Рубашка в ромашку и Сашка

Проснулся Мишка посреди ночи ну прям весь, как ему показалось, мокрый. Он подскочил с постели, теряясь в мыслях: то ли кошмар приснился до того ужасающий, что он пропотел похлеще, чем на марафоне, то ли… Мишка вздрогнул прежде, чем вторая, куда более постыдная мысль успела как следует оформиться. За окном громыхнуло так, что стёкла задребезжали, здоровенные капли разбивались о крышу топотом мириад мелких противных копыт. И тут Мишка услышал глухое «кап», огляделся в темноте, прислушался, пошарил босыми ногами по полу у окна — сухо. И снова «кап». Мишка, с грустью сообразив, что проснулся окончательно и вряд ли теперь уснёт под такие-то громыхания, нехотя поплёлся к выключателю. Электричество, спасибо исключительной удаче, не вырубили, баба Лида частенько пеняла на то, что им то ветром провода оборвёт, то упавшим деревом. Мягкий рыжеватый свет пыльной лампочки озарил комнату и ослепил Мишку на пару тошнотворных мгновений. А стоило зрению проясниться, как источник раздражающей капели показался: прямо над кроватью расцвел бледно-серый развод с жёлтыми лепестками: протекала крыша. Капельки просачивались и собирались конденсатом: мутные, чуть ржавые, хлопали точно по подушке и одеялу. Зевая, Мишка прошёлся по остальным комнатам, шаркая изношенными и местами напрочь протёртыми тапками по полу, в поисках протечек. Такие нашлись едва ли не везде. В зале капало на спинку дивана, Мишка подошёл, толкнул его на середину комнаты. На кухне, точно над плитой, и в ванной: из угла по стене не капало даже, а текло прямо на полотенца. Ещё раз укорив себя за то, что он самый ужасный внук на всём белом свете, Мишка поплёлся ставить чайник. Он прикидывал, во сколько ему обойдётся такой вот внеплановый ремонт, содрогаясь не то от зябкого холодка из не запирающейся двери, не то от мысли, что придётся перестилать всю крышу. Он бы, конечно, мог оставить всё так, сделать вид, будто его и вовсе тут не было, но кое-какая совесть в Мишке всё же осталась. Пока чайник вскипал, он нарезал себе колбасы, сыра и хлеба, перебирая имена знакомых и друзей. Но там, к несчастью Мишки, не нашлось ни одного пролетария, все сплошь мыслители, творцы да пьяницы. Мельком глянул за окно, когда грохот по крыше чуть затих: буря пошла в сторону города, тучные облака растягивались полосатыми проплешинами. Рань, одним словом… — Кстати, а который час? — Мишка бросил беглый взгляд на стену позади. — Шесть утра?! Ну просто песня… — недовольно пробурчал он. Рассвет пришёл тихо. Тихо, но влажно: воздух за окном стоял тяжёлый, с тусклым запахом заболоченной земли и гнильцой старого дерева. На крыльце, под выделенной в качестве пепельницы банкой, лениво шуршала мышь — или крыса, а может, ёж, он разбираться не торопился. Сидел себе тихонько в кресле-качалке, бренчал заунывные мелодии, считал мокрых воробьёв на заборе и вспоминал. Всякое вспоминал. Например, как помогал деду чинить его «Юпитер-2» вон в том, уже покосившемся деревянном сарае. И утро тогда стояло совсем как сегодня, чуть серое, влажное и с обещанием к полудню разразиться парилкой. Дед курил, страшно матерился, весь извозился в солидоле и прогоревшем масле. Мишка помнил, что тот уронил в бак гайку и пришёл к нему с повинной: достань, мол, я уже извёлся. И он достал, детская рука легко пролезала в узкую горловину. А потом… Много чего случилось потом: Мишка едва не перекрутил себе все пальцы на цепи, поскользнулся, грохнулся в лужу старого мазута и перепачкал ещё светлые, но уже кудрявые волосы. Но был до того счастлив, что заметил это лишь когда пришла баба Лида с Лизкой звать их на ужин. Ох и устроила она им взбучку! Домой не пустила, и ели они с дедом на лавке у крыльца, чумазые, поколоченные, но довольные. Мотоцикл они так и не починили, но ему разрешили посидеть в люльке… Кажется, где-то даже фотографии остались. Мишка в здоровенных очках на резинке, натянутых на лоб, в пачканой белой майке, и дед в каске набекрень, с этой самой гитарой наперевес, уселся рядом, где-то в кустах малины точно была