Рубашка в ромашку и Сашка

Он вздохнул, стянул рубашку, обтёр ею пыль с грифа, обдул кое-как струны и шагнул на крыльцо. Усевшись поудобнее, закинул одну ногу на строй белёных деревянных балясин, второй упёрся в скрипучие полы, откашлялся. Повнимательнее оглядев соседский двор на наличие там нежелательных детских ушей, брякнул пару раз и тут же скривился. Отвыкшие пальцы болезненно заныли от вибрации. За его недолгую отлучку небо только сильнее загустело, кое-где уже проклёвывались звёзды. В углу, улыбаясь над забором и уходящими в горизонт лесами, полями и брошенными деревушками, повис полумесяц. Он покачивался от ещё не растаявшей летней жары и лениво царапал рогом коньки далёких крыш. То ли под крыльцом, то ли сбоку кто-то настырно копошился в траве и ветках: может, ёж, а может, бес устраивался поудобнее, готовясь слушать Мишкину серенаду. — Была прекрасной… — бубнил он себе под нос, вспоминая песенку, — или как там? Жила-была… Да хрен бы с ней, не помню! Ещё разок оглядел соседский дворик, освещённый тусклыми лучами разгоревшегося где-то на улице фонаря, но никого не отыскал. Только Саша возился на отшибе двора, перебирая мелкие ветки, сонно квохтали куры под забором. Тишь. Взявшись за гитару уже основательно, Мишка прочистил горло и, набрав побольше воздуха, запел: — Ну и мане-е-еры, тоже мне ры-ы-ыцарь! — горланил он складно и в такт выбивал пяткой ритм. — Одинаковы все-е-е вы, от бандита до принца! Горячее те-ело-о, чар прячет завеса. Заканчивай дело, ведь я уж почти-почти, почти. Почти! Принце-е-есса, — осклабился Мишка, когда его серенады таки достигли цели. В полутьме Саша нагнулся за шлангом, да так и замер в раскоряку, только голову приподнял. Зыркнул в его сторону исподлобья и затих, прислушиваясь. Понадеялся, как показалось Мишке, что остался незамеченным. Понадеялся напрасно — глаза уже привыкли, и Мишка чётко разглядел даже то, как губы его дрогнули, едва не выронив сигаретину, как глаза заметались по двору, а плечи задеревенели. Кто его знает, чего в этот момент Саша хотел сильнее: сигануть через забор и разбить гитару ему об голову или рвануть к себе и взяться за ружьё. — Двуручный свой меч скорее, скорее, — напевал он последние слова чуть выше, чуть тише, закидывая голову. — Из ножен достань без слов, без слов. Тот факт, что мой чуть-чуть длиннее, — не повод для комплексов! Игрива и горяча-а-а, и грива как у коня-я-я. Поспорим, ты в жизни принцесс не встречал с бицухою, как у меня? — А ну заткнись! — прошипел Саша до того злобно, что пальцы соскользнули со струн финальным аккордом. Мишка уже хотел было рявкнуть чего-нибудь в ответ, но вперёд слов донеслось из-под забора девичье хихиканье. Тут уж он стушевался, зардел: подразнить соседа он, конечно, не прочь, но вот учить ребёнка плохому, да тем более на глазах у папаши — точно нет! Он уже собрался извиниться, признать, что перегнул, и прочитать вразумительную лекцию о том, что песенки такие ей слушать не следует, но тут за шорохом листвы донесся и голосок: — А спойте ещё, — звонкий, озорной и немного даже пугающий своим весельем в густых сумерках. Девчушка словно не замечала, как притихший Саша сверлит её взглядом, нервно докуривая сигаретину, и явно пытается обратить на себя внимание: то топнет, то покряхтит, но ей всё без толку. — Чего-нибудь весёлое! А он, всё ещё не прочь наяву сыграть в игру «Как достать соседа», только задорно улыбнулся. Ну хоть кто-то в этой забытой перди умел веселиться! Кивнул Мишка и, хмыкнув, призадумался. Нет, доставать Сашу ему не хотелось, но вот привлечь внимание, оставить впечатление — дело другое… Он вздохнул: не так уж обширен Мишкин репертуар для детей, особенно таких мелких. Брякнув на пробу пару струн, выдал: — Доброта должна быть в