в его руках. И это молчание было страшнее любого крика. Пальцы Маркуса впивались в талию Элая, дыхание рвалось, сердце било в грудь как сумасшедшее. — Элай… прошу… — Маркус говорил в его плечо, голос дрожал, будто у ребёнка. — Не уходи. Я всё исправлю.  Элай стоял неподвижно. Так холодно, так страшно спокойно, что Маркусу становилось хуже с каждой секундой. Наконец Элай медленно поднял руки — и Маркус почти обрадовался, почти подумал, что тот прижмёт его к себе… Но Элай просто взял его за запястья. И аккуратно, очень аккуратно, как будто касался больного места, начал убирать его руки со своей талии. Маркус напрягся, попытался удержать. Сжал сильнее. — Элай, нет… пожалуйста… — голос сломался. — Не делай так. Не отталкивай меня… Элай поднял на него глаза. И в этот момент всё кончилось. Там не было злости. Не было крика. Не было ярости. Там была пустота. Мёртвая, ровная, бесконечно тихая. — Маркус, — сказал он спокойно. — Не трогай меня. Маркус застыл, руки дрогнули. Элай продолжил, всё так же тихо: — Ты хочешь поговорить? Хорошо. Но сначала… отпусти меня. Ты держишь меня так, будто я тебе всё ещё принадлежу. Эти слова ударили сильнее любого кулака. Маркус резко втянул воздух, будто в него попала ледяная вода. Но Элай не остановился. Он наклонил голову чуть вбок, глаза блестели, но не от слёз — от той самой боли, которая уже перешла грань. — Маркус… ты понимаешь? После того, что ты сделал… ты впервые в жизни не имеешь права меня держать. У Маркуса ноги подкосились. Он едва удержался. — Элай… — сорвалось у него хрипло. — Не говори так… пожалуйста… Элай смотрел в глаза прямо, без жалости: — Ты просишь меня остаться. Но скажи… зачем я тебе, Маркус, если ты уже нашёл руки, которые довели тебя лучше, чем я? Эти слова не были громкими. Не были злыми. Но ими можно было убить. Маркус будто провалился внутрь себя, словно земля ушла из-под ног. Элай отвернулся первым и этого движения Маркусу хватило, чтобы мир поехал под ногами. Он сделал шаг вперёд, будто хотел удержать его, но ноги вдруг отказали. Маркус рухнул на колени. Элай остановился. Но не обернулся. Маркус поднял взгляд — снизу вверх, совершенно потерянный, разбитый, с расширенными глазами, в которых стоял ужас, боль и отчаянная любовь. — Элай… — голос дрогнул, он сглотнул так, будто глотал боль целиком. — Скажи мне… Элай едва заметно вздрогнул от того, как звучал его голос: не как у Вагнера, а как у мальчика, которого лишили мира. Маркус выдохнул, воздух рвался рывками: — Ты… меня больше не любишь? Тишина ударила сильнее, чем любой крик. Элай стоял к нему спиной, плечи напряжены, будто каждая мышца удерживала его от того, чтобы обернуться. Он закрыл глаза — медленно, тяжело. Маркус поднялся на колени выше, упёрся ладонями в пол, будто готов был ползти к нему, только бы услышать ответ. — Пожалуйста… — сорвалось у него. — Скажи хоть что-то… Хоть что-то… Не молчи так… Я не выдержу… Голос дрожал. Каждая нота была равна порезу. Элай медленно вдохнул. И так же медленно выдохнул. Потом сказал — тихо, глухо, так, будто слова проходили через осколки в горле: — Маркус… любовь — это доверие. Маркус замер. Каждая клетка его тела слушала эти слова. Элай продолжил: — А ты взял то, что было только между нами… самое личное… самое моё… и отдал это чужим рукам. Маркус сжал кулаки, опуская голову, слёзы падали на пол. Ему было плевать, что он плачет. Плевать, что он стоит на коленях. Плевать на всё. Он поднял голову снова: — Но ты… ты всё равно любишь меня… да? Пожалуйста… скажи, что да… Просто скажи… я прошу… Голос Элая был хриплым, низким, сорванным — будто слова проходили через боль: — Конечно я тебя люблю, ублюдок… — выдавил он сквозь зубы.  Маркуса словно прошило током. Он резко подался вперёд, обхватил руками ноги Элая, прижался лбом к его коленям. Грудь вздымалась так сильно, будто он только что выбрался из воды. Он выдохнул — тяжело, рвано — и слова полились, как поток, который невозможно остановить: — Элай… боже… как же я рад… Я тоже тебя люблю, очень… очень… очень… — голос сорвался. — Честно! Правда! Я клянусь тебе… Я уже поклялся… Давай поговорим, пожалуйста… Я так больше не буду, никогда, я умоляю… Пожалуйста, прости меня… Пожалуйста… Элай… я люблю тебя…! Маркус дрожал, прижимался к нему, будто пытался удержаться за единственную опору в мире. А Элай… стоял. Он слушал. Молча. Глядя куда-то в пустоту, не на Маркуса. Его грудь то резко поднималась, то так же резко опускалась — он то втягивал воздух, то выпускал его. Это может повториться? — пронеслось у него в голове, тяжёлым, ледяным ударом. Он провёл ладонью по лицу — устало, измотанно. Я люблю его… до смерти люблю… Мне… простить это?.. Едва слышно, почти беззвучно, одними губами, Элай выдохнул: — Je t’aime… tellement que ça me tue… putain… Слова сорвались случайно — не Маркусу, не миру. Себе. Той части сердца, которую он больше не мог спрятать. Маркус резко вскинул голову, взгляд дернулся к нему — резкий, сбитый, непонимающий: — Что ты сказал?.. Элай… пожалуйста… скажи мне. Элай медленно моргнул, втянул воздух. Его лицо стало холодным, каменным. — Ничего, — коротко бросил он. — Забудь. — Нет… ты что-то сказал… — голос Маркуса дрожал, но тихо. — На другом языке… на французском, да? Скажи мне, что это было. Элай отвёл взгляд, челюсть напряглась так сильно, будто он удерживал внутри целый крик. И всё же он сорвался — резко, громко, почти срывая голос: — Va te faire foutre, Marcus! Маркус моргнул, замер на секунду, потом тихо, осторожно ответил: — Ты сейчас меня обматерил, да? Или послал? — угол его губ дрогнул в какой-то усталой, грустной улыбке. — Я по тону понимаю. Ладно… не хочешь — не говори. Всё хорошо. Просто… успокойся, Элай. У Элая снова потекли слёзы — беззвучно, упрямо. Он прикусил нижнюю губу, зажмурился, будто пытался удержать себя внутри тела. Тяжёлый выдох вырвался сам. Он открыл глаза и уставился в никуда — сквозь пространство, словно там, впереди, уже раскрывалась бездна, и он стоял на самом краю. А Маркус всё ещё держал его за ноги. Всё ещё дрожал. Всё ещё шептал слова, похожие на мольбу о прощении. И между ними висело одно — огромное, ледяное, невыносимое. Что теперь? Оно не требовало ответа. Оно просто было.