Рубашка в ромашку и Сашка

Проснулся он от воя и свиста: Саша не соврал — к вечеру опять полило, да так, что казалось похлеще, чем ночью. Проснулся от противной капели — звонкой и почти колокольной. Мишка поморщился, кое-как оторвал лицо от подушки и в мутных сумерках разглядел кровавое пятно на выцветшем узоре вензелей. Поднялся, аккуратно ощупал лоб — рана под повязкой пульсировала и саднила, почти не болела, но жутко воняла травами и нашатырём. По дому разносился гомон: из зала пиликали оповещения, с кухни звенела капель, а в спальне кряхтел по своей нелёгкой Мишка. Он замер на мгновение, отупело глянул в серое окно — дождь. Мысль лениво поползла по ушибленным нейронам, а потом как понеслась холодным током по венам: — Дождь! — испуганно крикнул Мишка, выбегая на заднее крыльцо. Глянул на кресло-качалку — пусто, за ним — тоже. Он сунул нос в каждый угол, вынырнул даже за оградку, за пару секунд насквозь вымочив и рыжую шевелюру, и спину, — ничего. Рванул на кухню, хлопнул по выключателю, отыскал конверсы, кое-как в них влез, обернулся и замер: вот она. Дедовская гитара аккуратно стояла на кухонном стуле, подпирая стену. С потолка по крышке чайника барабанила бурная капель. Мишка чуть осел, задумался: он ведь точно оставил гитару на крыльце. С тем и вышел, припоминая минувшее утро. Сел в мокрое кресло: вот и кружка стоит на балясинах, и пачка, оставленная на полу, плывёт вон «за борт». Мишка почесал затылок и наконец сообразил: кто-то к нему захаживал. Он машинально глянул на соседское крыльцо, и правда: Саша, видимо заметив включённый им свет, выглянул из-за двери. Осмотрел его долгим, внимательным взглядом сквозь пелену косого дождя, что-то крикнул в дом, закинул на плечо полотенце и скрылся. Следом показалась Алинка: еле выкатилась за порог, вытянула шею и, выискав за серой пеленой озадаченного Мишку, радостно ему замахала. Да не абы чем, а его любимой конфетой, и вся чумазая. Мишка кисло улыбнулся, но махнул ей в ответ. Она дёрнулась было поставить колёса на пандус, но Саша сначала крикнул что-то явно запретительное с кухни, а когда та его не послушала, недовольно схватил её за спинку кресла и поволок в дом. К посиделкам на крыльце погода не располагала. Козырёк тут, конечно, был, но дождям, льющим над Северной столицей и её окраинами, это никогда не мешало промочить кого угодно насквозь. Они били то прямо по макушке, ветром срывая с прохожих зонты, то летели моросью наискосок, а порой дожди бывали такими мелкими, почти туманными, что даже дождевик и рыбацкие сапоги не спасали. Мишка глянул на всё это безобразие, на уплывающую к берегам неизведанным пачку сигарет, на бычки, щучкой выпрыгивающие из переполненной банки-пепельницы, на то, как дрожал под беспощадными каплями орех, и скрылся в доме. Баба Лида женщиной была образованной, истинная петербурженка! Перебралась она сюда из большой любви к деду — ярому противнику шумных городов, пафосных мин и необходимости что-то кому-то доказывать. Так и сошлись два непримиримых мира под одной крышей: на книжных полках Кафка соседствовал с подписными журналами по мототехнике, Тургенев подпирал рукописные стопки с рецептами самогона, Бёлль, Маркес и Сартр прятались за сборниками стихов и прозы Окуджавы. Мишка усмехнулся: баба Лида тоже была не так уж проста и партийна, как о себе рассказывала. Самиздатные, зачитанные до засаленных страниц томики тунеядца Бродского, вот те новость, покоились в самодельной обложке из газеты «Вечерний Ленинград». «Окололитературный трутень», — вещали заголовки на порыжевших страницах с откликами читателей: «Тунеядцам не место в нашем городе». Мишка разыскал дату публикации, брови поползли вверх и тут же болезненно нахмурились: — Шестидесятые? — ахнул Мишка, пробубнил, высчитывая что-то на пальцах: — Да у нас вся семейка, выходит, потомственные… В окно влетел порыв злобного ветра, Мишка смолк и побрёл дальше. А дальше была целая