Между властью и телом

Маркус спокойно сел в кресло. Откинулся на спинку. Так, будто происходящее — всего лишь фоновый шум. Он пил виски. Смотрел в потолок. Молчал. Элай тихо выдохнул: — Маркус… что это значит? Жар уже пульсировал даже в голове. Он бился в висках, разливался под кожей, растекался по венам. Я не могу терпеть… что он мне скормил? Ублюдок. Он попытался собраться. Плечи дрогнули. Верёвка натянулась. Он повернул голову к Маркусу, с усилием, будто это требовало отдельной воли: — Ублюдок… иди сюда. Маркус перевёл на него взгляд. Медленно. Лично. Усмехнулся краем губ. И продолжил молчать. Элай выдохнул, грудь поднималась чаще. — Фух… Маркус… я не могу терпеть. Тяжело. Голос стал ниже. Теплее. Не таким уверенным. Маркус сделал глоток. Поставил бутылку на стол — громко. Резкий звук прорезал комнату. Элай вздрогнул. Снова посмотрел на него. Теперь уже не просто напряжённый — выгибающийся сильнее, непроизвольно, будто тело больше не подчинялось разуму. Сквозь зубы, с усилием: — Иди сюда… пожалуйста. В этом «пожалуйста» не было гордости. Только жар. И ожидание. Маркус закурил. Глубоко затянулся — до медленного, тяжёлого выдоха. Дым вышел плавно, лениво. На губах появилась довольная, почти самодовольная улыбка. Элай прикусил нижнюю губу. Тело подрагивало — не резко, а мелкой, тёплой волной. Пульс бился под кожей, в горле, в висках. — Хааа… Маркус… — простонал он, уже не скрывая. Маркус усмехнулся. Сигарету держал в пальцах так, будто это просто аксессуар, деталь образа. Он смотрел на Элая внимательно. Насмешливо. Почти задумчиво. — Что такое, Элай? Голос спокойный. Слишком спокойный. Элай выгнулся сильнее. Верёвка впилась в кожу, но это только усилило ощущение. Дыхание сбивалось. — Не могу… терпеть… — слова рвались через воздух. — Какая доза? Маркус чуть склонил голову, будто действительно обдумывал ответ. — Немного. Пауза. Он снова затянулся. — С тобой ничего страшного не случится. И в его голосе было то самое — контроль. Не громкий. Не показной. Абсолютный. Жар накатывал волнами. Сначала он был мягким — как тёплая вода под кожей. Потом стал глубже. Плотнее. Он разливался от груди вниз, поднимался к горлу, в виски, в кончики пальцев. Элай чувствовал собственный пульс везде. В шее. В запястьях под верёвкой. В животе. Каждый вдох становился тяжелее. Грудная клетка поднималась чаще, чем нужно. Воздуха было достаточно — но его всё равно хотелось больше. Он сглотнул. Слюна показалась густой. Язык коснулся пересохших губ. Тело реагировало быстрее, чем разум. Мышцы подрагивали — не от боли. От возбуждённого напряжения. Нервная система будто стала оголённой. Любое движение воздуха по коже ощущалось слишком ярко. Ткань матраса под спиной — слишком мягкой. Верёвка — слишком ощутимой. И от этого всё становилось сильнее. — Чёрт… — выдохнул он. Жар спустился ниже. Скопился внизу живота, стал тяжёлым, пульсирующим. Тело требовало разрядки, прикосновения, движения — хоть чего-то. Но он был неподвижен. И именно это ломало. Он попытался вдохнуть глубже — дыхание сорвалось. Глаза затуманились, края комнаты слегка поплыли. Он специально… Мысль не злила. Она только усиливала ощущение. Каждое прикосновение воздуха к коже казалось почти болезненно-приятным. Каждое напряжение мышц отдавалось эхом. Он выгнулся сильнее, будто пытаясь сбросить лишний жар, но верёвка удержала — мягко, неумолимо. — Маркус… — голос стал ниже, хриплее. Не приказ. Не вызов. Почти мольба. Тело подрагивало уже заметнее. Сердце билось слишком