Рубашка в ромашку и Сашка

В буднюю рань, такую рань, что она вполне себе срань, в дверь постучали. Долго, настойчиво, буквально вырывая Мишку из неги поднятым грохотом. Он нехотя оторвался от подушки, перепугался даже, попытался глянуть на визитёра в окно, да только вот ни одного подходящего не нашлось. Кое-как продрав глаза, Мишка распахнул дверь и проснулся окончательно. В тумане, оседающем на траву росой, стоял, подумать только, Саша! В растянутой белой майке, едва прикрывающей соски, в непростительно коротких спортивных шортах и… в высоченных рыбацких сапогах… Ох, каких же сил Мишке стоило не достать телефон и не сфотографировать, рука так и чесалась! Но вот хамоватой улыбки сдержать он не сумел. Саша, конечно, моментально насупился и уже открывшийся с предложением рот захлопнул. В руке он держал железный садок, внутри билось об плетёные стенки ведёрко поменьше и пластиковый контейнер с червями, в другой — две удочки. — Ты специально в такую рань припёрся, чтобы я тебя послал? — вскинув бровь, поинтересовался Мишка, шагнул за порог, обвёл его внимательным взглядом, потом дорожку к крыльцу, улицу за забором, но вечного придатка к Саше видно не было. — А где Алинка? — С чего это ты взял, что я её с собой брать буду? — тут же набычился Саша. Мишка удивлённо глазами похлопал, почесал макушку и пожал плечами. Действительно, с чего? Устыдился даже немного. В самом деле, куда ей по траве, кустам и болотам на коляске? Саша хмыкнул, развернулся и, шагая по дорожке, крикнул, когда он уже собрался было закрыть дверь со стойким чувством, что профукал очередной шанс: — Ну? — да ещё нетерпеливо так, как затюканная мамка, в десятый раз зашедшая будить своё сонное чадо в школу. — Идёшь или как? — Спрашиваешь! — улыбнулся Мишка и скрылся в доме. — Скачу… Несобранным ураганом пронёсся по залу, схватил зачем-то телефон, бросил, залетел в ванную, быстренько умылся и кое-как почистил зубы. Глянул на лоб: краснота и отёк почти сошли, синяк налился знатный, ранка стягивалась и жутко чесалась. Ещё пару дней, и будет совсем красавец. Зевнул протяжно и на ходу не глядя напялил шорты, конверсы и ту самую футболку с принтом «Наруто», выскочил за дверь. Добирались до реки они пешком и молча, Саша курил, глядел перед собой и на все попытки привлечь его внимание только раздражённо цыкал. Ну и зачем тогда было звать? — недоумевал Мишка, но попыток не бросал. Он, по чести сказать, почти смирился с тем, что слухи вокруг Саши — всего лишь слухи. Что деревенские перепутали «педанта», каким он, безусловно, был, с «педерастом». Чёрт его знает, сколько мостушек, пристаней и просто воткнутых в илистое дно лавок они обошли за утро. Всё Саше не нравилось: то ему мелко, то ветрено, то течение быстрое. Он бурчал, ворчал и плевался, кривя губы, но Мишка того совсем не замечал. Мишку увлекали то стройные загорелые ноги, едва-едва проглядывающие между высоким сапогом и удивительно короткими шортами, то мысли о том, чтобы губу он не раскатывал, да и вообще… «Пора возвращаться», — с грустным вздохом подумал Мишка, но не отыскал в себе и капельки желания. Не врал, выходит, безымянный друг Александра Баля, самое время осесть в деревне и копаться в сырой земле. На миг мелькнула мысль, а не перебраться ли ему из культурной столицы куда-нибудь подальше, в столицу некультурную, то бишь в Москву. Подальше от родителей, от слухов, ползущих за ним следом, точно прилипшая к подошве туалетная бумага… Подальше от Сашки этого, несговорчивого, ворчливого, ни капельки ему не понятного. И поближе к… Закончить он не успел, Саша соизволил сползти по тому самому спуску, пройти вдоль пляжа с грязным песком к небольшой полянке и поваленному дереву. Расставив удочки, он влез в камыши и, кое-как вытоптав им небольшой плацдарм для рыбалки, уселся. Мишка нехотя упал рядом на траву, мельком на него глянул, в ожидании, когда Саша нацепит на крючок червя. Вместо этого тот достал маленькое ведёрко, открыл крышку — внутри перловая каша: серая, мутная и жутко вонючая. Мишка удивлённо скривился и спросил: — Ты есть это будешь? От взгляда Саши по спине пробежал холодный пот. Долгий, внимательный