Рубашка в ромашку и Сашка

Мишка ещё чуть помялся у забора, но Алинка больше не показывалась — да и побрёл в дом. Стоя на кухне, как и вчера, Мишка раздумывал: достаточно ли он голоден, чтобы по сомнительному приглашению явиться к Саше. Он бы с лёту согласился, будь это кто угодно другой, но к нему идти совсем уж не хотелось. Как бы плохо о себе ни думал Мишка, а всё же пялиться на женатого мужика… В его же доме да при дочке — ну это уже ни в какие ворота. Мишка себя знал, он бы точно пялился. В самом безобидном случае. Он глянул за порог, прикинул расстояние до магазина, масштабируя рассказ ребёнка, для которого мир непостижимо огромен. Примерял, с какой вероятностью злосчастный магазин окажется где-нибудь поближе, а не в описанной Алинкой перди. И, веря в лучшее, но рассчитывая на худшее, прикидывал, не сварится ли он по дороге. Но лень одолела его раньше, чем Мишка пришёл к какому-то итогу. Сделав почётный круг по кухне, выворотив все ящики и распахнув шкафчики, Мишка заглянул в холодильник — ничего. Везде пусто. Даже клятой соды в белой, замызганной упаковке с красно-оранжевыми полосами тут не было. Потоптавшись по закатанному в линолеум полу, подвигав стол туда-сюда, он пытался отыскать погреб. Ну раз уж соды нет, что уже нонсенс, то погреб с соленьями-то должен быть! Не было. — Вот ты, — досадливо прошипел он, уставившись в пожелтевшую стену, — баба Лида, ты прям как чуяла, что помирать собралась! Торопливо плюнув три раза через плечо и постучав по деревянному столу, он тут же научно себя за это отругал и, сев на стул, сложил руки на груди. Распахнутые ящики и пустота внутри них всё пытались продавить в ещё сонном и голодном теле какую-то мысль. И стоило этой мысли оформиться, как Мишка покачнулся на стуле, торопливо вдохнул и оглядел кухню уже совсем другим взглядом. Конечно, баба Лида к инсульту не готовилась. И очень даже может быть, что всё скоропортящееся она поручила раздать соседям — не пропадать же добру! Но кухня ведь на самом деле была пустой: ни соли, ни сахара или специй — даже запаха их не было. Муки с маслом или круп, которые никто не ест, и вообще чёрт знает зачем и когда их купили — ни-че-го. Мишка с горечью осознал: конечно, она не готовилась, у неё просто ничего и не было. Погреб под кухней они лет пять как закатали под линолеум, потому что не в том она уже возрасте, чтобы банки крутить. И уж тем более в эту дыру лезть! Даже для того, чтобы у плиты стоять, баба Лида уже старовата. Вот и выходит: была у неё только пачка с печеньем, цикорий этот противный и каша. Не в том она уже возрасте, чтобы за огородом ухаживать, вот все деревья и высохли, цветы не растут и по двору шастают соседские куры. — Тоже мне внучек… — отругал он самого себя, протирая мыском кеда просаленный, потёртый и местами чёрный линолеум. — И куда ты, блядь, смотрел? На мужиков? Только это тебе и надо, да? Вспыхнувшая вина тут же припомнила ему недавний разговор с мамой, ссору с сестрой. Захотелось вдруг написать им и извиниться, уехать, вернуться в знакомую коммуналку и… В желудке заныло. Следом заныло и на сердце, и Мишка потянулся к телефону. Нет, маме или уж тем более отцу звонить с извинениями он не собирался. Мишка открыл диалог с сестрой. 19 июля Всё уже, забей, нашла. С мамиными ключами перепутала, у нас брелки одинаковые. Всё на месте, без паники.

Лизавета, ладно ещё со съёмом, там хотя бы переехать можно.

А если она ко мне на порог заявится?

Так и знай, я тебя заставлю мне новую квартиру покупать. Балда.