мире, быть должна она везде, — дёргая ногой на оградке и покачивая головой, напевал он с улыбкой. — Доброта должна быть дома, на работе, во дворе. Людям надо быть добрее, не ругаться никогда. Ведь важней всего на свете в этом мире доброта… — Мишка охнул, припомнив песенку разом, глянул на напряжённую тень по ту сторону забора и решил: ну его. Саша уже зверился, даже в сумерках было видно, как заблестели от злости глаза в отсвете красного огонька сигареты. — Я уже совсем большая и умею ха-ра-шо, — переложив пальцы на струнах, запел он торопливо, переведя взгляд на лучащуюся счастьем девчушку. Чем не повод привлечь внимание? Вот лично Мишке на отцовском месте было бы приятно, если бы… Нет, не было, но слова лились безотчетно: — На пол прыгать с табуретки и садиться на горшок. Я уже совсем не детка, куклам суп могу варить! Только мне не разрешают слово «жопа» говорить! Девчушка расхохоталась. Саша цыкнул и, как ему послышалось, велел ей шуровать домой подобру-поздорову, а она только отмахнулась. «Что ж, — подумал Мишка, дёрнув плечами, — кого воспитал, того и получил». Дрянное озорство, которое так и не выветрилось из задницы к почтенным тридцати с гаком, взяло своё: уж очень ему хотелось глянуть на соседку. Дочку увидел, папашу тоже, да он за недолгую прогулку по деревеньке вообще все местные морды изучил, а вот загадочная принцесса, какую охранял дракон-Сашка, всё никак не желала показаться. — Стало с бабушкою плохо, как сказала я при ней. Назвала меня дурёхой, а сама-то не умней! А родители сказали: «Как же так, с каких же лет!» А родители сказали, что такого слова нет, — голос поскакал уже громче, веселее, Мишка тайком заглядывался на соседа, на девчушку, в окна дома. А там одни только блики уличного фонаря. Мишка даже засомневался, а не разбудит ли он сейчас спящую красавицу, но девочка эти сомнения отмела. — Ещё! — весело воскликнула она, кое-как взобравшись по пандусу на своё крыльцо. Вцепилась меленькими пальчиками в такую же, только выкрашенную синей краской ограду, приподнялась с кресла и повторила: — Давайте ещё! — Алинка! — уже прикрикнул Саша, но было поздно. Мишка заголосил так, что даже ленивые сонные куры рваным строем, роняя перья, ринулись в курятник, а за ними гуси. Только один, явно пришибленный, загоготал не то в протесте, не то в поддержку народного творчества. — Вижу чётко, вижу ясно, ну какой же тут секрет! Ведь такого не бывает: жопа есть, а слова — нет! Я всё думала, гадала, может, я плохая дочь. После этого скандала не спала совсем я ночь. А наутро я решила: мел у брата попрошу и на всех заборах крупно слово «жопа» напишу! — напоследок помучив струны, Мишка замолк и поднялся. Хотел было поклониться, и как раз вовремя — ледяная струя воды пронеслась над головой и с грохотом крупных капель врезалась в окно позади. Саша, не отыскав послушания в дочери, решил пойти путём иным и заткнул певучий камень их семейного преткновения. Мишка отпрянул, вытянулся и лицом от удивления и возмущения, и телом, готовясь защищать далеко не дешёвую гитару от такого варварства. Впрочем, Саше хватило и того, что он заткнулся, — вынул из шланга палец, струя ослабла, поцокала по пыльной земле, намочила забор и зажурчала где-то под деревом не то яблони, не то груши. Алинка, почуяв неладное, заскрипела колёсами по крыльцу, застряла на пороге, покряхтела от натуги и, протиснувшись в дверь, улизнула, оставив Мишку разгребать зачинающийся скандал в одиночку. А он ведь так старался только ради одного слушателя! Ну ладно, ради одного с половиной… Мельком глянув на вспыхнувший за окнами чужого дома свет, заметив за колыханием занавесок Алинку и никого больше, Мишка хмыкнул: «А может, и нет никакой жены? Может…» — Эх, непорядочный вы человек, Александр, — нарочито