Рубашка в ромашку и Сашка

К готовке предстоящего ужина Мишка подошёл основательно. Встал с утра пораньше, чтобы успеть на первую электричку, доехал до ближайшего городишки с пристойного вида магазином. Закупился так, что пожалел на обратном пути: с парой тряпок в сумке и гитарой путь до дома казался ему пустяком, но теперь, нагруженный пакетами по самые зубы, Мишка ясно прочувствовал, как нелегко приходится ломовой лошади. Петляя меж испаряющихся луж, он мечтал лишь о двух вещах: о ветерке, даже самом тихом, и о том, чтобы под сраку лет начать думать головой. Он взмок настолько, что пот катился по лбу под повязку, лился по ногам и, разумеется, по рассаженным щиколоткам. Того и гляди в конверсах захлюпает. Всё зудело, щемило, тёрло, пыль липла к лицу, забиралась в нос и в глаза, от жары кружилась голова, а это он ведь только-только вышел из электрички! Запихнув продукты в недовольно дребезжащий старый ЗИЛ, он заметался по дому, не зная, за что хвататься: и пыль протереть надо бы, и полы помыть, и вообще… Почему такой срач-то кругом?! Мишка тяжело упал на диван в зале. Руки ещё дрожали от напряжения, голова гудела, а в груди клокотала бессильная злость. Чем дольше он пытался навести здесь порядок, тем больше дом походил на свинарник. Плюнув на это неблагодарное дело, он кое-как намочил полы, зашвырнул грязную одежду под кровать, протёр пыль и поплёлся смывать с себя дорожную грязь и пот. Стоя под душем, он всё никак не мог выцепить какую-то тревожную мысль, витающую на задворках. Та покусывала его противной уховёрткой с самого утра, доводила в магазине и не отстала даже в электричке! Мишка точно о чём-то забыл, но вот о чём?.. Плюнув на бессмысленные терзания, он побрился и вышел из ванной. Подступаясь к духовке и так и эдак, Мишка недолго порыскал по ближайшим ящичкам и шкафчикам в надежде отыскать инструкцию. Но та, видимо, сошла с конвейера раньше, чем производители начали подозревать домохозяек в глупости. Перекрутив все регуляторы, но так и не отыскав нужного, он повыдёргивал из духовки противни, сковороды и кастрюли, с грохотом всё пороняв, сунулся внутрь, но и там ни одной подсказки. — Да если бы в таких духовках евреев пытались жечь, — злобно прошипел раскрасневшийся Мишка, заталкивая всё на место, — мир бы никогда не узнал, что такое холокост! Проведя полдня у плиты, он во всех красках осознал, откуда в стране такое количество разводов по инициативе женщин. Хорошо хоть, не решился готовить что-то посложнее жареного мяса и овощей, того и гляди к концу дня превратился бы в ярого феминиста. Нарезая салат и трижды перерезав половину пальцев, он психанул окончательно, припомнил тонны роликов с рецептами, где пышущие счастьем барышни с улыбками до ушей готовили исключительно то, от чего у Мишки текли слюни. И всё-то у них получалось легко, весело и непринуждённо. Обманщицы! Так, всего-то за тройку часов он побыл феминистом, потом заразился мизогинией, а когда стол был накрыт, он и вовсе разочаровался вообще во всех на свете людях. В первую очередь в себе. Скептически оглядывая какие-то слишком варёные для того, чтобы назваться жареными, овощи, стейки, превратившиеся под его умелой рукой в первоклассные подошвы, он скис окончательно. — Значит, будет торт с чаем, — решительно схмурив брови, сказал Мишка, глянул на заваленный очистками, обрубками и специями стол, добавил: — И салат. Он споро развернулся, схватил пакет, свалил в него весь мусор со стола и неудавшийся ужин, хотел было уже выставить его за порог до лучших времён, да так и замер. Сообразил, что же это было за странное чувство, преследовавшее его с самого утра. В проходе