и не скрывающий всей палитры его презрения. Он демонстративно сунул руку в ведёрко, зачерпнул побольше, стряхнул с пальцев склизкую юшку и швырнул в воду. Зёрна полетели веером, плюхнулись в воду: дальние, пойманные течением, поплыли прочь, ближние пошли ко дну. Прикормка, — сконфуженно догадался Мишка, рисуя виноватую улыбку на губах. Саша забросил удочки, расставил на самодельные рогатки из найденных палок и, выудив из длинного сапога недопитую бутылку «Пять озёр», оторвал от запасного мотка немного лески, привязал ту и бросил в воду остывать. — Не рыбачил никогда? — укоряюще спросил он, усаживаясь поудобнее, вразвалку, лениво глядя на подёрнутую туманом воду. — В детстве, — Мишка из последних сил отмахивался от желания вот прям здесь на Сашу и кинуться. Оторвав от него затуманенный взгляд, со скрипом в напряжённой шее отвернулся, проглотил тяжёлый ком и продолжил: — С дедом. С ним было весело заниматься всем, кроме рыбалки. «Веди себя тихо, не ёрзай, не ходи, смотри за поплавком, подсекай» — скука. А ты давно тут? Может, знал его. Он такой был… — Знал, — перебил Саша с лёгкой улыбкой, — ворчливый. — Точно! — хохотнул Мишка, откинувшись на траву, случайно задел удочку и тут же ошпарился о Сашин злобный взгляд. Подтянув больно длинные ноги поближе к телу, он поспешил перевести тему: — Ну и? Давно ты тут? — Всю жизнь, — буркнул Саша, дёрнув удочку к себе поближе. За недолгое соседство он успел разучить, когда Саше говорить о чём-то не хотелось: тот хмурился, тянул подбородок к груди и вздёргивал одеревенелые плечи. Едва они устроились, как за кустами и деревьями послышалась возня и детский щебет. Солнце уже карабкалось в зенит, призрачно-синюю дымку с воды сдуло тёплым ветром, но Саша признавать поражения не желал. Пыхтел, ворчал, сетовал на оголтелых детишек на пару с одним конкретным городским придурком, которые ему всю рыбу распугали. Но настойчиво игнорировал тот факт, что и до их прибытия он ни одной не поймал. А Мишка если и слушал сипящие причитания, то вполуха. Слишком уж увлекали его перекатывающиеся под загорелой кожей мышцы на руках и то, как чуть вымокшие в росе шорты облепили Сашин зад. От желания немедленно забраться под эту совершенно ничего не прикрывающую майку голова наливалась чугуном. Кое-как отмахнувшись от разгорающихся перед глазами фантазий, он решил: ситуацию надо спасать, иначе Саша и вовсе психанёт и засобирается домой. Идея пришла довольно быстро — Мишка улыбнулся, высокомерно так, со знанием какой-то тайны. Велел ему собираться, с обещанием, что покажет ему «рыбное местечко». Саша глянул на него испытующе, но всё же принялся собирать снасти. К счастью, добираться было недолго. Мишка мысленно благодарил себя за то, что не поленился и в первый же день отыскал дедову пристань. Иначе слонялся бы вдоль берега и по кустам шарахался да только сильнее бесил Сашу. В детстве место и впрямь было рыбным. Чёрт его знает, по каким таким признакам об этом знал и дед. Ну а если рыбы тут не отыщется, то так даже лучше. — Она же сломана, — разочарованно буркнул Саша, как только Мишка презентовал ему поросший травой, грязью и высоченными камышами огрызок из досок и пары свай. — А если нет? — лукаво улыбнулся Мишка. — Поспорим? — Да как нет-то? — фыркнул он, вздохнул, подошёл ближе, глянул в густую поросль. — Вон же, прям между ними камыш торчит, там всё обвалилось давно. Мишка самодовольно хмыкнул, пожал плечами и с самым уверенным на свете видом шагнул в густющие и высоченные кусты. Широкие дощечки тут шли через одну, но не потому, что пристань обветшала, — нет, напротив, чтобы тут всё поросло и никто на дедову собственность не посягал. Кое-как продравшись сквозь камыш, осоку и просто многолетний бурьян, он вышел на широкий плац, с трёх сторон укрытый высокой порослью. Что-то в Мишкиной душонке приятно так и нежно затрепетало. Щекоча уголки глаз и нос, вспыхнули мелкими и уже блёклыми фейерверками воспоминания. О том, например, как после трёх изнурительно жарких месяцев лета река обмельчала, заводь чуть заболотилась и страшно воняла стоялой водой. Дед вырвал его из-под чуткого крыла бабы Лиды с требованием