Вчера, 19:45 Да ты же сам нарываешься… «А ты пиши пореже», посмотрите на него! Царь во дворца, царь во дворца! Нельзя так с мамой. Сегодня, 7:13 Ну какая ты задница! И почему я, младшая, должна за тебя, лба, выслушивать каждый раз?! КАЖДЫЙ раз! Сегодня, 7:14 А ну быстро позвони и извинись! Сколько можно уже им нервы трепать! Миша! Сегодня, 7:35 Козлятина!!!

Сегодня, 13:50

Сходи к бабе Лиде, купи ей фруктов.

Чего-нибудь вкусного и хорошего! А не как эта сраная ванна, Лизавета.

Ты вообще её видела? Это же натуральная камера пыток!

Денег я тебе переведу, ты только сходи к ней. Сегодня.

Чувство выполненного долга чуть приглушило вину. Мишка призадумался, изнывая от голодухи и ковыряя небольшую дырку на линолеуме: кого же следует винить? Глядя со своей предвзятой колокольни на отношения бабы Лиды и родителей, легко было сказать, что последние явно непутёвые дети. А сам он? Мишка не ладил с родителями последние лет восемь. Или десять? И хоть он и не думал всерьёз о том, кто позаботится о них в старости, решил для себя уже давно, когда на их семейных узах завязался первый узел. Решил: точно не он. Была ли баба Лида в своё время похожа на его родителей, Мишка не знал. Ну а сам он? — не унималось чувство вины, противной уховёрткой ковыряя мозги. Мишка признался откровенно, со всей горечью и раскаянием, что просто забыл про своё детство, проведённое в этих стенах. Забыл про тёплое молоко по утрам, про то, как ему драли уши за проступки, про заливистый смех с его шуток и про зелёные соседские яблоки, после которых Мишка не вылезал из уличного туалета и истерично вопил, завидев в каком-нибудь углу паука. Его тоже забудут? А кто его вообще запомнить-то должен был? Балбесы-студенты? Любовники на один минет? Мысль и хотела бы потечь дальше, но за спиной послышался сначала скрип калитки, потом бойкий перестук кулаков по крыльцу и девичий крик в не закрытую дверь: — Дядь Миш, пойдёмте! — запыханная Алинка, с крошками печенья на губах и горящими глазами, сидела в коляске на вырост, раскачиваясь на месте. Чуть румяная от смущения, она укорила: — Эх вы! Я же предупредила! Когда одна стрелка на двенадцати, а вторая на двух! Ну сколько нам ещё вас ждать? Мишка, спускаясь по ступеням, опешил, глянул на неё с немым вопросом в округлившихся глазах: «Нам?» Кто, помимо Алинки, мог бы его ждать? Жена Саши? Долго думать ему не дали, схватили за руку и с далеко не детской силой поволокли по дорожке за калитку. С какой-то природной ловкостью девчушка умудрялась одной рукой тащить его, катить себя и при этом не умолкнуть ни на секунду! Ворчала что-то неслышно, точно как папаша. Так, в тяжёлых думах, Мишка и не заметил, как уже сидит на чужой кухне перед тарелкой с куриным супом. Алинка всучила ему в одну руку ложку, во вторую — кусок пирога с мясом. В нос ударил аромат жареного лука, свежей выпечки и тепла, не летнего, нет, кухонного. Такое тепло — перегретое, почти сгоревшее и всегда пропитанное чем-то ещё: жиром, подгоревшим маслом, сахаром и свежесваренным компотом. Он машинально сделал первый укус, когда Алинка его поторопила. И чёрт его знает, то ли Мишка так изголодался, то ли пирог этот был непростительно вкусным: чуть копчёным, с хрустящей слоёной корочкой и текущим по пальцам соком, — что он ничуть не метафорически прикусил себе язык. Только после этого Мишка отрезвел, возвращаясь в реальность. Саша сидел напротив, спиной к окну — рожа мрачная, глаза усталые. Алинка ровно между ними весело болтала ногами и рассказывала что-то про кур и какого-то кота. — Нет, — повторил Саша раздражённо уже невесть