стоял Юрка с широченной улыбкой и распахнутыми объятиями. Высоченный, плечистый, голубоглазый, ну прям удавшаяся мечта Лебенсборна, натуральный блондин, скалился разом всеми зубами и молча приманивал его пальцами. Он напрочь забыл, что Юрка собирался приехать. — Бл… — замялся Мишка, по старой выучке подбирая слово помягче, но для описания его провала такого не отыскалось, он схмурил брови и с психическим спазмом на губах прорычал сквозь зубы: — Блядина! — И это мне вместо «здравствуй»? — тут же загрустил Юрка, роняя руки по швам. — А с мордой лица что? Неужто наш пай-мальчик снова подрался? — хохотнул он, переступая порог, схватил Мишку за руку и поволок поближе к окну, на свет. Юрка дёрнул его за подбородок, отогнул повязку, ахнул, скривился от хлынувшего запаха мази и, ничего не спрашивая, споро зашагал на выход. А понурому Мишке только и хотелось, чтобы тот не возвращался. Он мельком глянул за окно, пламенно-рыжий закат облизывал кроны деревьев, где-то уныло заухала сова. Идеальный вечер, чтобы совратить какого-нибудь соседа. «Хотя… — задумался Мишка, — почему же какого-то?» Он вышел следом за Юркой, терзаясь между мыслями запереть дверь и больше его не пускать или послать восвояси — уж он-то не обидится, поймёт, — и замер на крыльце. Соседи озадаченно поглядывали на копошащегося где-то в багажнике Юрку. Он разом вспомнил и вторую вещь, которую он, конечно, не то чтобы прям забыл, скорее не взял в расчёт: Саша — вот вам новость, Михаил Андреевич, — был при дочери! Оба при параде: Саша в глаженой рубашке с короткими рукавами, с белым пятнышком от пены для бритья на мочке уха, в шортах с кучей карманов и… в сандалиях с носками. Мишке и хотелось бы посмеяться, да сил на это не нашлось. Алинка в аляпистом жёлтом платьице с рюшами, оборками и ещё невесть чем радостно махала ему пакетом с «коровками», грозясь свалить нечто, лежащее у неё на коленках, завёрнутым в кухонное полотенце. Он помахал в ответ, криво улыбнулся, до того криво, видимо, что Саша разом всё понял. Тот, в свой черёд, таким же радушным не выглядел, резанул сначала по нему взглядом, искрящимся недовольством, потом по идущему к крыльцу Юрке и склонился к дочери. Долго-долго ей что-то говорил, та слушала, протестовала, мычала, вырывалась и ерепенилась. С психом отворив калитку, Алинка рванула к нему. Мишка сбежал по ступеням навстречу, хотел было поздороваться и пригласить их отдохнуть всем вместе, но та его опередила: — Вот, — буркнула Алинка, не поднимая на него покрасневших глаз, протянула немного конфет и пирог в полотенце. — Это вам, а мы сегодня в кино пойдём. До свидания, дядь Миш, не скучайте. Не дав ни объясниться, ни оправдаться, девчушка резво развернула коляску и покатилась к припаркованной в тени «Ладе», явно всхлипывая. Он глянул на Сашу, хотел было подойти и рассыпаться в извинениях, пообещать, что Юрка — это ничего страшного и так даже веселее, но тот сел в машину, даже на него не глянув. Та тихонько покашляла, покряхтела, завелась и понеслась, с плеском проваливаясь колёсами то в одну, то в другую лужу на дороге. — Кто такие? — спросил Юрка, увлечённо копошась в аптечке. Мишка окинул того печальным взглядом, невольно сравнивая его с Сашей. Сколько он себя помнил, Юрка всегда был его личным эталоном идеального мужика: хорошо сложён, смазлив, неглуп и удивительно добр. Знакомы они были ещё со школьной скамьи. Правда, Мишка в те времена прослыл балбесом, на котором все учителя ещё в пятом классе крест поставили, а Юрка — чуть ли не надеждой всея Руси. Но как-то они умудрились подружиться. Хотя, — поправился Мишка, — почему же «как-то»? Ясное дело — как… — Истину