быстро, почти сбивчиво. В голове становилось пусто — мысли распадались, оставляя только ощущение. Горячее. Пульсирующее. Нестерпимо живое. Он чувствовал себя одновременно сильным и абсолютно уязвимым. И самое страшное — ему это нравилось. Не боль. Не слабость. А то, что Маркус видит его таким. Каждую реакцию. Каждый вздох. Каждую попытку сдержаться. Жар стал почти невыносимым. — Я не могу… — выдохнул Элай, и в голосе уже не было ни дерзости, ни контроля. Только честность. И желание, которое больше нельзя было игнорировать. Он усмехнулся. Сглотнул. Закрыл глаза на секунду, будто собирая остатки воли. Потом — низко, с хрипотцой: — Ну же… трахни меня, ублюдок… быстрее…  В голосе уже сквозило почти отчаяние. Маркус недовольно цокнул языком. — Я же сказал. Не сейчас. Спокойно. Ровно. Почти лениво. Он издевался. Элай это понимал. И от этого становилось только тяжелее. Он тяжело втянул воздух, грудь дрогнула, верёвки впились сильнее. — Чёрт… Маркус… — простонал он тише, срываясь на выдохе. Язык снова коснулся губ. Он облизывал их чаще, чем замечал. Жар внезапно накрыл сильнее — не плавно, а резко, как удар волной. Элай зажмурился. Тело непроизвольно выгнулось, мышцы дрогнули, пульс в висках ударил болезненно ярко. — Аахх… блять… — вырвалось отчаянно, почти с надломом. Глаза помутнели. Он чувствовал себя полностью беспомощным. И Маркус видел это. Каждый вздох. Каждую судорожную попытку выдержать. И продолжал ждать. Через несколько минут жар стал центром всего. Он вытеснил мысли. Раздавил волю. Оставил только тело. Он стал постоянным. Густым. Тяжёлым. Он жил под кожей — в венах, в висках, в груди. Элай дышал рвано. Кажется, он уже не контролировал ритм — тело само решало, когда вдохнуть, когда выдохнуть. Он открыл глаза. Взгляд мутный. Влажный. Почти слёзы — не от боли, от перевозбуждения. — Маркус… — имя сорвалось почти жалобно, и это его самого испугало. Тишина. Маркус все так же сидел в кресле. Лёгкая тень от лампы ложилась на его лицо, подчёркивая скулы. Он не двигался. Не отвечал. Только смотрел. Спокойно. На губах — едва заметная ухмылка. Элай сглотнул, но слюны не было. Горло горело. Тело выгнулось сильнее — уже не по его воле. Верёвка впилась в запястья. Каждое движение отдавалось глубже, резче. — Пожалуйста… — голос дрогнул. Жар ударил снова. Ниже. Глубже. Он зажмурился резко, зубы сжались. — Не издевайся… — выдох срывался. — Пожалуйста, Маркус… Маркус продолжал молчать. И это молчание начало ломать сильнее любого прикосновения. — Я твой… — голос уже почти шёпот. — Делай что хочешь. Только не оставляй так… Сердце колотилось так быстро, что становилось страшно. Тепло стало почти болезненным. Кожа горела. Низ живота сводило. Он опять облизнул губы — бессознательно. Руки натянули верёвку снова. Плечи дрожали. — Иди сюда… — голос сорвался.  Это уже не просьба. Это почти паника. Тело подрагивало сильнее. Бёдра непроизвольно напрягались. Элай смотрел прямо на Маркуса. Без гордости. Без игры. Только оголённая нужда. — Пожалуйста… — почти беззвучно. Маркус видел, как он ломается. Как жар забирает контроль. Как остаётся только правда. И всё равно молчал. И от этого Элай чувствовал, что ещё немного — и он действительно не выдержит. Маркус встал. Не резко. Не спеша. Он будто растянул этот момент специально — дал Элаю увидеть каждое движение. Подошёл ближе, медленно, уверенно. На губах появилась лёгкая улыбка. Не злая. Не добрая. Та самая — опасная, спокойная, почти нежная. Элай смотрел на него снизу вверх. И