полка из стопок «Кругозора» с грампластинками; он встрепенулся, огляделся в поисках винилового проигрывателя. Он точно был! Мишка всё детство провёл под завывания то «Землян», то деда с гитарой. Перерыв каждую полку, ящик, шкафчик, заглянул даже под диван, он так ничего и не нашёл. Горько вздохнув и похоронив толком и не зачатую мечту провести вечерок под свистящие напевы из родительской молодости, Мишка ушёл на кухню. Заварил себе кофе, попробовал купленный киндер и скривился, спешно выплёвывая всё в раковину. Вкусом детства тут и не пахло, ещё и игрушка дурацкая. На улице заскрипели сверчки, из прорехи редеющих туч показался улыбчивый полумесяц. Он глянул на настенные часы, те показывали первый час ночи, сверил с телефоном — не врут. Мишка схватил кружку, гитару и кухонный стул, вышел на крыльцо и уселся поудобнее. Голова чуть побаливала и кружилась, потому, рассудив здраво, что время позднее и вести себя следует потише, он меланхолично брякнул по струнам, прислушался к остывающей капели с крыши и глубоко вдохнул — свежо. И хорошо. Настолько хорошо, что можно даже и не петь. Но пальцы сами собой настукивали какой-то знакомый ритм по боку гитары, и он всё же не удержался: — Я са-а-ам себе и небо, и луна, го-о-олая довольная луна, до-о-олгая дорога, да и то не моя, — запел чуть уныло, хрипло и фальшиво. Запел негромко, но и не тихо, так, чтобы если кто и услышит, то лишь потому, что будет слушать. — За мно-о-ой зажигали города, глу-у-упые чужие города, та-а-ам меня любили, только это не я. Мишка замолк, глянул за деревянные пики забора, в просветлевшее небо и, вздохнув поглубже, продолжил уже спокойнее, чётче и так, чтобы у случайных слушателей не сворачивались уши в трубочку. — Меня-я-я держала за ноги земля, го-о-олая тяжёлая земля. Медле-е-енно любила, пережёвыва-ая-я, и пы-ы-ылью улетала в облака. Кры-ы-ыльями метала облака, до-о-олгая дорога бескайфова-ая-я. Мишка замер, заслышав сбоку тихий стеклянный дребезг. Он медленно повернулся и тут же ощерился в улыбочке: Саша сидел на крыльце, сидел, видимо, до того, как Мишка закатил свою серенаду, и слушал. Пил ещё, разумеется, но теперь Мишка относился к этому чуть тише, с пониманием даже. Ещё бы не пить! Жена повесилась, вся деревня на него ополчилась настолько, что только этой ненавистью и живёт. Мишка махнул ему рукой, а тот кивнул. То ли достаточно пьяный, чтобы подобреть, то ли уже привыкший к новому соседу, вот так взял и кивнул. Мишка разомлел, заулыбался ещё шире и даже согрелся, в штанах уж точно потеплело. Пооблизывав его взглядом, Мишка вдруг припомнил: — Ну так что? — прикрикнул он шёпотом, рассчитывая, видимо, взять всю Сашину милость оптом за раз. — Придёшь на ужин? Тот посмотрел на него долго, внимательно, почесал затылок, налил себе ещё в гранёный стакан, выпил, скривился, запил компотом из стакана другого и выдал: — Не пойму никак, ты дурак? — и так искренне, что Мишка всерьёз задумался. — Или глухой? Или думаешь, что мне твоя жалость нужна? Не слышишь, что про меня люди говорят? Чего ты пристал? — Да мало ли чего они там говорят, — не думая, фыркнул Мишка, взял гитару поудобнее, примерился пальцами и заиграл, долго-долго, уставившись в потолок, о чём-то задумался, а когда Сашка уже решил, что ответа не дождётся, запел тихонько: — У меня на тебя есть особые планы, будем вместе лечить душевные раны. У меня ведь тебя никого нету ближе. Опускаемся, но вместе, ниже, ниже, ниже. Саша себя долго ждать не заставил, схватил бутылку и, громко хлопнув дверью, ушёл. Он обиженно замолк, прислушался, но сквозь шорохи ветра и пение сверчков ничего дельного не разобрал. Чуть похмурился, пожурил папашу за поднятый посреди ночи грохот, но недолго: на кухне задребезжал телефон. Мишка лениво поднялся, схватился за голову, покачнулся, для верности и в надежде, что Саша не ушёл, а таится за окнами своего дома, качнулся сильнее, схватился за притолоку и шагнул