тебе говорю: он меня хочет, — отмахнулся Мишка с лёгкой улыбкой. Потупив взгляд, призадумался, выискивая в случившемся провале хоть какие-то светлые моменты. — И что, ты да я, да мы с тобой и есть «как в старые добрые»? — Тебя послушать, так окажется, и асфальт тебе пятки лижет с чистейшим благоговением… Нарцисс, — разобиженно буркнул Юрка, победоносно выудив из аптечки тюбик медицинского клея. — Из наших никого собрать не смог: кто в отпуске, кто на работе, кто на даче с родителями… Мишка хохотнул и побрёл на кухню, сунул подаренный пирог в холодильник, а одну из конфет в рот, уселся на стул по указке Юрки. Терпел, пока тот аккуратно снимал повязку, обтирал мазь с раны, ругаясь на плохой свет. Не отрывая от него глаз, Мишка потянулся к светильнику на столе, щёлкнул по замызганному язычку выключателя, и в комнате чуть посветлело — это, конечно, не особо-то и спасало положение, но он хотя бы попробовал. — Ой, да кому ты заливаешь? — злобно прошипел Мишка, когда спиртовая салфетка наждачкой прошлась по воспалённой коже. — Ты их даже не звал небось! — усмехнулся он с набитым ртом, так и норовя поднырнуть Юрке под руку и прекратить свои страдания. — Как же не звал? — оскорблённо вскидывая явно пощипанные и стриженые брови, ахнул он. — Звал! За пару часов до выезда, — улыбнулся Юрка лукаво, открыл тюбик, глянул на него с прищуром, будто что-то оценивая, уселся Мишке на колени, зажав бёдрами руки и сцепив ноги за спинкой стула. — Не дёргайся мне тут, — предупредил он сурово и прежде, чем хоть кто-то успел задёргаться, выдавил медицинский клей на рану. Мишка тут же зашипел от боли: лоб и щипало, и жгло, и вообще хотелось этого настырного Юрку с себя скинуть, да чтоб тот приложился об какой-нибудь угол побольнее, помчаться в ванную и смыть поскорее все его старания. Ну что там, олений рог решил проклюнуться?! Сквозь зажмуренные ресницы проступили слёзы. Но тут же взамен ядрёной смеси по лбу разлился приятный холодок чужого дыхания. «Какая забота, — усмехнулся Мишка, подставляя лицо. — Лучше бы ты просто на подорожник плюнул и налепил, Франкенштейн недоделанный…» — Вот козлятина… — прохрипел он, когда боль чуть поутихла и Юрка с него слез, утешительно похлопав по ещё ноющему после тяжёлых пакетов плечу. — Признайся, изверг, ты врачом работаешь, потому что тебе чужие страдания удовольствие доставляют? Тот лишь отмахнулся и побрёл исследовать домик, мельком заглянул и в спальню, и в гостиную-детскую, обошёл по кругу зал, притормозил у книжных полок, заметил неубранное ведро с тряпкой. А затем и приборы на столе, салат, гору фруктов и даже бутылку коньяка с одной-единственной рюмкой, заулыбался как-то самодовольно, плавно подтекая к Мишке сбоку. — Ни черта не изменилось! А ты прям подготовился, — проворковал он, откупорив бутылку, плеснул себе немного. Аромат Юрке явно понравился, судя по довольной роже, — мне даже стыдно, что я только пиццу притащил… — Заметив, как Мишка насупился пуще прежнего, он поспешил перевести тему: — Ну так чем займёмся? Родовое гнездо я уже глянул, чего там дальше по списку? — Экскурсия в деревенский сортир, забег от соседских гусей и контактный зоопарк с комарами, — скрестив руки на груди, буркнул Мишка. Сколько бы он ни искал плюсов в том, что его влажные мечты накрылись медным тазом, а нашёл всего один: на красивого Юрку приятно смотреть. Жаль только, трогать было нельзя. — Ну тогда сразу к делу, — выхлебав налитый коньяк, Юрка решительно грохнул рюмкой об стол и вновь уселся рядом. — Давай, жалься, горе ты моё луковое, — заулыбался он понимающе, распахнул широченные объятия, а Мишка и не противился, ткнулся