Лизка… — Мишутка, сиди смирно! — командовала баба Лида. — Лизавета! А ну иди сюда, ты чего там возишься? Лизавета, твою б дивизию да в Красную армию! Она ж ещё зелёная… Мишка уже было подорвался, окрылённый ностальгией, но заслышал стук не то в дверь, не то дверью. И вот он снова взрослый мужик, пьёт кофе на крыльце в трусах и старых тапках. Минуя зал, Мишка наскоро натянул шорты, скривился, задев израненные голени, да с тем и выскочил за порог. Солнце, показавшееся, как это частенько случается близ Северной столицы, неожиданно, шибануло по глазам зайчиком из лужи. Мишка скривился, сощурился, прикрывая глаза ладонью на манер фуражки. А там Саша, видимо устав ждать, устроился за дверью, тихонько выковыривая из неё личинку. Разложил новенький замок на замызганной тряпке: болтик к болтику, ключи стопкой, отвёртки в ряд. Педант, — усмехнулся про себя Мишка, порылся в кармане, выудил телефон, проигнорировал кучу сообщений от Лизки, от Владика и, открыв календарь, удивился: — Четверг… — хрипя не то простудой, не то ещё стоящим в горле комком детских воспоминаний. Саша чуть вздрогнул от неожиданности, чиркнул по нему настороженным взглядом и, как показалось Мишке, слишком уж задержался на голом торсе. Смотреть там решительно не на что: да, вполне себе стройный, но от явно выпирающего пуза его спасала только нелюбовь к пиву. Впрочем, он ни капельки и не возражал, подошёл ближе, опёрся на дверной косяк и, разглядывая Сашу сверху вниз, заулыбался. — Я думал, выходные — это суббота и воскресенье, — развеял тишину Мишка, но в ответ ему только недовольно хмыкнули. Мозолистые пальцы ловко крутили новую личинку от замка в руках. Саша примерялся к ней на глаз, вертел в руках старый и новый ключ, буркнул что-то про «во дурак, надо было сначала пометить» и Мишку старательно игнорировал. Обиделся за вчерашнее, — догадался он и, подавив желание закатить глаза, предпринял уже вторую попытку заговорить: — Как спалось? — едва ли не мурлыкал Мишка, почуял вседозволенность в том, что Саша его напрочь игнорировал, а значит, можно и заглянуть чуть дальше: в небольшую щёлочку оттопыренной рубашки у воротника, например. — Я вот замёрз… Проснулся, считай, посреди ночи оттого, что мне на лицо чего-то капает. Оказалось, крыша течёт… — Опять? — устало и задумчиво выдохнул Саша, втиснул-таки новую личинку, прикрутил, проверил — работает. Повозился в пакете, выудил оттуда и новую ручку, посадил на пару саморезов, дёрнул на себя, и вверх, и вниз, надавил, довольно хмыкнул, щёлкнув по ней ногтем. И только после этого щуро оглядел Мишку, кивнул какой-то своей мысли и продолжил: — Сейчас посмотрю. Пятый год её чиню, а она каждую грозу течёт в новых местах. С тем и поднялся, самовольно втиснулся на кухню, растолкав Мишку плечом, прошагал на заднее крыльцо и скрылся из виду. Торопливо натягивая на босые ноги конверсы, он выскочил следом, а Сашка уже возился где-то в недрах косого и посеревшего сарая. Громыхал старыми ведёрками из-под майонеза, полными гвоздей, болтов, винтов и гаек, рыскал на хламных полках, заглядывал под ворох старых тряпок. Мишка и хотел бы помочь, да только вот внутрь без надзора деда ему строжайше запрещали влезать, потому он знать не знал, где там и что лежит. Он улыбнулся, завидев под брезентом какого-то баннера бирюзовый бак с эмблемой Юпитера и парой букв «ИЖ». Серебрянка на ней совсем выцвела, посерела и растеклась рыжими слезами ржавчины. Саша вынырнул из сарая с банкой гвоздей и длиннющей деревянной лестницей под мышкой, кивком подозвал его к себе. Постукивая ею по скату крыши, он всё бубнил что-то под нос, недовольно хмурил брови и морщился от сыплющейся в лицо трухи. — Я крышу сейчас залатаю как-нибудь, — объяснял он, заглядывая Мишке в глаза с такой внимательностью, что у него аж под рёбрами защипало от волнения. — А завтра приду и сделаю уже по-хорошему, — чуть помолчал, не отыскав в его глазах, видимо, и крупицы понимания или хотя бы подтверждения, что его слушают, Саша продолжал настойчиво, точно вдалбливал какую-то простую истину в туповатого