в дом. — Будешь знать, паскудник! — хитро улыбнулся Мишка, цапнул телефон и тут же сник. Вереница сообщений пронеслась по экрану блокировки, и все от Владика. Они всё сыпались и сыпались, короткие «Ответь», «Как ты?», «Давай увидимся?» перемежались с длиннющими полотнами, из которых прочесть, не открывая, можно было лишь пару строк. Мишке и этого было много. Разом стало тошно, горько и противно. Разом вспомнился бесстрастный тон: — Вы должны понимать, Михаил Андреевич… Мишка ещё пару минут пялился на всплывающие сообщения, и чем дольше смотрел, тем сильнее задиралась верхняя губа: не то в презрении, не то в ярости. Он выдохнул, долго, шумно — Мишка делал так всякий раз перед тем, как войти в гудящую аудиторию с первокурсниками. Терпеть их не мог, каждый год — ящик Пандоры. Пойди угадай, кто тут из деревни прибыл, у кого папа прокурор, а кто подсунет тебе свинью на третьем курсе… Он не угадал ни тогда, ни через год, ни в момент, когда по институту поползли нелестные слухи… Слишком уж Мишку увлекло миловидное личико и округлая задница, да ещё улыбка эта… Обида поёжилась в животе холодным влажным комом; не зная, блевать ему или расплакаться, Мишка отключил экран и замахнулся в противоположную стену. — Пуф! — тихим шёпотом озвучил он не случившийся вандализм и порчу имущества. Прошёл в зал, поддел пальцем ближайший шкаф, тот покачнулся, а Мишка продолжил: — Ба-бах! Усмехнулся, быстро открыл диалог, не читая и даже не вдумываясь в так и льющиеся от собеседника оправдания, душевные терзания и признания, подумать только, в любви, быстро накликал и произнёс вслух: — Да пошёл ты нахуй. С тем и отключил уведомления, забросив телефон в сизую темноту зала с обещанием забыть напрочь, куда его дел, и искать впопыхах, когда тот понадобится. А понадобился он сразу же, собственный фортель растревоженных в душе обиды и ярости не унял: Мишка подскочил к дивану, быстро открыл диалог, злорадно хохотнул, выбирая «Удалить у двоих». Внизу экрана побежал таймер: три, два, один — вот так и закончились… Он не решился дать определения тому, что вообще между ними было, зашагал в спальню, на ходу сбрасывая конверсы, глянул в зияющий чернотой проход в ванную, потрогал лоб, вспомнил, что повязку надо бы сменить, и скривился. Плюнул на это дело, залез в постель, перевернув окровавленную подушку, и уставился в потолок. И только тут до Мишки дошло: не капает! Хмыкнул, закинув руки под голову, а мысли сами собой снова утекли в сторону Саши. Наверняка его рук дело. — Странно, — поворочавшись, буркнул он, — то ты мне без просьб крышу чинишь, то дураком зовёшь… Сам ведь напрашиваешься, так зачем цену набивать? Ослепительной вспышкой перед глазами вспыхнули хмурые, ранние и лучистые, тёмные и морозные утра. Все разные и неповторимые, ещё недавно очень любимые утра, проведённые с Владиком. Но было в них кое-что неизменное от первой проведённой вместе ночи и до последней ссоры: Владик вздрагивал от писка будильника, отрывал голову от подушки или от его груди, открывал по глазу за раз и раздражённо щурился, а потом… Потом, отыскав такого же сонного и взлохмаченного, страшно недовольного Мишку, улыбался ласково и бесконечно счастливо. Первые месяцы они беспощадно опаздывали — Мишка на работу, Владик на учёбу, не желая вылезать из постели, валялись в обнимку и чего-то там друг другу на ухо ворчали. И так больно стоящее перед глазами личико резануло по нервам, так скрутило горячей болью мышцы, что он едва не вмазался лбом в стену. На миг в помутневшем сознании мелькнуло: а правда ли Владик устроил ему это подлянку? Потерзавшись этой мыслью пару минут, Мишка предпочёл вспоминать поджарые загорелые ноги и облепленный джинсовыми шортами зад, с тем и уснул. Спал он недолго и не очень-то спокойно. Сны снились какие-то тошнотворные, то температурные, описанию и определению не поддающиеся, то постыдные из переваренных воспоминаний. О том, например, как пару