расстроенно заговорил он, смахивая капли с грифа. — Гитара-то, между прочим, дорогая! Нельзя так с инструментом! Саша, не иначе как решив вызвериться на ни в чём не повинном животном, пихнул толстого гогочущего гуся под хвост, тот недовольно зашипел и пошлёпал по своим делам — топтать рассаду и клевать ягоды с кустов малины. За крыльцом кто-то вновь завозился: видимо, не замеченному зрителю больше нравились песни, нежели разыгрываемая теперь между ними драма об отцах, детях и нерадивых соседях. Напряжённо заухала сова в кронах диких деревьев за окрашенными кольями забора. — Ну вот и поберёг бы её, — буркнул Саша, присел, что-то там старательно и с треском свежей травы выщипывая, продолжил язвительно: — Мы, деревенские, в искусстве ни бум-бум, с нас спрос маленький. Это вы, городские, всё о высоком да о важном. Вот и подумай, рубашка в ромашку, чего я, такой неграмотный и твердолобый, с твоей гитарой сделаю, учини ты ещё хоть раз такую пакость. С тем и поднял шланг над головой, сунул в него большой палец и, направив струю к соседскому крыльцу, зыркнул на Мишку так грозно, что тот поспешил скрыться за дверь — только голова и торчит. Но боялся он напрасно — Саша как-то ловко, будто давно привыкший, пустил воду мелкой моросью на окученные грядки с картошкой и прочими кустами у него под крыльцом. Гордый тем, что внимание он всё же привлёк, да мало того, ещё и чуточку отомстил, Мишка расплылся в чеширской улыбке. И всё-таки было в этом угрюмом мужике что-то привлекательное. Наверное, подумал он, промокшая рубаха и торчащие из-под неё соски. — А ты мне выломанную дверь всё равно починишь, — шмыгнув носом, ехидно поинтересовался Мишка, уверившись, что окатывать его ледяной водой точно не собираются, — или мы больше не друзья? — Починю, — просто кивнул Саша, не отрывая взгляда от соседских грядок. А оторваться стоило, и пары мгновений хватило бы для понимания: Мишка самым наглым и беспардонным образом, закусив губу да с косой улыбкой, уже раздевал его глазами. Вон даже шею вытянул, силясь что-то разглядеть сквозь щели в крашеном заборе. — Мы так с бабой Лидой договорились, — продолжал Саша, зевнув, — я ей чиню, поливаю, пропалываю, если надо. Ну и так, по мелочи. А она с Алинкой сидит, когда прошу. А ты тут не пришей кобыле хвост, так что не думай, что я с тобой дружбу водить буду. — Какие мы нежные, — буркнул Мишка оскорблённо, шагнул на крыльцо, подобрал эмалированную кружку и, не оборачиваясь, добавил уже совсем тихо: — Какие мы важные… С тем и потух как не последний порыв любопытства к соседу, так и первый день на новом месте. Мишка кое-как содрал подбитое под матрас одеяло, вспомнил, что не мешало бы помыться, зашагал в ванную. А та оказалась не то чтобы мелкой, а скорее высоким угловатым поддоном для душа. И лечь не ляжешь, и стоя не помоешься — шторки нет. Так и сидел он, согнувшись варёной креветкой: упирался коленями в одну стену, а спиной в другую, поливал себя прохладной водой и думал. О всяком думал. О том, как теперь работу искать. О том, что на этот раз скажут уже немолодые родители и сколько раз мама схватится за сердце. Будет ли Лизка его поддерживать или тоже уже плюнет на брата-балбеса, как все остальные. Думал и о причине его несчастья — того факта, что он сам был виноват, Мишка, конечно, не рассматривал. Всегда у него виноват был кто-то другой. Проспал, потому что будильник не сработал. Про важную дату забыл… Так чего вы сами не напомнили, раз она такая важная? А этот Владик… А этот вообще сам напросился! И не раз, между прочим! А он человек порядочный! Думал Мишка и думал, но итог один: Саша из головы вылезать отказывался напрочь, было в нём что-то эдакое. Мишка всё перебирал его образ: складывал по кирпичикам и