Рубашка в ромашку и Сашка

Недолго Мишка терзался думами навроде: «Ну а вдруг? А если правда?» Он давно усвоил и недавно подтвердил: люди по поводу и без готовы поливать друг друга грязью. Кому забавы ради и поддержания диалога для, а кому… Мишка болезненно скривился, точно разжевал самую гадкую на свете таблетку. Так и не понял он, какая психованная муха угодила Владику в задницу, что он решился устроить продолжение скандала доносом. И ладно бы просто пришёл, морду там ему набил… Мишка бы, может быть, и сопротивляться не стал, но нет! Он сипло выдохнул, тряхнул пустой пачкой сигарет, смял её в кулаке, швырнул под раковину и шлёпнулся на диван. Ранняя побудка располагала только к тому, чтобы после сытного обеда проминать тощей задницей мягкие и, желательно, ортопедические поверхности. Немолодые годы долго потравить душу тоже не дали, навалились скопом на веки и захлопнули их раньше, чем Мишка успел понять, как уснул. — Чем вы тут занимаетесь? — послышался крайне недовольный голос декана вслед за писклявым скрипом петель. Михаил Андреевич медленно спустил ноги с первой парты, отставил ведёрко попкорна на пол и, глянув на невысокого коренастого мужичка в очках, улыбнулся. Кивнул на развёрнутый экран проектора, где Габи в очередной раз скандально ссорится с Карлосом. Он тихо-тихо вздохнул, шёпотом посетовав на то, что всё придётся оборвать… на самом интересном месте! Прочистив горло и обведя меланхоличным взглядом полную аудиторию студентов, которые уже поглядывали на него сочувственно, с обещанием скучать после увольнения, он заявил: — Изучаем новейшую мировую историю посредством мультимедиа, а конкретно: начало кризиса две тысячи восьмого года. Замечая, как от его бессовестного вранья у присутствующих потихоньку отваливается челюсть, Михаил Андреевич вальяжно поправил тугой галстук и встал к аудитории лицом. И, пока по его белой рубашке мелькали искажённые картинки поставленного на беззвучный сериала, объяснял. Объяснял он самой противной своей манерой, не студентам, а персонально декану: медленно, по крупицам. Так, словно всё происходящее на экране всем, кроме него, очевидно. — Сейчас вы наблюдаете реакцию верхней прослойки среднего класса на то, как их активы обесценились за один день, — живо, с тактом и не краснея вещал он. — Классический внутрисемейный конфликт общества потребления: жена не готова урезать траты на товары особого спроса, а муж больше не способен покрыть возникшую дыру в бюджете. Эта бытовая сцена демонстрирует нам, как общество, несмотря на очевидно кризисную ситуацию, не меняет приоритетов, что в свою очередь влечёт за собой ещё более разрушительные и затяжные последствия. На этом занятии я пытаюсь донести до студентов, что кризис, который, несомненно, оставил в мировой истории неизгладимый след, — это не только финансовая нестабильность, но и глубокое моральное потрясение: разводы, потеря стипендиальных мест, судебные тяжбы о наследовании, даже суициды и убийства, а также переход от белой зарпла… — Достаточно, спасибо, — раздражённо перебил декан и его откровенную чушь, и нарастающий шёпот. Михаил Андреевич чутко угадал: ему влетит, не сейчас, но когда-нибудь обязательно. — Хорошо, продолжайте. — Зайду к вам после, — улыбнулся он, опередив неминуемое требование. Дверь тихо, но всё же хлопнула, аудитория погрузилась в лёгкий полумрак занавешенных посреди дня окон. Михаил Андреевич как ни в чём не бывало вернулся на прежнее место. Закинул ноги на парту, откинулся на стуле, подцепил пальцами подозрительно опустевшее за его недолгую отлучку ведёрко и прибавил звука. — Если вы нас чему и научили сегодня, — буркнул девичий голосок из-за спины, противно так, с нескрываемым осуждением, — то только тому, как врать и не краснеть. — Полезный навык, между прочим, — не менее презрительно отозвался он, ссыпая за щеку целую горсть карамельного попкорна, и продолжил приглушённо, то и дело отвлекаясь на поимку выпавшего изо рта зёрнышка: — Вы учебники по современной истории России видели? Врать вам придётся ой как много и жуть как страшно. Временами