вдруг понял, что по щекам текут слёзы. Он даже не заметил, когда они появились. Не от боли. Не от удара. От перегруза. От того, что внутри всё уже кипело, пульсировало, ломало. Маркус остановился совсем рядом. Наклонился чуть ближе. Его тень легла на лицо Элая. — Я смотрю… тебе совсем тяжело, — произнёс он тихо, почти мягко. Элай кивнул. Медленно. Сглотнул — горло жгло, слова царапали изнутри. — Иди ко мне… — выдохнул он почти беззвучно. Маркус чуть прищурился. — Что? Будто не услышал. Будто хотел, чтобы это прозвучало ещё раз. Чётче. Слабее. Элай закрыл глаза. Тело снова выгнулось само — жар прошёл волной, низ живота болезненно сжался. Он застонал глухо, почти жалобно. — Хааа… Маркус… — голос уже не держался. — Прости меня… Он открыл глаза снова. Взгляд влажный, расплывшийся, без дерзости. — Пожалуйста… — губы дрожали. —Клянусь… Я больше… не буду… Он пытался держаться, но каждое слово ломало его ещё больше. — Иди сюда… — почти плачем. — Пожалуйста… Только оголённая потребность. И страх, что Маркус всё равно отойдёт. И вот это пугало сильнее всего. Маркус медленно стянул рубашку, будто специально растягивая каждое движение. Ткань скользила по его плечам, по груди, а Элай следил за этим снизу вверх — жадно, почти болезненно. Жар в теле не спадал. Элай сглотнул. Горло пересохло окончательно. — Быстрее… — прошептал он, голос дрожал. Маркус снял рубашку полностью, отбросил её в сторону, не разрывая зрительного контакта. Улыбка была лёгкой. Играющей. Он наслаждался этим. Он медленно забрался на кровать. Матрас прогнулся. Колено упёрлось рядом с бедром Элая. Тень накрыла его тело. Элай смотрел на Маркуса с отчаянной надеждой. Глаза полуприкрыты. Зрачки расширены. Щёки пылают. — А штаны?.. — выдохнул он, голос уже почти срывался. — Снимай… Маркус наклонился ниже. Почти коснулся. Почти. И остановился. Их губы разделяли сантиметры. Элай чувствовал его дыхание. Чувствовал тепло. И от этого внутри сводило ещё сильнее. Он попытался приподняться навстречу, но верёвка резко удержала. Плечи натянулись, тело выгнулось, дыхание сорвалось. — Чёрт… — выдохнул он, жалобно. Он снова потянулся вперёд, насколько позволяли узлы. Почти коснулся губ Маркуса, но не дотянулся. — Ну же… Вагнер… — прошептал он хрипло, умоляюще. Секунды стали мучительно длинными.  Маркус почти нежно улыбнулся. Эта улыбка была слишком спокойной для происходящего. Он наклонился ближе и тихо, почти ласково спросил: — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Элай тяжело сглотнул. Слова вырывались сквозь сбившееся дыхание. — Блять… — он выдохнул хрипло. — Трахни меня уже. Маркус усмехнулся. Он медленно выпрямился, облизал губы, прищурился, рассматривая Элая так, будто тот был чем-то редким и полностью принадлежащим ему. — Я не услышал самого главного, — спокойно произнёс он. Элай громко выдохнул, на губах появилась нервная, ломаная усмешка. Грудь под верёвками поднималась резко. Он закрыл глаза на секунду. — Пожалуйста… — выдавил он. — Мой любимый… умоляю. Голос дрожал. Не от страха — от перегруза. От того, что тело уже давно перестало слушаться разума. Маркус хмыкнул, будто удовлетворён тем, что услышал. — Ладно, — медленно произнёс он. —  Иначе ты правда сойдёшь с ума. Он склонился ниже, взгляд стал темнее, его дыхание обожгло щёку Элая, горячее, ровное, в отличие от рваного, прерывистого — того, что вырывалось из груди Элая толчками, как будто воздух в комнате стал слишком густым. Пальцы Маркуса скользнули по верёвке на груди, не торопясь, проводя по красным линиям, что впивались в кожу, подчёркивая каждый вдох. Элай дрогнул под этим касанием — не от боли, а от вспышки, что прошла по телу молнией, усиливая жар в венах, внизу живота, где всё уже пульсировало невыносимо, член напряжённый, горячий. Он выгнулся навстречу, верёвки натянулись, плечи заныли, но это только усилило ощущение — как будто тело кричало, умоляя о большем. — Маркус… — выдохнул Элай, голос надломленный, влажный, слёзы всё ещё блестели на щеках, скатываясь по виску.  