носом ему в ключицу и выдохнул. О том, что Юрка был первой влюблённостью Мишки, он, конечно, знал и пользовался самым наглым образом. Вот, к примеру, напрашивался в гости с уверенностью, что тот не откажет, или вёл себя развязно, понимая, что у Мишки на него встанет. По молодой глупости такие выходки Мишку забавляли и будоражили, но теперь… Теперь всё было словно по привычке. Потому редкие моменты такой искренней близости Мишка очень ценил, ждал их и надеялся, что они случатся. Притираясь щекой о чуть костлявое и жилистое плечо, он нехотя пересказал историю своего грандиозного провала и подытожил: — Уволили меня, ну как уволили… Попросили! Уверен, и проверять ничего толком не стали, скандал им, видите ли, не нужен. — А чего проверять? — поглаживая его по голове, хмыкнул Юрка. — Будто ты у нас святая простота и воплощение невинности… — Ах ты Иуда! Ну и кто же я «у вас»? — рыкнул Мишка, так рьяно вырываясь из объятий, что рана на лбу едва не разошлась ещё большей трещиной. — Ну а что? Скажешь, не было такого? — вздохнул он, торопливо разглаживая напряжение в спине и плечах. — Не с одним, так с другим, но спал ведь, а с Владом этим, — брезгливо поморщился Юрка. — Я тебе говорил: зря ты это… Тут уж Мишка не сдержался, бешенство всклокотало в груди так, что он аж вспотел. С трудом вырвавшись и спихнув с себя Юркины руки, он подскочил, порыскал по карманам, выудил пачку «Мальборо» и споро зашагал на заднее крыльцо. Уселся в просохшее за день кресло-качалку, обиженно отпихнул ногой выставленный с кухни стул и, закурив, уставился за горизонт. Не для того он день профукал, чтобы теперь нравоучения выслушивать! Да и от кого? От этого… Мишка скривился, заслышав писк летучих мышей под крышей. Вечерняя заря располосовала мир на три части: леса и поля потемнели, небо в вышине уже заливалось первыми звёздами, а горизонт ещё пылал рыжим отражением на облаках. Юрка пошёл за ним не сразу, погремел посудой, сходил до машины, о чём-то приглушённо его спросил, но Мишка не расслышал да и слушать не хотел, потому молчал. Появился Юрка уже с разложенной по двум тарелкам пиццей с курицей и ананасами. Умостил их у Мишки на коленях и, чуть повозившись на кухне, вернулся с эмалированной кружкой томатного сока для него и рюмкой коньяка для себя. — Ты бы так не налегал, — заметил Мишка делано равнодушно, — я тебе здесь ночевать не разрешал. — И чего ты так стараешься меня всё подальше оттолкнуть? — криво усмехнулся Юрка, задумчиво глядя на дно рюмки. — То с этим Владом свяжешься, то ещё кого в дом притащишь… Да ты всех кого ни лень в койку тащишь, а я только для поплакаться… Вон аж до Москвы меня ссаными тряпками погнал… — Не только, — резонно возразил он, весело хохотнув, и тут же скривился от укола совести. Даже любимая пицца настроения не скрасила. Мишка хлебнул сока, затянулся поглубже дымом и, расслабленно выдохнув, откинулся на спинку кресла, тихонько раскачиваясь. А Юрка тем временем завёл старую шарманку: то коленкой его толкнёт невзначай, то по бедру погладит, то заулыбается, засранец, так ласково, что у Мишки за грудиной всё перцем вспыхивает. «Что ж, — подумал он, — давно пора было об этом поговорить. Так что, раз уж ты спрашиваешь…» — Аж до Москвы… — начал Мишка, испытующе глянув на него. — Сам не догадываешься? Потерявшись в лице, Юрка выпрямил спину, свёл колени и потупил взгляд в пол. Повертел между пальцами тонкую ножку рюмки, отхлебнул полглотка, снова повертел и, прочистив горло, произнёс уныло как-то, безысходно: — Ну а чего ты хотел, Миш? — болезненно нахмурив точёные брови, Юрка снова отхлебнул. — Чтобы я отцу сказал: «Всё решено, папа, я