его так и норовило что-то разбудить: то залётный сверчок прямо под окном, то эхом несущийся лай какой-то гадкой псины, а то и вовсе соседская курица, заявившаяся прямо в дом! Окончательно он проснулся от кашляющего рёва машины. Мишка нехотя поворочался, похрустел позвонками, ойкнул оттого, что спал, видать, слишком тревожно, и сполз ногами с кровати. Такие приключения уже пару лет как не оставляли его без тягостных последствий. К щиплющим косточкам на лодыжках добавилась ещё и тягучая, тупая, ноющая боль в боку. — Какое неслыханное разнообразие! — саркастично хохотнул он. — Жизнь меня прямо-таки балует… Мишка кое-как поднялся, нашарил в кармане телефон, скривился, когда вспыхнувший экран ослепил его на пару мгновений. Электронные часы сообщили: половина девятого. И правда — за окном уже смеркалось, к концу подходило и лето в не очень-то тёплой ленинградской окраине, и пора белых ночей. Он потянулся, глянул в потолок, разглядел жёлтые разводы на облупившейся побелке, зевнул и припомнил: мотор ревел, значит, Саша вернулся. — Пора затребовать с него обещанную поездку, — прокряхтел Мишка, поднимаясь с постели. Поковылял в ванную, растирая ноющие мышцы в спине, кое-как умылся и, зевнув напоследок, да так, чтобы в челюсти что-то непоправимо хрупнуло, окончательно проснулся. Высунулся на крыльцо — свет в соседней кухне горел, Алинка сидела за столом, чистила картошку. И впрямь она готовит! Он ещё постоял, поломал глаза, выискивая соседа, глянул через дорогу — от пьянчуг остались только следы. В свете сумерек и единственного на их пятачке фонаря блестело битое стекло, а прохладный ветерок всё пытался выковырять из притоптанной рытвины толстобокие коричневые бутылки из-под пива. Так и не отыскав Сашу, он встал перед соседской калиткой, заметил на задней стенке почтового ящика ржавый колокольчик с пластиковым капюшоном из какой-то канистры. И аккурат над ним надпись, выцарапанная гвоздём: «Вали отсюда, гнида», кто-то явно пытался её закрасить. Размышляя о том, было ли это ласковое приветствие от хозяина или чей-то вандализм, он пару раз дёрнул за шнурок. Алинка за окном на миг замерла, потом, видимо, решила, что ей почудилось, и бросила в кастрюлю почищенную картофелину. Он позвонил снова: громче, настойчивее, и тут уж показался Саша. Точнее, только его недовольная морда выглянула из-за угла заднего крыльца. Заметив Мишку, он закатил глаза, мрачно вздохнул, грохнул чем-то по полу и показался во весь рост. Побрился, — заметил Мишка, это, пожалуй, было единственным, что он заметил. — Там жди, — буркнул он. А Мишка и ждал, липким взглядом наблюдал, как тот ходит из одного угла кухни в другой, то что-то скажет Алинке, и та кивнёт, то подхватит с подоконника пачку сигарет, похлопает себя по карманам, в поисках ключей, видимо. Невольная улыбка заиграла на губах, что ни говори, а нравился ему этот мужик. А ещё больше нравилось, что жены у него нет. Отругал себя, но не слишком строго, за такую мысль, жена, как-никак, у Саши была, и радоваться её отсутствию теперь как-то… — Не православно, — усмехнулся Мишка криво. В правдивость местных сплетен он верить не торопился, хотелось, конечно, но… Мало ли за что деревенские на Сашу так взъелись. Может, забор у него был больно синий и не кривой, как остальные. Уж он-то знал, нынче и такой глупости хватило бы с лихвой. Для начала следовало выяснить, почему они так взъелись. Для какого начала? — одёрнул себя Мишка, но мысль эта дальше не потекла — скрипнула калитка, заурчал мотор. Он опомнился и споро зашагал к машине. Даже не пытаясь обращать внимание на явное недовольство Саши, которое, видимо, было его перманентным состоянием, он весело улыбнулся и с благословительного кивка сел на переднее сиденье старенькой «лады». В машине было душно, тень разлапистого дуба не очень-то и спасала её от того, чтобы не превратиться в духовку на колёсах. Мишка самовольно, не думая даже, потянулся к кондиционеру, но тут же получил звонкий удар по руке и искрящий раздражением взгляд. — В этой машине работает только двигатель, габариты и