двоечника: — А сразу я это делать не буду, потому что у меня битума нет, надо за ним ехать в город. — Чем дольше он разжёвывал, тем сильнее хмурился. Мишка хоть и старался слушать, но выходило у него скверно. — В город я не поеду, потому что скоро опять польёт, — хотел было закончить Саша, уже даже дёрнулся к лестнице, но тишина, видимо, так его взбесила, что он всё же не удержался: — Ты понял? — Понял, — заулыбался Мишка, не услышав ровным счётом ни-че-го. Саша тяжко вздохнул, мазнул по нему недоверчивым взглядом, поправил молоток, заткнутый за ремень, и, попрыгав на первой перекладине лестницы, снова проворчал что-то под нос. Ухватил поудобнее старую банку из-под кофе и полез наверх: он то замирал, то перескакивал через особенно трухлявые и косые деревяшки. — Ну так держи, — фыркнул Саша раздражённо, опасно покачнувшись, замер на середине. — Понял он… Как же… А Мишка и впрямь не понял: на небе ни облачка, жара поднялась — хоть вешайся. И на кой хрен ему битум? Взлётную полосу там для воробьёв прокладывать? Но всё это его не волновало, всё это меркло на фоне прекраснейшего вида: худощавые ноги в ободранных по колено джинсах, загорелые, поджарые, и… зад, разумеется. Последнее так заволокло внимание, что он не замечал даже того, как налипшая на подошвы Саши грязь сыплется ему прямо на лицо. — А приходи на ужин, — выпалил Мишка, когда тот уже забрался на самую верхнюю перекладину, вытянул шею, выискивая и прикидывая, какой из пластов шифера отвалился на этот раз. — Я и дома поесть могу, — задумчиво буркнул Саша, пересчитывая заклёпки, и, не глядя, пытался устроить банку с гвоздями на водосточном желобе. — Не болтай, а держи лучше. — А как же твоё фирменное? — ласково протянул Мишка, закусив губу. Широкая штанина плотных джинсов почти оттопырилась от бедра. — Да если бы я со всеми, кто позовёт на ужин, ходил… — передразнивал он басистый голос, посмеиваясь от своей же шутки и от Саши, опустившего на него самую сконфуженную мину, продолжил: — То… Что же тогда? Остался бы голодный и с голой жопой? Саша терпеть не стал, отвёл ногу, глянул на него презрительно и шибанул по лестнице. Пыль, труха и грязь с подошв хлынули прямо в лицо мелкой и не очень взвесью. Мишка закашлялся, зажмурил слезящиеся глаза, принялся брезгливо выплёвывать вместе с тихими-тихими «Вот, блядь, козлятина невыносимая» ещё и ошмётки сырой земли. — Да я лучше с голоду умру, — фыркнул Саша. — Опасно отказывать тому, от кого зависит твоя жизнь, — беззлобно усмехнулся Мишка, чуть дёрнув лестницу. — Можно сверз… Договорить он не успел, Саша вздрогнул от неожиданности, замахал руками, задел банку, и та полетела вниз. Со звонким «бам» она влетела точно Мишке в лоб, аккурат над бровью. В глазах сначала просветлело с ослепительной болью, а потом потемнело от крови. Оглушённый Мишка покачнулся, едва не свалился вместе с лестницей, но кое-как удержался. В оглохшие уши посыпался отборный мат, с десяток проклятий и торопливые скрипы лестничных перекладин. Немного потормошив Мишку за плечо, Саша схватил его под локоть и аккуратно повёл в дом. Он о чём-то спрашивал, а Мишка только и успевал дивиться: вот это вот его голос? Взволнованный, чуть дрожащий и слегка даже писклявый, а главное — такой дурманяще нежный. Без вины виноватый Саша нравился ему куда больше, чем Саша обыкновенный: суровый, хмурый и вечно лично им недовольный. Прямо как отец, промелькнула шальная мысль — Мишка скривился. Он и сообразить не успел, как оказался на диване в зале, не понял, как в руке очутилось кухонное полотенце, прижатое ко лбу, он только пялился на Сашу, расхаживавшего по комнате. Тот ругался с кем-то по телефону, перепуганно глядел на него, подходил, заглядывал под тряпку, сипел, шипел, велел: «Да держи ты нормально, дурень!» — и снова ругался. — Да ладно, — растерянно лепетал Мишка, порываясь то встать, то сесть, а то и вовсе грохнуться. — Ничего страшного. Враньё, конечно, Мишка жуть как крови боялся, да и в голове ещё звенело тем металлическим «бам», с перекатом гвоздей. Лоб и горел, и пёк, и