какой по счёту раз. — Ну почему? — взмолилась она с самым искренним изломом на тонких ниточках бровей. — И кто же тут меня ждал? — озарение настигло его так неожиданно, что он даже не поздоровался с Сашей, сверлящим его самым недовольным взглядом. — Ты, что ли? — Ага, — просто отмахнулась Алинка и вновь принялась выпрашивать что-то у отца. Кота, — угадал Мишка, откусывая от пирога кусок побольше. В чужие дрязги ввязываться ему не хотелось: Саша не поддавался, Алинка то и дело бросала на него умоляющие о поддержке взгляды. Теперь-то он раскусил, с чего бы ей быть такой радушной, — понадеялась небось, что уж при госте-то ей не откажут. Мишка настырно отыгрывал декорацию и оглядывал не то чтобы богатое, но уютное и чистое убранство чужой кухни. Как по госзаказу, тут висели точно такие же белые занавески с кружевом. В углу ворчал новенький холодильник, в раковине высилась горка из кастрюль и сковородок, а на плите дымился свежий компот. Но хозяйки всё не видать. — Ну а вы, дядь Миш, — вернул его в реальность грустный голосок. — Заберёте кота? — И чем он его кормить будет? — фыркнул Саша, недовольно прихлёбывая суп. — Песнями? — Да уж найду чем, — тут же вернул ему Мишка, вгрызаясь в пирог. Он понял свой провал, только когда девчушка радостно захлопала в ладошки, за что получила подзатыльник и тут же уткнулась носом в тарелку. Последнее, как заметил Мишка, её не слишком-то и расстроило, не удивило — довольная улыбка как сидела на губах, так и сидела. И как только суп из неё не полился? — И чем? — брови Саши возмущённо поползли вверх, он явно не привык, когда ему перечат в его же доме. — Будешь к нам его таскать на завтрак, обед и ужин? Певец недоделанный… Откинувшись на спинку стула, Мишка тяжко вздохнул, соображая: это его так спасают в девичьих глазах от непрошеной ответственности или пытаются уколоть? Впрочем, он снова слишком засмотрелся на Сашу и ни к какому итогу не пришёл, разве что вызверил его ещё больше затянувшимся молчанием. Тот хмыкнул, покачал головой, явно выругался одними губами и склонился над тарелкой. — Во-первых, — заговорил Мишка, устроив локти на столе, а взгляд на Сашиной макушке, — я — историк, а не певец. Во-вторых: я просто магазина не нашёл. Раньше он здесь точно был, мы с сестрой там покупали порошок для лимонада. Дрянь редкостная, это я про сестру, — подмигнул он любопытной Алинке. — И в-третьих: водить не буду, но сам с радостью бы зашёл, — заулыбался он чуть приторно, когда глава семейства внимание на него всё же обратил. — Очень вкусно, куда выражать благодарности? — вертя головой в поисках здешней хозяйки, продолжал Мишка. — Сюда, — кивнул Саша в сторону дочери, и он тут же осел. Присмотревшись, Мишка заметил, что и стул, на котором он сидит, явно не из общего комплекта, и приборы другие: тарелка из сервиза, ложка блестит — явно достали по случаю. Немой вопрос на его лице прочёл бы даже слепой, Саша таким не был и нехотя ответил: — Умерла, — с тем и уткнулся тяжёлым взглядом в стол, недовольно прихлёбывая. Гул холодильника с железным перезвоном безделушек на вершине затих. Алинка тоже бросила мотать ногами, стёрла улыбку с губ, безучастно ковыряясь в тарелке. За столом повисла гробовая тишина, а под столом тихое кошачье сопение и голодное чавканье набирало обороты. Где-то на кромке слуха по посуде в раковине били редкие капли из крана, на задворках кричали растревоженные гуси и посвистывал ветер в крыше. — Соболезную, — прочистив горло, отозвался Мишка. Дальше разговор как-то не заладился, а он, свято уверенный, что способен найти выход из любой ситуации, на