дворники, и то с переменным успехом, — буркнул Саша, вырулив на главную улицу, но окно всё же открыл. Свежий ветерок скользнул по хлопковой рубашке, отворяя мятый воротник, рванул в Мишкину шевелюру, ласково потрепал рыжие прядки и затих где-то на заднем сиденье. — А ты кем работаешь? — несказанно радуясь такой неожиданно интимной обстановке, поинтересовался Мишка невпопад. Бессовестно заглядываясь то на скуластое лицо, то ниже, по широким плечам, примечал и свежую рубашку, и лёгкий запах какого-то недорогого парфюма. По меркам человека городского — мелочь, но для местных… Мишка улыбнулся, закусив губу. — Не твоего ума дело, — осадил его Саша, не отрываясь от дороги. На том и закончилось то, что студенты под его началом звали «смол-ток». Мишка, конечно, не был до конца уверен, что именно это они имели в виду, но вот в чем он уверился точно — проще диссертацию защитить, чем с этим Сашей диалог вести. Ехали они в тишине и совсем недолго. Он пялился на Сашу и даже не пытался это как-то оправдать или прикрыть, а Саша уставился на дорогу. Будь Мишка чуть внимательнее, то заметил бы, как у него от раздражения дёргается глаз. Витиеватое описание Алинки можно было сократить до одной весьма ёмкой фразы: «Иди вдоль жёлтых труб газопровода». Уже у обещанного магазина, а точнее, у поваленного указателя к деревне, Саша подобрел и даже заговорил, протягивая ему небольшой огрызок бумажки в клеточку: — Вот, за сломанный замок и то, что я тебя привёз, купишь, — он не спрашивал, не просил, просто ставил перед фактом. Мишке, конечно, было любопытно, что же он сделает, если отказаться, но любопытство это зиждилось на одной только вредности. На вредности и нелюбви, когда кто-то, пусть даже новый объект воздыхания, им помыкает. Даже если засыпая и просыпаясь он только о нём и думает! — Это ведь ты замок сломал… — не спеша добравшись взглядом с плеч до пояса, напомнил Мишка. Он ничуть не возражал против такого бартера, просто поддразнить хотел, да и задержаться рядом подольше. — Не ты ли сказал, что с бабой Лидой договорился всё чинить? — Договорился, — кивнул Саша, раскуривая сигаретину в открытое окно. И, как показалось Мишке, чуть шире расставил ноги. — Только замок не износился, и сломала его не баба Лида. Ты его раздрочил, тебе и платить. Мишка тихо хмыкнул, слушая его болтовню вполуха. А если бы и слушал как следует, то вину свою не признал, в конце концов про леску его никто не предупредил! Он кивнул, с усилием оторвал от Саши липкий взгляд и наконец вылез из машины. Бодро зашагал к небольшому, разлинованному крашеными досками дому. В голове ненадолго прояснилось — то ли парфюм этот, вечно хвойный «для настоящих мужчин» из масс-маркета, выветрился, то ли свежий воздух его чуть остудил. Мишка шагнул за порог, думая, чего это Саша просто денег не взял и почему встал так далеко… Уже внутри, мельком пробежавшись взглядом по скудному ассортименту, он сунулся и в записку, три строки, и всё — нечитаемые каракули да дважды обведённое название «Пять озёр». Мишка горько вздохнул: — И ты туда же? — не удержался и раздражённо её смял. — Тоже мне папаша… Небольшой магазинчик был весьма аккуратным, несмотря на подохших в липких лентах мух под потолком: аккуратные прилавки, обклеенные самоклейкой под дерево, пара морозильников с мороженым, развалы с фруктами и овощами. У кассы мигали разноцветные лампочки, то ли забытые здесь после Нового года, то ли задуманные частью интерьера. Стены расписаны подсолнухами, а на окнах повисли, вместе с выцветшими флажками, гроздья шишек и пластиковых ягод. — Откуда будешь? — недоверчиво осмотрев его с ног до головы, крикнула дородная дамочка с кучными седыми кудрями. В полутьме Мишка разглядел красный передник с белыми рюшами. Продавщица, выглянув из-за двери каморки, затесавшейся между полок с крупами и свежим хлебом, быстренько отряхнула только вымытые руки о грудь и уставилась на него в ожидании ответа. — Здравствуйте, — начал Мишка, не столько здороваясь, сколько напоминая ей, с чего должен бы начинаться разговор. — Откуда? — повторила