чесался, и жуть как хотелось убрать это вонючее полотенце от лица. Тревога нашёптывала: кровопотеря, столбняк, сепсис, смерть! А он улыбался, наверняка как-то косо и криво, иначе с чего бы загорелому Саше от одного взгляда на него белеть почище мела… Закончив звонок почти криком: «Шевели поршнями, дура!», Саша понесся на кухню, выудил из нагрудного кармана платок, вымочил тот в чайнике и вернулся к Мишке. Присел он рядом и то тут потрёт, то там чего-то смажет, глаза бегают, губы аж посерели от напряжения. А Мишка и не против: руки у него оказались хоть и мозолистые, но тёплые и удивительно осторожные, нежные даже. Мишка хохотнул: «Во дела, мне тут черепушку раскроило, а я…» — Идиот, — фыркнул Саша, просверливая у него во лбу натуральную такую дырень совершенно озлобленным взглядом. Вздохнув, Мишка мигом стёр с лица туповатую ухмылочку, понурив плечи. Ненадолго Сашиной сердобольности хватило. Присев на корточки, он чего-то там на лице у него высматривал, да с таким раздражённым видом, будто его оторвали от дел мирового масштаба и принудили смотреть за каким-то туповатым дитём. Чтобы сильно не расслаблялся, Мишка периодически шипел и ойкал, проявляя далеко не скудные таланты к актёрскому мастерству. Так, мало-помалу, взгляд усталых карих глаз теплел и заливался виной, а Мишка, сколько бы ни твердил себе, что он хоть и плох, но не настолько, этому только радовался. — Ну что у вас? — послышался запыхавшийся грудной женский голосок, Мишка хотел было обернуться, да только шея затекла от напряжения. — Ну и что ты на этот раз сотворил? — прошипела она злобно, Саша закатил глаза, швырнул окровавленный платок на диван и шагнул подальше, на кухню. В поле зрения не прикрытого полотенцем и не залитого кровью глаза показалась тучная невысокая девушка в мокрых и грязных калошах, наспех накинутом халате поверх домашнего платья в цветочек. Она натягивала перчатки на длиннющие красные ногти, какими впору детям глаза выкалывать, присела рядом на диван и мягко шлёпнула его по руке. Мишка ту убрал, поморщился — кровь уже остановилась, подсохла и чуть прилипла вместе с полотенцем. — Вот ведь додумался, — цыкнула она, отбросив окровавленную тряпицу на пол. — Оно ж грязное! — Извините… — пробурчал Мишка, подаваясь вперёд, под мягкие касания проспиртованного бинта. — Ну что ж ты, городской, — потянула она, настырно хватая его за щёки и подминая под себя пониже, высматривала что-то в ране на лбу. Мишка уже хотел было броситься в оправдания, мол, случайность, с кем не бывает, но она явно в них не нуждалась, продолжая: — Не говорили тебе, что ли? — О чём? — удивился он, вскинув бровь, и тут же зашипел от боли. — О том, чтоб ты рану промыл и лежал, а не строил из себя героя! Вот вам неймётся подраться с этим гестаповцем! — запричитала она, качая головой. Глянув недовольно на совсем уже поникшего Сашу, который, по-видимому, вообще всё в своей жизни и в этой ситуации конкретно делал не так, она ещё пуще раззадорилась: — Бедовый он, не видишь, что ли? Мишка поначалу промолчал, по-джентльменски проглатывал колкие словечки, щекочущие язык. Промолчал исключительно потому, что открывать рот и вдыхать лишку её скисшего дыхания было куда противнее, чем молча слушать речи, даже ему, залётному, уже набившие оскомину. Мельком глянув на понурого и явно привыкшего к таким вывертам Сашу, нахмурился, тут же скривился от боли и уже не сдержал гнева, по чести сказать, далеко не праведного и весьма предвзятого. А тот, вычитав невесть что на Мишкином лице, совсем посерел и заторопился на выход. — Вижу — не вижу… Да за твоей жопой и Наполеон горящую Москву не разглядел бы… — буркнул Мишка тихо-тихо, стоило ей отойти простирнуть бинты. Рядом с ним уже собралась приличная такая горка окровавленной марли. А стоило ей вновь усесться слишком близко, Мишка прикрыл глаза, стараясь даже не дышать. Уж очень ему не хотелось опять слушать бессвязные сплетни про соседа, голова и так раскалывалась. Запахло какой-то страшно вонючей мазью, зашелестели и порвались обёртки от бинтов. На коже