этот раз даже не пытался. Ел молча и старался не привлекать к себе внимания: не слишком быстро, хоть и очень хотелось, но и не слишком медленно, чтобы хозяева не заподозрили, будто ему не понравилось. Саша вышел из-за стола первым, подхватил его тарелку и завозился у раковины, выражая непонятно на кого направленное недовольство дребезжанием посуды. Мишка переглянулся с Алинкой, но та лишь пожала плечами, вновь задёргав ногой. Когда же ровная кучка из крышек, ложек, сковородки, кастрюли и половника заблестела на расправленном под это дело полотенце, когда Саша вышел на крыльцо, выстукивая себе пальцем сигаретину из пачки, двое наконец вздохнули с облегчением. — Очень вкусно, — прошептал Мишка, склонившись к ней поближе. Он, конечно, слабо верил в то, что и суп, и пирог, и компот приготовила Алинка, но то лишь потому, что сам был криворуким балбесом. — Так и что там за кот? Подмигнув ему и утерев рот рукавом, она деловито подняла скатёрку и кивнула на рыжего котёнка. Тот умудрился испачкать морду по самые уши в супе и залезть в чашку тремя лапами. Одного взгляда на явно переевшее недоразумение хватило, чтобы дать ему безошибочно верное имя — Антон. — Папа недавно с чердака достал, маленький ещё, — тоже шёпотом отозвалась она. — Я уже неделю выпрашиваю его себе оставить, а он… — Алинка горько вздохнула, чуть приподнялась над столом, опираясь на руки, заглянула куда-то за оградку крыльца. — Говорит, продаст или отдаст, но я-то знаю: они все так говорят, а на самом деле котят топят! Мишка сконфуженно уставился на стол, да только и сумел, что понятливо кивнуть и отхлебнуть из гранёного стакана сливовый компот. В повисшей тишине он и не заметил, как выпил всё залпом. За попытку помыть за собой посуду Алинка на него злобно зыркнула, точь-в-точь как папаша, потому Мишка поспешно ретировался за дверь, не забыв комично раскланяться напоследок. Саша стоял точно за крыльцом — подслушивал, — догадался Мишка, — напряжённо курил и пялился куда-то через забор. Он выискал местную пепельницу и встал рядом, проследил за его взглядом. Выковыривая из пачки последнюю сигаретину, он всё не мог понять, что же так привлекло внимание Саши. За крашеным забором и пёстрым палисадником, за столом под деревом через дорогу сидела троица пьянчуг. Заметил он их по чистой случайности, когда ветер подул чуть сильнее, растрепав длиннющие ивовые косы. Вытянувшись лицом, он прикинул, давно ли там это дерево, и если да, то как так вышло, что он ни разу за детство не построил там какой-нибудь балаган? С чувством упущенного момента Мишка повнимательнее присмотрелся к пьянчугам. И так его увлекли и думы эти, и наблюдение как будто бы тайком, что он не заметил, как Саша заботливо внёс свою лепту в сокращение его жизни, подпалив зажатую меж губ сигарету. Пьянчуги звенели невесть откуда взятыми стаканами, о чём-то спорили, то и дело срываясь на нечленораздельные крики. Обернувшись, Саша велел дочери сидеть сегодня дома… — И только сунься на улицу! — отчеканил он строго. Алинка покорно кивнула, а стоило ему отвернуться, как, зацепившись взглядом за Мишку, она лукаво улыбнулась. Почуяв, что день сегодня обещает закончиться головной болью, сообразив, что связываться с этой хитрюгой ему совсем не хочется больше никогда в жизни, Мишка выпалил: — Отвезёшь меня в магазин? — Саша тут же насупился и дёрнул плечом, не отрывая взгляда от галдящих за забором пьяниц, желания куда-то там его везти не нашлось ни в одном глазу. — Или тебе не по пути? — Машина рабочая, — устало фыркнул он, — бензин казённый, если бы я каждого, кто