она, недовольно опустив подбородок и упирая руки в боки, зыркнула на него, точно какая-нибудь злобная училка. — Из соседней деревни, — стушевался он и затараторил, как стих у школьной доски: — Бабы Лиды внук, если знаете такую. — Знаем-знаем! — резво заулыбалась она и тут же скривилась: — Сашка этот непутёвый, сосед её, как же не знать! — И почему непутёвый? — не слишком любопытствуя, на разочарованном выдохе поинтересовался Мишка. Шагая за ней вдоль прилавка, тыкал в понравившиеся товары: загогулина краковской колбасы, шпроты, наггетсы с сыром… Слюна сама собой собралась во рту. — Ты только сегодня приехал, что ли? — недоверчиво покосилась она, снимая по его указке с полки буханку ржаного хлеба. — Вчера, — пожал плечами Мишка, присматриваясь к небогатому выбору кофе: только растворимый, этикетки разные, суть одна. Он махнул рукой и на более или менее привлекательную баночку, и на свои предпочтения — у бабы Лиды всё равно отродясь турки не было. Он прошёлся вдоль прилавков со сладостями: его любимые «коровки», фруктовые карамельки, барбариски, ириски, придуманные, чтобы вырывать пломбы и молочные зубы… Чем ближе к окну, к концу прилавка, тем смехотворнее была цена и непригляднее внешний вид: то самое печенье в жёлтой упаковке с какой-то пчелой — пятьдесят рублей. Мишка охнул: да этих денег сейчас даже на проезд не хватит. Вина снова принялась колоть по сердцу ядовитыми иглами, но продавщица ловко ту отмахнула: — Хоть я сплетни и не люблю, — навалилась она на высокий прилавок с сыром и заговорщицки зашептала с видом женщины, которая только сплетнями и живёт: — Но из-за этого… — Она поджала губы с такой досадой, будто Саша лично ей в душу плюнул. — В общем, бедовый он. Бедовый! Понимаешь? Не связывайся ты с ним. Мы вон без школы сидим по его милости, и больница из-за этого закрылась. У нас теперь один фельдшер по трём деревням на велике катается. Ты подумай! Вчера ещё сопли где-то там по парте размазывала, а теперь вон… — горько выдохнула она, прихрамывая разом на обе ноги, подобралась к сладостям и, смачивая слюной пакет, спросила: — Сколько? — Побольше, — заторможенно отозвался Мишка, наблюдая, как она сгребает вафельные конфеты «Коровка» и периодически поглядывает на него над дужками очков. — Ещё, не жалейте, — кивал он, подсовывая под руку апельсины, киви и бананы. — Как же это из-за него? — Взыграло любопытство. — Разве так бывает? — Ещё как бывает, — протянула она, завязывая узел. Он чуть притих, выжидая продолжения истории, но та молчала. «Ну и ладно!» — подумал Мишка и уже у кассы припомнил: — И ещё, пожалуйста: кило перловки, пачку макарон, — он поднёс бумажку поближе к лицу, силясь разобрать кривой почерк, — лю?.. А! Любых, бутылку водки «Пять озёр» и… — но список на этом закончился. — И чего-нибудь сладкого, что у вас тут детям берут обычно? — Может, торт? — предложила она, копаясь на полках с крупами. — Нам их только вчера привезли, свежие, я брала домой, очень рекомендую. — Супер, — улыбнулся Мишка и, завидев на небольшой витрине с детства знакомые «Киндер-сюрпризы», по идеальному совпадению оказавшиеся ещё с наполнением для «маленьких принцесс», сгрёб пять штучек в общую кучу. — И «Мальборо», красный, если есть. Он хотел было спросить, чем же именно провинился Саша, но дверь позади скрипнула петлями так неожиданно и звонко, что вздрогнула даже продавщица. В магазин влетела когорта деревенских детей — не чета спокойной и тихой Алинке: толпа галдела, смеялась, перекрикивала друг друга и нагло обляпала все стеклянные витрины с колбасой и сыром. Как только слюнями пол не забрызгали? — брезгливо подумал он, помогая продавщице рассовывать всё по пакетам. Желание что-то там выспрашивать мигом улетучилось. Рассчитываясь за два увесистых пакета, Мишка ясно видел, как на лбу у неё вздувается здоровенная такая, почти варикозная вена. Не желая становиться частью скорого скандала, он быстро попрощался, нагружённый и думами, и продуктами, поплёлся к машине. Ну что он такого сделал, в самом деле? Школу спьяну сжёг? Ничего поумнее в голову не пришло. Усевшись