раскладывал, силясь сообразить, чем же он так зацепил. Тем, что потыкал в него ружьём? Да он ведь и не тыкал… Забавным прозвищем? Тоже глупость… Внешность самая обычная, да и голос не то чтобы вау, худой, поджарый, хотя скорее худой от недоедания, с морщинками на лбу — видно, часто хмурится и почти не улыбается. Обычный мужик! Мало того, наверняка ещё и женатый, а это уже ни в какие ворота… И так это взбесило Мишку, что он сдуру врезался затылком в стену. Ну совершенно не его типаж, а манит, засранец! Мишка, конечно, тоже тот ещё человек, не самый порядочный, если помягче, но уводить мужика из семьи — это уж он не собирался. Особенно если мужик этот по виду его на дух не переносит. В конце концов, он — преподаватель истории в одном из лучших… Ну ладно, не в стране, но уж в нетленно-вечном Петербурге точно! В двадцатку попадает — в этом Мишка уверен. Он — художественный руководитель целой когорты балбесов и себе цену знает! «Был, — поправился он, пустив прохладную морось из лейки душа точно в погрустневшее лицо, — и историком, и худруком, и душой компании». Но задетая гордость на пару с самолюбием смолкнуть не торопились. Подсвечивали вереницы воспоминаний: влюблённые взгляды студенток, заискивающие улыбки. Это ему, конечно, льстило. Первые пару лет, а потом… Махнул на это Мишка рукой и улыбаться в ответ завязал — незачем внушать неокрепшему разуму ложные надежды. Но, по правде сказать, ему просто наскучило. — То ли дело жизнь ночная, внеурочная, — заулыбался Мишка. Стоило ему заявиться в какой-нибудь клуб на улице Ломоносова или Думском проспекте, один он оттуда не уходил ни разу. Мишка грустно выдохнул, вспоминая былые деньки, поднялся, наскоро обтёрся полотенцем и, не одеваясь, поплёлся в спальню. Завалился в кровать, чуть повозился по простыням, укутался поглубже в пахучее, накрахмаленное одеяло, силясь согнать мурашки. Он недолго поломал глаза о потолок, подумал о том, что прошли его лучшие годы на Невском и всё, что теперь остаётся, — это зариться на женатых мужиков по соседству, с тем и уснул. Утро застало Мишку голодным и недовольным. Поспать он любил, да так, чтобы и режим сна к чертям полетел, и весь мир подождал, но съеденного за вчерашний день было мало для нормального функционирования организма. Мало, чтобы Мишка не проснулся злым и не послал сестру, решившую названивать ему с ранья. И по какому поводу?! Уж явно не спросить, как он поживает, держится ли и как жить дальше планирует, — нет! Такие вопросы семью интересовали в последний раз лет десять назад. Решила Лизка напомнить, что он должен беречь какие-то там родительские чувства! — Мои бы чувства кто поберёг, — всё никак не успокаивался Мишка, спросонья сшибая углы столов и шкафчиков на кухне. — Да где эта каша?! Не приснилась же она мне… Два пакетика заваренной на воде овсянки с клубникой голода Мишкиного не утолили, как и ещё одна кружка цикория. Только в желудке противно забулькало от избытка выпитого. Решение было принято: Мишка отправился на поиски магазина. Пошуршав по кустам, заглянув в небольшой сарайчик, баню и под крыльцо, он отыскал старый, купленный дедом для бабы Лиды велик. Чёрт его знает, когда купленный. Может, когда дороги тут были ровнее или хотя бы просто были. Может, когда баба Лида ещё детьми не обзавелась. Но итог один: упахался Мишка, петляя из одной колеи в другую, по тропинкам и чужим подъездным дорожкам. Все косточки на лодыжках себе перебил об эти педали скрипучие. Ладони натёр об руль и зад, конечно же, отбил напрочь. Мишка всё ехал и ехал. Сначала заглядывал только в более или менее подходящие под его представления о магазинах постройки, а потом и в чужие дома тоже. Потому что ну не было в этой клятой деревеньке никакого магазина! С мыслями о том, не