попросит, бесплатно по магазинам возил… — То остался бы с голой жопой и без машины, — угадал Мишка, закатив глаза. Он всё ещё был очень даже за, если бы Саша и инструментами делился, и всех, кто просит, до магазина отвозил. Всё, что оставило бы Сашу с голой жопой, и желательно у него на виду, Мишка поддерживал всеми фибрами души. Припомнив о его застольном откровении, Мишка вспыхнул алыми пятнами по щекам, шее и даже лбу, поник. Ну это уже ни в какие ворота! Последнюю совесть профукал! Отругав себя как следует, с чувством, с тактом и планом на бессонную ночь самобичевания, он кивком попрощался и споро зашагал на выход. — Вечером, — послышалось в спину. Мишка аж запнулся, просветлел, разом позабыв и что, и почему, и про мёртвую жену. — После работы отвезу, но с тебя деньги за бензин. Радостно закивав болванчиком на приборной панели, Мишка быстро миновал клумбу, калитку и уже хотел было зайти в свой двор, как его окликнули. Первым делом он, конечно, глянул на Сашу, тот зачем-то глянул на него в ответ и, как показалось окрылённому болвану, даже зарделся. Но теперь его зазывали мужики, сидящие под разлапистой ивой, точно какие-нибудь ханы монголо-татарского ига. С важным видом местного самопровозглашённого царя на пятом сроке мужик, ещё не седой, но уже серый, поманил его к себе. Мишка мельком покосился на Сашу, не то в поисках поддержки, не то подсказки, но тот заторопился к машине. Оглядев каждого по отдельности, он не отыскал ни в одной пьяной, опухшей роже хоть чего-нибудь симпатичного и решил: их даже пакет на голове не спасёт. — Пошли вы на… — процедил под нос Мишка, заторможенно протягивая «а», — небо за звёздочкой. Мужики посыла не услышали, отсутствие интереса к своим персонам не заметили и пьяно заорали предупреждения то хором, то вразлад: — Не связывайся ты с ним, городской! — гаркнул самый громкий и молодой, хлобыстнув ладонью по мухе на столе. Клеёнка пошла воздушной волной, пороняла пару шашек из пивных крышек на раздутой и треснутой доске. Остальные заголосили, то плюясь, то обзываясь, принялись собирать рухнувший строй незаконченной партии. Саша уселся в машину, торопливо хлопнул дверью и, стараясь не смотреть ни на мужиков, ни на озадаченного Мишку, вырулил из тени самовольно объявленного парковочного места. — С чего бы? — полюбопытствовал Мишка, упёрся локтями в калитку и, лениво на ней повиснув, раскачался. — Так он же гомосек! — откликнулся второй, тучный и самый красный, резко задрав голову и врезавшись в стол с таким грохотом, что даже куры где-то на соседском дворе испуганно закудахтали. — Это ж все знают, — донёс эстафету последний, хохоча. — Он у нас со школьной скамьи такой особенный, — выделил он последнее слово с такой желчью и язвой, что у Мишки на языке стало солоно от крови. Он, конечно, удивился. Удивился — мягко сказано, судя по тому, как потемнело каменное лицо Саши, проехавшего мимо. Ему и хотелось бы поверить в такую несказанную удачу, чтобы вот такой мужик: не избалованный городской жизнью, не испортившийся после верениц бессмысленных и ни к чему не обязывающих встреч — попался ему так запросто. Уж и не вспомнить, сколько нервов изжил Мишка, понадеявшись наивно, что вот этот точно последний, точно тот самый! Достаточно, видимо, чтобы хмыкнуть и отмахнуться и от пьянствующих нравоучителей, и от правдивости их слов. — Да тут на квадратный километр пол старой бабы и пять мужиков, — выдохнул Мишка, покачивая головой, шагнул за калитку, глянул ещё разок на поднятую столбом пыль от машины да и скрылся на кухне. — Раз вы такие скрепные, кого ж вы сношаете? Гусей?