гей»? Ты вообще как себе это представляешь? Самому-то как с этим живётся? Или забыл, как тебя родители по головке за это погладили? Возмущение рвануло Мишку с места, он чуть походил взад-вперёд, пометал в него молниями из глаз, усомнился на мгновение: а не дурак ли этот Юрка? Он хмыкнул, покачал головой — ну раз не просто врач, а целый хирург, значит, не дурак. Посупился Мишка, затянулся прогоревшей сигаретиной, оперся на хлипкую балюстраду, глянул на Юрку испытующе, до дыр во лбу внимательно. С головы до ног осмотрел, но задержался на правой руке: дорогие часы, аккуратный маникюр и… кольцо на безымянном пальце. До Москвы Мишка никого не гнал, наоборот, даже порывался ехать следом за будущим мировым светилом пластической хирургии. Воображал себя эдакой женой декабриста, забирая документы из своей альма-матер, облачённую в блёкло-жёлтые стены. Юрка на эту новость широко улыбнулся, расцеловывал его с головы до ног всю ночь и улетел утренним рейсом. А через месяц вычудил. Если в Мишкиной жизни и случались моменты страстного желания напиться и уснуть в канаве насмерть, то этот был одним из самых ярких. Открывал тройку лидеров. От Юрки проскользнувшие по его лицу грусть, обида и ревность не утаились. Он поднялся, быстро снял кольцо и, сунув его в карман брюк, подошёл, зажимая Мишку по обеим сторонам, выставил руки. Юрка был высоким, натуральный шкаф! Мишка со своими метр восемьдесят с парой копеек дышал ему аккурат в кадык. Он чуть приподнял голову и умостил подбородок у Мишки на макушке, потёрся, почесался, потом заластился, медленно-медленно сжимая его в объятьях. — Ты же знаешь, Миш… — начал было он, наклонившись к уху. И ведь специально, мерзавец, всё шёпотом говорил, да таким, что Мишкину душонку до мурашек пробирало. — Это всё несерьёзно. Не взаправду… — Я тебе, конечно, верю… — пропел он в ответ, криво улыбнулся, проглатывая ком, подступивший к горлу. От Юрки пахло так тепло и мягко, глаженой тканью, тщательно подобранным порошком, цитрусом с оливками, пряными травами и чуть-чуть фисташками. — Но после третьего ребёнка как-то, знаешь, усомнился в твоей несерьёзности. «Лучшее лекарство от любых ссор, скандалов и неурядиц — секс!» — заявил в их первое совершеннолетнее лето Юрка. С тех пор все споры заканчивались одинаково, потому Мишка последние лет десять тщательно старался их всячески избегать. С переменным успехом… А теперь вот расхрабрился, позабыл, может. Жаль только, Юрка привычек своих не бросил. Мягкий, будто бы ни к чему не обязывающий поцелуй коснулся губ Мишки. Влажный горячий выдох скользнул в рот. И всё… Что он там говорил про женатых мужиков? Но мысль эту заволокло лёгким послевкусием коньяка на Юркином языке, придавило его грудью. В паху томительно заныло, Мишка подался навстречу. Это ведь совсем другое! — оправдывал себя Мишка, заплетая руки на его талии. «Это не считается», — шептал Юрка, спускаясь нежными поцелуями по шее. «Это не считается, — согласился Мишка, пересчитывая рёбра под уже расстёгнутой рубашкой. — Уводить мужика из семьи — это одно, но как быть, если это семья увела у тебя мужика?» Они бы не остановились, и бог его знает, как далеко бы зашли спустя десять с лишним лет пустых переглядок и пьяных «только поцелуев» тайком на балконе под Новый год. Если бы не случился на самом деле тихий, но оглушительный для Мишки щелчок замка. Юрка отпрянул как ошпаренный, огляделся, заметил кого-то у него за спиной и густо покраснел. А ему и оглядываться не обязательно, чтобы сообразить: Саша вернулся домой. Может, забыл чего, а может, время для Мишки пролетело незаметно. — Езжай домой, Юр, — прохрипел он, понурив плечи.