лет назад он так откровенно пялился на одного из студентов, что его подняли на смех. Они относились к Мишке по-разному: те, кто не участвовал в какой-либо деятельности, помимо интеллектуально-познавательной, наверняка считали его преподавателем, который не заметил бы их отсутствия, и… Социально-активные, такие считали его клоуном и распоследним разгильдяем. Правы были все, но желающих пропускать его лекции давно не набиралось больше пяти штук ни в одном из лагерей. По правде сказать, Мишка был этому не очень рад, он и на худрука-то согласился, лишь бы к собственным лекциям не готовиться. А особенно он не любил те, где нужно было выслушивать студентов. Какую только чушь они не пороли… Вспоминать страшно. Потому Мишка и не вспоминал. Потому и проснулся в холодном поту на рассвете, только завидев знакомую аудиторию. Он резво подорвался, уселся на кровати и почти хныкнул от боли, открывая по одному глазу за раз. В голове чуть прояснилось, и, обнаружив себя вновь полусползшим с постели в старом доме глухой деревеньки, а не в душных блёкло-жёлтых стенах, он облегчённо выдохнул. Мишка нехотя поплёлся в ванную, подхватив с дивана оставленные фельдшером бинты и тюбик с мазью. Стоя перед зеркалом посреди крохотной комнатки, где в одно колено ему упирался унитаз, а во второе зачем-то табурет и понятно зачем — стиральная машинка, Мишка кое-как отодрал прилипшую марлю со лба. Разбухшая ранка тут же засочилась розовой сукровицей. Мишка хмыкнул, осторожно коснувшись полукруга вспоротой кожи: — Пострадал от нападения супер-мини-пони, — поиграл бровями, не то представляя, как будет кадрить любовников этим шрамом, не то пытаясь закадрить самого себя прямо сейчас. Мишка умылся, почесал зарастающие щетиной щёки, протёр и нанёс свежей мази на рану и, только выйдя из ванной с бинтованной головой на манер Брюса Ли, додумался: промывать надо было водой кипячёной, а не обычной. Чуть посмаковав эту мысль, он махнул рукой и в одних трусах поплёлся на кухню, попутно всовывая ноги, даже не понимая во что. Так он и появился у плиты: взъерошенный, в сползающих семейниках, на одной ноге тапок, на другой — конверс. Мишка поставил чайник, отрезал себе пару ломтей очерствевшего хлеба, колбасы и сыра. Пока ждал кофе, побрёл в зал, схватил телефон, отыскал наушники и попутно съел бутерброды. «Не наелся», — решительно подумал Мишка и, выискав в одном из шкафчиков старую чугунную сковороду, водрузил ту рядом с чайником.

«Губы у тебя — вкуса миндаля, словно конопля — дурят, ту-лу-лу. Слов не говоря, искусай меня. Силы не жалей, дурака валяй. Хлопай ресницами и взлетай. Присниться не забывай. Хлопай ресницами и взлетай синицею, иволгой».

Мишка жарил наггетсы, слушал музыку и временами выглядывал на заднее крыльцо от скуки и от неё же пританцовывал. День был хорош: яркий, солнечный и совсем не душный; вдали на полях и в лесах стоял парниковый туман, ласточки кружили над орехом. И музыка хороша, вот Мишка и повеселел, спеша не отставать в унынии за прекрасным днём. Да так он разошёлся, что напрочь позабыл обещание Саши зайти чинить крышу. Так его и застали: во тьме кухонного проёма, с наггетсом в зубах и кружкой в руке, Мишка плясал, хотя правильнее сказать, отплясывал, то и дело подтягивая трусы. Он резво крутанулся на пятках, не иначе как воображая себя певцом мирового масштаба на сольном концерте, махнул рукой куда-то в угол и замер, заметив Сашу. — У тебя глаза словно бирюза. Резко по газам вдарим, ну-ну-ну-у-у. Может быть, и я-я — вкуса миндаля-я, — пропел он с полным ртом, но во весь голос, с нарочито влюблённым и жутко грустным, щенячьим видом глядя на не ко времени заявившегося Сашу. — И могу летать, веками порхая-я-я. Тот стоял с жестяным ведёрком чёрного, тягучего и, как видно, горячего битума посреди двора и явно сдерживался. Мишка не собирался выяснять, от чего: от желания расхохотаться или прямо сейчас всё бросить и пойти растрепать