на переднее сиденье, Мишка умостил в ногах покупки и уже хотел было спросить прямо, но Саша быстро его образумил. Точнее, повисшая тишина. Мишка проследил за его взглядом и заметил, как выдворенная из магазина толпа детей шушукается на углу, то и дело бросая на них престранные взгляды. А вид у Саши тем временем так посуровел, что спрашивать стало и вовсе опасно. Возвращались они в куда более густой и дрожащей от напряжения тишине. И только у дома он заговорил, когда Саша бессовестно забрасывал его всем, что не куплено по списку: — Да это всё вам, — неловко пихая пакет с киндерами, тортом и кое-какими фруктами ему в руки, признался Мишка. — Мне твои подачки не нужны, — буркнул Саша до того оскорблённо, что он так и застыл с раскрытым ртом и тающей улыбкой. — Хорош папаша, — процедил он сквозь зубы. Мишка бы на многое закрыл глаза, но когда искренний порыв доброты вот так растаптывают без малейшей причины, смолчать, увы, не мог: — Себе пузырь не забыл, а дочери даже фруктов зажопил? Бесплатных фруктов! Саша замер, чиркнул по нему звереющим взглядом: брови поползли к переносице, в уголках глаз и на носу собрались морщинки. Мишка, конечно, понимал, что зря он так, что не его это дело, но и отступать не собирался. Схватил пакет и сам потащил его за соседскую калитку. Да там и был схвачен ничуть не ласковыми пальцами за плечо. Мишка даже поёжился, выгнулся от неожиданности и от боли, с какой чужая хватка стиснула ему ключицу. — И на кой ляд мне твои фрукты в деревне, дурень? — прорычал Саша, оттаскивая его от калитки. — Свои девать некуда. Поучи меня ещё родину любить! — Да если бы я таких, как ты, чему учил, то застрелился бы в первый же день! — воскликнул Мишка, вырываясь из цепких пальцев. Так и зависли они, пыхтя от злости: дули ноздри, сверкали молниями из глаз, того и гляди, вот-вот друг в друга вцепятся. Саша опомнился первым, сунулся в чужой пакет, выцепил оттуда взвешенных конфет «Коровка» и с видом победителя хлопнул за собой дверью. Он наградил Сашу испытующим, до костей прожигающим взглядом Михаила Андреевича — сурового и строгого преподавателя, но от этого толку не было. От досады Мишка плюнул в соседский палисадник. Конфеты эти, между прочим, он для себя купил! Подхватив с травы уроненный пакет, побрёл домой, тоже грохнул дверью, да так, что петли засмеялись скрипом. И, уже стоя на кухне, он вдруг выдохнул. Легко так, протяжно, чтобы в лёгких защипало, и вдохнул снова. Ну какое ему дело? До историй этих престранных, до соседа, бухающего так же, как, видимо, и каждый в этой деревеньке. Мишка, конечно, не любил таких людей, но не настолько, чтобы поучать уму-разуму. Не любил он их, в общем, на расстоянии. Только Алинку жалко, девочка-то хорошая, это видно… — Так! — рыкнул он. — А ну прекращай мне это! И прекратил — не его дело. Его дело — пакеты разобрать, чайник поставить и колодец проверить, уж больно странный вкус у местной воды. Его дело — упиться кофе, наделать себе бутербродов со шпротами и с луком! И чтобы аж изжога у него случилась! А потом выйти на заднее крыльцо и горланить, пока голос не сядет. — Да! — весело воскликнул Мишка, сунул наушники в уши и, пританцовывая, пошёл выполнять всё по списку, подпевая: — Представь себе весь этот мир, огромный весь, таким, какой он есть, на самом де-еле есть: с поля-я-ями, птицами-и-и, цветами-и-и и людьми, но без любви. Ты представляешь? Бе-е-ез любви-и-и… Чайник умостился на плите, тихонько посапывал забившимся от накипи свистком. Мишка резал ржаной хлеб неровными ломтями и пританцовывал, задевал бедром стол, ронял на пол крошки на радость местных мышей. А тревога, печаль и злость утекали в не закрывающуюся дверь. — Та-а-ак же синей ночью звё-ё-ёзды в небе кружат! — запел он уж совсем раздольно, во весь голос. Оттянул крышку на шпротах, шлёпнул рыбину масляным боком о хлеб и только сейчас понял, что лука у него нет. Впрочем, и так сгодится, улыбнулся Мишка, продолжая: — Так же в небе утром солнце светит с вышины. То-о-олько для чего он и-и-и кому он нужен, мир, в котором люди друг другу не нужны?