Он не стыдился их теперь — только нуждался, полностью оголённый, без масок. Маркус не ответил словами. Его губы коснулись шеи Элая — сначала едва, как проба, потом сильнее, прижимаясь, впиваясь в кожу зубами, не до крови, но достаточно, чтобы оставить след, чтобы Элай застонал глухо, тело выгнулось дугой, бёдра напряглись в фиксации верёвок. Жар взорвался внутри, волной от шеи вниз, к груди, к паху, где член дёрнулся, капля смазки скользнула по коже. Маркус провёл языком по укусу, успокаивая, но в этом было не утешение — контроль, напоминание, что каждый вздох, каждый стон принадлежит ему. Его руки спустились ниже, ладони легли на рёбра Элая, чувствуя, как грудь вздымается под ними, мышцы дрожат, пот покрывает кожу тонким слоем, делая её скользкой, горячей. Элай попытался потянуться ближе, но верёвки удержали, запястья горели от натяжения, локти согнулись чуть, но руки остались над головой, беспомощные. Он смотрел на Маркуса снизу вверх, глаза полуприкрыты, зрачки расширены до предела, губы приоткрыты, ловя воздух. В этом взгляде не было вызова — только сдача, глубокая, болезненная. Маркус поймал этот взгляд, его собственные глаза потемнели, в них мелькнула боль, что скрывалась под контролем — ревность, что не ушла, только превратилась в огонь. Он спустился ниже, губы скользнули по груди, по ромбам верёвок, язык провёл по соску, кружа, прикусывая, заставляя Элая выгнуться сильнее, стон вырвался громче, вибрирующий в горле. Тело Элая отреагировало мгновенно — жар усилился, пульс в члене стал почти болезненным, он дёрнулся, ища контакта, но Маркус не дал, его руки сжали бёдра, раздвигая их шире в пределах узлов, пальцы впились в мышцы, чувствуя, как они дрожат под ладонями. Элай зажмурился, дыхание сорвалось в стон:  — Ааах… Маркус…  Маркус хмыкнул низко, вибрация прошла по коже Элая, его губы спустились к животу, целуя по линиям верёвок, язык провёл по впадине пупка, ниже. Он остановился там, дыхание обожгло член Элая, но не коснулся — просто смотрел. Элай простонал отчаянно, бёдра дёрнулись вперёд, но верёвки удержали, щиколотки натянулись, боль в мышцах смешалась с удовольствием, усиливая всё.  — Пожалуйста… коснись… — голос Элая сломался, слёзы снова покатились, он не сдерживал их, тело корчилось в жаре, в нужде. Наконец Маркус сдался — или сделал вид, его ладонь обхватила член Элая у основания, сжала медленно, чувствуя, как он дергается в руке, горячий, твёрдый. Элай выдохнул резко, тело выгнулось, спина прогнулась, верёвки впились в кожу груди, оставляя красные борозды. Маркус двинул рукой вверх, медленно, дразня, большой палец провёл по головке, кружа. Стон Элая стал длинным, вибрирующим, он закусил губу, но не удержал — губы разжались, воздух вышел с хрипом. Маркус ускорил движение, рука скользила по всей длине члена, сжимая ритмично, чувствуя каждый толчок пульса, каждый дёрг тела под ним. Элай чувствовал, как оргазм накатывает быстро, слишком быстро от жара в венах, волна поднялась от живота, прошла по позвоночнику.  — Маркус… быстрее — слова сорвались, он выгнулся сильнее, мышцы напряглись до предела, верёвки скрипнули, и оргазм ударил — резко, без пощады, сперма вырвалась толчками, пачкая живот, верёвки, руку Маркуса. Тело Элая корчилось, стон вышел надломленным, он дышал рвано, грудь ходила ходуном, жар на миг спал, но только на миг, член остался полутвёрдым, тело всё ещё дрожало, нуждаясь в большем. Маркус не остановился, его взгляд стал тяжелее. Он расстегнул штаны одним движением, стянул их вниз, член вырвался наружу, горячий, твёрдый. Элай смотрел на него жадно, дыхание всё ещё сбившееся, тело расслабленное после оргазма, но жар возвращался, пульсируя в венах.  — Быстрее… пожалуйста… — прошептал он, голос хриплый, умоляющий. Маркус не стал ждать. Он схватил бёдра Элая, пальцы впились в кожу, раздвигая ноги шире в пределах верёвок, позиционируя. Его член коснулся входа — горячий, скользкий. Элай выдохнул, тело напряглось в ожидании, но жар сделал всё чувствительнее — каждое касание отдавалось эхом. Маркус вошёл в него глубоко, медленно. Элай застонал, голова запрокинулась, верёвки на руках натянулись.  — Ещё… глубже… —  в голосе мольба и нужда. Маркус вошёл ещё глубже одним толчком, полностью, до упора, чувствуя, как тело Элая обхватывает его плотно, горячо, мышцы пульсируют вокруг. Элай выкрикнул — не от боли, от переполненности, от вспышки удовольствия, что смешалась с остатками жара. Маркус замер на миг, тяжело дыша, его руки сжали бёдра сильнее, оставляя синяки, взгляд поймал глаза Элая — тёмный, полный владения, боли, любви. Потом он начал двигаться — резко, без пощады, толчки глубокие, ритм быстрый, каждый выходил почти полностью, чтобы войти снова, заставляя Элая стонать громко, тело корчиться в верёвках, плечи ныть от натяжения. Жар вернулся с новой силой, Элай чувствовал каждый толчок как удар тока — по венам, по нервам, член снова встал, трущийся о живот Маркуса при каждом движении. Маркус рычал низко, его дыхание срывалось, пот стекал по спине, мышцы напряглись, он наклонился ниже, губы впились в рот Элая — поцелуй грубый, зубы прикусили губу, языки сплелись, слюна смешалась, стон Элая утонул в этом поцелуе. Он отвечал жадно, насколько мог, тело выгибалось навстречу каждому толчку, верёвки впивались глубже, кожа горела от трения, от жара внутри. Ладони Маркуса скользнули под спину Элая, пальцы впились в потную кожу, притягивая ближе, так что их бедра сливались в липком жаре, а мышцы живота Элая дрожали под натиском, вибрируя от перегрузки — от этой дикой, мучительной полноты, что растягивала его изнутри, заставляя нервы пылать. Элай сорвался первым, оргазм хлестнул внезапно, как разряд тока, без единого касания рук — только от этого безжалостного ритма, от ощущения, как Маркус заполняет его целиком, давит на стенки, трется о чувствительные точки с такой силой, что тело сжимается в судороге. Дыхание Элая рассыпалось на рваные, хриплые всхлипы, спина выгнулась дугой, пальцы ног поджались, а по коже пробежала волна мурашек, оставляя следы жара и холода одновременно. Маркус зарычал низко; горло завибрировало от собственного звука. Он вошёл ещё несколько раз — каждый толчок как финальный удар. Ещё один. Ещё. И он кончил — горячо, густо, заполняя Элая, так что внутри всё откликнулось пульсацией. Спина Маркуса выгнулась, мышцы натянулись до дрожи, жилы на шее вздулись. Хрип сорвался и утонул в выемке ключицы Элая — как признание в безумии. Они замерли, тела переплетены