чувствовалось чужое дыхание, слишком влажное, слишком близкое и противно провонявшее скисшим молоком. Но Мишка послушно терпел эту пытку во благо. — А ну, — хлопнув его по щеке, приказала она, — глянь-ка на меня! Глаза-то он открыл — и тут же скривился от тонкого луча маленького фонарика. Луч поплавал то вверх, то вниз, и вправо, и влево, то и дело засвечивая её круглое румяное лицо. — Смотри, не отрывайся, — приказывала она, внимательно за его реакцией наблюдая. Но Мишке казалось, что та тешится данной ей властью, его беспомощностью и просто откровенно на него пялится. — Голова кружится? Тошнит? Видишь меня ясно? Слышишь хорошо? В ушах шумит, гудит, свистит? Мишка только и успевал мотать головой на её искромётные вопросы. Фельдшер выключила фонарик, оглядела его скептическим взглядом, прищурилась, но кивнула. — Ладно, а прививку АДС-М когда в последний раз делал? — спросила она так, будто прививки эти он вместо завтрака ест. Мишка похлопал глазами, честно попытался припомнить хоть что-то с таким названием, но всё тщетно. В голову лезли то гоготание гусей за забором, то чья-то болтовня под окном, то этот тошнотворный запах из её рта. Мишке всего-то хотелось пойти и полежать, а не отвечать на странные вопросы. Да кто вообще в добром здравии о таком помнит?! — Не знаю я, — дёрнул он плечами в растерянности, — знаю, что всё вовремя, у нас в институте с этим строго. — В институ-у-уте, — медленно закивала она, глянув на Мишку совсем уж страшно. Тем самым «бабским» взглядом, с каким они, да и мужики тоже, чего греха таить, выбирают себе спутника, кто по жизни, а кто до спальни. — Ну и хорошо, — выдохнула она, хлопнула себя по массивным бёдрам и, поднявшись на выход, почти взмолилась: — Ну не связывайтесь вы с этим оболтусом! Что ж вам всё мало-то… — Да ничего он не сделал! — вспылил Мишка, подрываясь следом. Запнулся, покачнулся, скривился от треснувшей почему-то в затылке боли. — Получил банкой по голове случайно! С кем не бывает! Нормальный он мужик! Та аж опешила, захлебнулась воздухом от возмущения и, нахмурив тонкие щипаные брови, спешно засобиралась. В прихваченный пакет-аптечку полетели грязные бинты и прочий мусор, она швырнула в него тюбиком с мазью, махнула пышным хвостом на затылке, развернувшись на пятках. И только за порогом, завидев, как догадался потом Мишка, Сашу, стоящего за забором с виноватой миной, прикрикнула: — У нормальных мужиков жёны в церквях не вешаются! — с тем и пронеслась по лестнице со скрипом и грохотом недовольных шагов. Хлопнула раздражённо калиткой, оседлала велик на тонких колёсах и покатилась куда-то вверх по улице, объезжая здоровенные лужи и выскочивших из-под плакучей ивы мужиков. Те самые это были мужики или уже другие — Мишка разбирать не стал. Слишком уж богат на потрясения был день. Хотя, по подсказкам бьющего по лужам солнца в зените, не день даже, всего-то полдень! Мишка проводил её взглядом, брови от удивления поползли вверх и тут же упали вниз — больно. Он глянул на стоящего у калитки Сашу. И вроде бы глянул он даже не как обычно, просто мельком, без подтекста, но тот потупился, помялся, поёжился и почти рванул к себе в дом. — Ну и дела… — прошептал Мишка, присвистнув. — Всё чудесатее и чудесатее. Он ещё чуть постоял, поломал глаза о соседские окна, потом о распахнутые ветви плакучей ивы, фыркнул на рассевшихся под её сенью мужиков и с благословения совести вернулся в дом. Запер починенную дверь и зашагал в ванную. Тошнило его со страшной силой, и пойди разбери: сотрясение то было или невыносимый запах крови впаялся в обоняние с такой силой, что терпеть невозможно. Он согнулся над унитазом, прощаясь с утренними бутербродами и кофе, умылся кое-как под этим неудобным душем, стараясь не мочить повязку. С тем и вернулся в спальню, примеряясь: не шатает ли его, не кружит ли. Впрочем, косяков плечами он не считал, мордой попал точно в подушку, а значит — ничего серьёзного. Ничего, кроме отличного повода выбить из Саши ещё пару ласковых взглядов — вспыхнула коварная мысль перед тем, как он совсем уснул.