умыкнуть ли себе одну курицу из гоняющих по улицам стаек, он покатился до станции. Ещё и утро такое дурацкое! Голову уже печёт, а по ногам ещё тянет. Досадовал Мишка и на то, что в такую рань, да в деревне не отыскалось ни одной живой души! Постояв, поломав глаза о чёрное пятно церквушки на пригорке, Мишка горько выдохнул, выудил из пачки сигаретину и закурил, усевшись на траву. Зад моментально промок от росы, от неё же щипало голени. Изголодавшиеся с ночи комары бросили гоняться за юркими и крикливыми петухами и моментально облепили ему ноги. Выдохнув тяжёлого, чуть жёлтого дыма, Мишка поймал одного в кулаке, поднёс к уху и прислушался — пищит. Затянувшись поглубже, до болезненной рези в распирающих лёгких, он ухмыльнулся и выдохнул в кулак, медленно-медленно. Сигаретина кончилась, комар, не то раздавленный, не то накуренный, затих. Мишка вытряхнул его в траву, уселся на велосипед, сделал здоровенный круг, шуганув гусей, и поехал домой. На обратном пути, не теряя надежды, он заглядывал под сени груш и слив, на лавки меж палисадников и диких цветов, но местные так и не показались. — До обеда все спите, что ли? — недовольно бурчал Мишка, закатывая велик за калитку. Хромой, сутулый и почти смирившийся с тем, что вот так он и помрёт — от голода. За соседским забором заунывно проскрипели колёса, Мишка притормозил, огляделся. Чуть глаза себе не сломал об аляпистые шапки хризантем, пионов, ромашек и роз по ту сторону — ну точно бабьих рук дело, — подумал Мишка, но тут же забыл, завидев над цветами блондинистые волосы. — Алинка! — радостно воскликнул он. Мишка бросил велик прямо в дикие ромашки, перескочил его, запнулся и, едва не влетев лицом в забор, застыл. Девчушка глядела на него чуть испуганно, задрала голову, щуря реденькие и такие же светлые ресницы от острых лучей почти полуденного солнца. — Алинка-а-а, — повторил он уже спокойнее, силясь нагнать на недовольную физиономию улыбку поскромнее да полюбезнее. — Подскажи, а где у вас тут магазин? Я всё обыскал — не нашёл. Того и гляди, с голоду помру к обеду… — В соседней деревне, — просто ответила она. — Там, — указывая на единственную широкую дорогу, идущую сквозной стрелкой к станции. Заметив, что собеседник не очень-то и понял, где именно находилось её «там», Алинка пояснила, как папа учил: — За железной дорогой прямо, потом долго-долго через лес, а как увидишь поле и поваленный синий знак — направо, там ещё чуть пройти, и будет магазин. Сразу же первый дом, синий, с белыми окнами, дом как дом, но над дверью написано: «Продукты». Мишка медленно втянул побольше воздуха через нос и выдохнул с явным разочарованием. Кивнул ей в благодарность, натянуто улыбнулся, печально глянул на размытую и щербатую от луж дорогу. Собирался уже пойти стащить чью-нибудь курицу, как Алинка подала голос вновь: — А вы с нами пообедайте, дядь Миш! — и улыбнулась так широко и радушно, что Мишка разом припомнил: русская душа вообще-то душа нараспашку, но на предложение только крайне отрицательно покачал головой. Согласиться ему хотелось, глянуть на хозяйку, спросить, не побеспокоил ли её вчера, ну и поесть, конечно же, но… — Твой папаша с меня шкуру сдерёт за такое, — горько улыбнулся он. — Непорядочно это как-то — без хозяина обедать… — А вы приходите к двум часам, — перебила его Алинка, ухватилась за полированные кольца на колёсах и покатилась к заднему крыльцу с пандусом, выкрикивая: — Он же тоже дома ест! Мишка чуть помялся, подумал, хотел было снова возразить, но услышал: — Два часа — это когда одна стрелка на двенадцать, а вторая на два, — уточнила она с умным видом, не то выучив, когда её папаша дома появляется, не то усомнившись в его интеллектуальных способностях. — Ну или просто гляньте, когда машина приедет.