увиденное на всю деревню. Он медленно прожевал вставший комом в горле наггетс, запил его остывшим кофе, понимающе улыбнулся и, шагнув на крыльцо, произнёс: — Не стесняйся, — тоном, словно это он застал Сашу в неглиже. — Я никому об этом не скажу. Брови удивлённо поползли вверх, смешинка на губах мигом растаяла, Саша отступил на полшага, нахмурился, хотел было возразить, но только пробурчал себе что-то под нос, грохнул ведро на крыльцо и, обойдя дом, скрылся. Мишка, кое-как выдохнув вспыхнувший на щеках стыд, пронёсся по дому в поисках сумки с вещами. Нашёл, залетел в спальню, окна которой аккурат во внутренний двор и огород выходили, принялся в панике вышвыривать собранные впопыхах тряпки. И всё не то! Дурацкие футболки с принтами из «Наруто», строгая рубашка, самые неудобные на свете джинсы… Мишка ахнул: из нормального в его гардеробе была только голубая рубашка в ромашку, шорты, в которых он приехал, и пара трусов на смену. Он осел на кровать, глянул на старый платяной шкаф, резной, дубовый и пропахший нафталином. Подошёл крадучись, распахнул дверку с надеждой — и точно! Дедушкины вещи так и лежали аккуратно сложенными стопками: белые майки, просторные рубашки, свитера и бадлоны, рядом, на перекладине, повисли широкие брюки с выглаженными стрелками, домашние, подшитые аккуратными стежками шерстяные шорты. Мишка облегчённо выдохнул, скинул с себя сначала трусы, потом тапок, чуть попрыгал на одной ноге, стряхивая конверс, и только заслышав смех за окном, различил мелькнувшую тень. Мишка выпрямился, подкрался тихонько, заметил перекладины совсем другой лестницы: новой. Сашиной, — угадал он. Влез на подоконник, открыл присохшую форточку и, аккуратно высунув голову, глянул вверх. И правда: Саша уже взобрался на крышу, подвесил ведро и, улыбаясь во все зубы, чесал молотком затылок да качал головой. Увидел, — догадался Мишка, с тяжёлым выдохом сунувшись назад в комнату. Психанул, затряс ногой, кое-как скинул пресловутый конверс и, одевшись, выскользнул в ванную. Похмыкал Мишка, и так и эдак подступаясь к зеркалу, аристократическая бледность пошла маковыми пятнами стыда по шее и щекам. Глаза заспанные, голова и лоб чуть опухли. Сверху послышались аккуратные шаги, стук молотком и скрежет. По крыше прокатился глухой грохочущий перекат. «Гвоздь потерял», — угадал Мишка, ещё раз глянул на ничуть не привлекательное сегодня отражение и вышел во двор. — Так что насчёт ужина? — крикнул он, отмахиваясь от комаров, как только Саша показался над гребнем крыши. — Соглашайся, я ведь могу и лестницу убрать. Саша сел враскоряку, упёрся мыском кроссовки в желоб для опоры, выудил из кармана пачку сигарет и только после этого глянул на него сверху вниз, неторопливо прикуривая. Смотрел он долго, внимательно и словно бы чуть добрее, чем прежде, ну или хотя бы веселее. — Тогда в тебя полетит не банка, а молоток, — просто пожал плечами он, стряхивая пепел. — В самом деле… — делано нахмурился Мишка, на всякий случай отходя подальше под разлапистые ветви ореха. — Пялился на меня, а ты, не отрицай даже, пялился ведь! Пялился, пока я был голый и ни о чём не подозревал! Возьми на себя ответственность, — ехидно ощерился Мишка, когда тот явно стушевался, сник и — ох уж это он разглядел хорошо — покраснел! — Ладно, — плюнул Саша с такой кислой миной, что хоть лимонад делай. Окрылённый Мишка того, конечно, не заметил, заулыбался пуще прежнего, плечи расправил и нос чуть задрал, но то лишь для того, чтобы получше разглядеть Сашу. Уж очень увлекательной была его поза: ноги расставлены широко, одной рукой держится за конёк крыши, второй курит. Хоть фотографируй и в порножурнал отправляй, подумал Мишка и сказал: — Супер! Тогда до завтра! — и, отсалютовав на прощанье, быстро шмыгнул в дом, потом из дома на улицу, за калитку. Куда угодно, в общем-то, лишь бы подальше от Саши: мало ли, вдруг передумает, откажется… С тем и решил: домой ни ногой!