в липком объятии, кожа к коже — горячая, скользкая от пота, сердца стучат в унисон, отдаваясь эхом в груди друг друга. Дыхание тяжелое, сбитое, груди поднимаются и опускаются, касаясь друг друга при каждом вдохе, постепенно синхронизируясь, как будто тела договариваются о перемирии. Маркус медленно поднял голову, его глаза всё ещё тлели тьмой, зрачки расширены, но под этим слоем проступала усталость — глубокая, как трещина в броне, и нежность, которую он мог показать только так: через потрескавшиеся губы, прижатые к виску Элая. Кожа на виске была влажной, и Маркус вдохнул запах — смесь мускуса и уязвимости. Элай улыбнулся слабо, губы дрогнули, щеки вспыхнули румянцем под слоем пота. — Ещё… — прошептал он, голос хриплый, надтреснутый, и в этом “ещё” таилось не желание тела, а жажда души — больше близости, больше боли. Маркус коснулся его лба губами — коротко, почти осторожно, губы сухие, теплые, оставляющие след лёгкого дрожания. Но пауза не была концом, контроль не ушёл, он просто перетек в новую форму, как тень, скользящая по коже. Он вышел резко, член выскользнул с влажным звуком, оставляя Элая в внезапной, раздирающей пустоте. Низ живота сжался болезненно, мышцы сократились, как от потери чего-то жизненно необходимого, и Элай вздрогнул, бедра инстинктивно сжались. — Не расслабляйся, — голос Маркуса стал темнее, гуще. Пальцы сжали подбородок Элая, ногти впились в кожу, заставляя голову подняться, взгляд врезаться в его. Их глаза встретились — в зрачках Маркуса бушевала ревность, одержимость, страх потери, отражающийся в дрожи ресниц Элая, в его расширенных зрачках, полных уязвимости и желания. Элай не сопротивлялся, он смотрел прямо. Ладонь Маркуса легла на шею — не ласково, не мягко, пальцы обхватили горло, большой палец прижал к пульсу, чувствуя, как он бьётся под кожей, ускоряясь. Давление усилилось, воздух стал тоньше, каждый вдох — борьба, пульс загремел в ушах Элая, а в груди вспыхнуло что-то горячее, почти болезненное, заставляя тело выгнуться навстречу, бедра прижаться ближе, кожа скользить по коже. — Мой котик… — прошептал Маркус. Пальцы сжались чуть сильнее, оставляя лёгкие следы на коже, и Элай застонал глухо, отчаянно, горло вибрировало под ладонью, мир сузился до этого давления и жара, расползающегося по венам, как огонь.  Когда Маркус перевернул его, движение было резким — руки схватили за бедра, ногти впились в мышцы, перекатывая тело на живот, и Элай поддался, спина выгнулась инстинктивно, мышцы ягодиц напряглись. Маркус вошёл в него жёстко и глубоко, без подготовки, почти наказанием — член вошел внутрь, растягивая, жгущая, и Элай выкрикнул, голос сорвался в хриплый стон, тело сжалось вокруг него, мышцы пульсировали от шока и наслаждения. Он начал двигаться сразу — глубокие толчки, требовательные, без права на передышку, каждый врезался с влажным шлепком, бедра Маркуса бились о ягодицы Элая, оставляя красные следы. Маркус держал его за волосы, пальцы запутались в мокрых прядях, тянули голову назад, задавая ритм. — Люблю… ублюдок… — вырвалось у Элая, хрипло, надломленно, голос дрожал, слёзы жгли глаза, но тело отвечало, выгибаясь навстречу. Маркус прикусил его плечо, зубы впились в кожу, оставляя метку — красный след, пульсирующий под губами, и ритм ускорился, стал рваным, отчаянным, дыхание Маркуса обжигало спину Элая, пот капал на кожу, смешиваясь с их общим жаром. Когда Элая накрыло снова, оргазм сжал тело так сильно, что дыхание сорвалось полностью, мышцы внутри сжались в тисках, волна прошла по позвоночнику, заставляя пальцы ног сжиматься, а стон вырваться придушенным криком. Маркус кончил следом за ним — глубоко, тяжело, внутрь, с рыком, будто выплёскивая всё своё безумие. Тело задрожало, мышцы натянулись до предела, словно он удерживал в себе слишком много и наконец позволил этому прорваться. Элай ощутил, как его заполняет до самого края — слишком полно, слишком плотно. К горлу подступила лёгкая тошнота, мир на секунду качнулся, но он не придал этому значения, упрямо игнорируя собственную реакцию. Он не отпустил сразу, ладонь на шее больше не давила — просто лежала там, пальцы гладили кожу почти защитно, чувствуя пульс под ними, успокаивающийся, как после бури. — Мой… — тихо, голос Маркуса дрогнул, пальцы сжались лёгко. Элай кивнул, едва заметно, глаза полуприкрыты от усталости, но в них — покой, который приходил только после такого шторма, тело расслаблялось, мышцы таяли в тепле. Но шторм не ушёл полностью, он тлел в венах, в касаниях. Маркус снова перевернул его на спину, руки схватили за плечи, верёвки натянулись с скрипом, плечи Элая откинулись назад, мышцы заныли от растяжки, и он застонал — не столько от боли, сколько от того, как легко он отдаётся, тело тает под этим контролем, кожа горит от трения. Взгляд Маркуса стал злым — но не до конца. Будто он сам не мог решить, злиться, или уже хватает. Ревность жгла изнутри, тлела под кожей, не давая остыть. В следующую секунду — резкий удар ладони по бедру. Короткий, горячий. Кожа вспыхнула алым, жжение разошлось волной, заставляя мышцы непроизвольно сжаться. Элай выгнулся, стон вырвался почти сорванным криком, тело отреагировало жаром, бедро пульсировало под рукой. — Ещё? — голос Маркуса дрожал не от сомнения, а от напряжения, пальцы сжались на бедре, ногти впились. Ответом был взгляд — прямой, открытый, ресницы мокрые от слёз, но полные доверия. Он вошёл снова — жёстко, глубоко, будто проверяя пределы, член скользнул внутрь с влажным звуком, растягивая, заполняя, и толчки стали быстрыми, почти беспощадными, бедра бились о бедра, кожа шлёпала, пот стекал по спинам. Воздух между ними наполнился звуками — хрипами, стонами, короткими командами, дыхание обжигало лица, губы близко, но не касаясь. — Смотри на меня, — приказал Маркус, голос грубый, пальцы схватили за подбородок, поворачивая лицо. И Элай смотрел, даже когда слёзы срывались по вискам, горячие дорожки на коже, даже когда дыхание ломалось на всхлипы, тело дрожало от каждого толчка. Оргазм накрыл его резко — будто оборвал провода внутри, тело сжалось в судороге, мышцы внутри сжали Маркуса, волна прошла по всему телу, от кончиков пальцев до макушки. Маркус замедлился всего на мгновение — и затем кончил следом, тяжело выдыхая, тело обмякло, но руки всё ещё удерживали, мышцы дрожали от усилий. Он обмяк рядом, всё ещё обнимая, пальцы переплелись с пальцами Элая, не как хозяин, а как тот, кто боится, что если отпустит — всё исчезнет, кожа к коже, тепло смешивается. Дыхание постепенно стало ровным, груди поднимались в унисон, пот остывал на телах. Элай повернул голову, губы коснулись щёки Маркуса — мягко, влажно, оставляя след дыхания. — Я люблю тебя… — тихо, но без сомнения, голос дрожал от усталости. В их взглядах было нечто хрупкое — за всей жестокостью, за властью, за игрой, это был их язык, их способ сказать: останься. — Я думал, умру, — выдохнул Элай, голос надтреснутый, но в нём не было страха. Тело расслабилось полностью, мышцы таяли в тепле объятий.