не мешать им рыбачить. Не слишком-то и радостный Мишка, конечно, пытался отвертеться, но не вышло. К счастью, дед тогда соврал, и вместо рыбалки под палящим солнцем они в длиннющих сапогах с лопатами и цементом наперевес укрепляли сваи. Тогда-то он и попробовал впервые сигарету под девизом «лучше под моим присмотром, чем в подворотне». За четыре небольших шага Мишка подошёл к краю и глянул в воду. В детстве причал казался ему огромным, а теперь просто большим. Даже дедова лодка нашлась: старая, с облезшей зелёной краской по бортам. Она баюкала в себе крохотное болотце из нанесённой грязи, опавшей и сгнившей листвы. Всякая мелкая погань её явно облюбовала: под сломанной перекладиной сиденья вальяжно устроился уж, в мутной воде плавали головастики, а на покорёженном носу сидела раздутая лягушка. Он забрался на толстую сваю, торчащую над досками, помахал Саше сквозь кусты и предупредил: — Ты только под ноги смотри! Саша ещё помялся немного, похмурился, огляделся, точно заподозривший неладное заяц перед капканом, но всё же шагнул ему навстречу. Заподозрил он не напрасно. Мишке до чёртиков опостылела эта неопределённость и деревенская жизнь тоже. Он уже решил: вот тут признается, и будет либо точка, после которой он рванёт в Москву, либо запятая с интересным продолжением. Наскоро побросав опавшую листву и грязь в лодку, чуть расчистив доски, он воровато поглядывал на Сашу. Тот неторопливо и опасливо продирался к нему, спотыкался, ойкал, то и дело бросая на Мишку перепуганные взгляды. — И откуда ты про это место знаешь? — не удержался Саша, заворожённо уставившись на открывшийся видок. Посмотреть тут и впрямь было на что: густые водоросли зеленили прозрачную спокойную воду, мелкие рыбёшки плавали меж стеблей сочно-жёлтой кубышки, а на её листьях вальяжно квакали лягушки. Здоровенные стрекозы кружили у высокого камыша, гоняя комаров и мух. На противоположном конце заводи виднелся прогал, а за ним уже шумела река. — Секрет, — делано задрав нос, улыбнулся Мишка. Так и уселись они по разным краям пристани: Мишка на деревянную сваю, а он на побелевшие от времени доски. Саша выбросил в воду остатки каши, закинул удочки, сунул бутылку в садок и повесил за борт. По прикидкам Мишки, прошла целая вечность, но они ничего так и не поймали. Временами, конечно, поплавок на Мишкиной удочке дёргался, но замечал это только Саша, и всегда поздно. Он ворчал, психовал, пару раз даже ругнулся, а Мишка только и делал, что готовился. «Вот! Давай! Сейчас!» — мелькали в голове мысли, когда Саша в очередной раз сорвался с места вытянуть улов. Он подсаживался близко-близко, пару раз, подсекая особенно здоровую рыбину, едва не свалился прямо ему в объятия. А Мишка медлил, упускал момент, жутко потел, краснел и разочарованно заключал: «Ну ты и трус…» — Хватит ворон считать! — раздражённо просипел Саша, глядя на него в упор. — Дурень городской, всех червей на тебя извёл… «Дурень? Городской?!» — тут уж и Мишка озверел, от обиды, от собственной нерешительности, трусости, идущей рука об руку с желанием, от жары, плавящей дурную рыжую макушку, и духоты. «Я тебе покажу дурня городского, хер тебе, а не рыбалка!» С тем и поднялся, решительно смотал удочку, отставил её в кусты и разделся догола. Недолго посверкав обгоревшей за день шеей и белой задницей перед сконфуженным Сашей, с разбегу плюхнулся в воду. Знатно так обрызгал и причал, и его, умудрился даже остатки червей в контейнере ногой задеть. Так и поплыли они в прозрачном своём кораблике куда-то в кусты. Позади слышалась ругань, обещания докрасна надрать Мишке то ли зад, то ли шею, как только он высунется, а в груди всё верещало и разрывалось от удовольствия. Любил Мишка маленькие безобидные пакости. Взбешённый Саша, точно запертый в клетке зверь, ходил по причалу из стороны в сторону, скрипел высокими сапогами и на живую резал его злобным взглядом. Прохладная вода чуть отрезвила запёкшееся на солнце сознание, остудила пыл, и вот уже Саша не казался такой уж неприступной крепостью. Мишка лукаво улыбнулся, отплыл подальше, помахал ему рукой, приглашая присоединиться, — тот, конечно, отказался, красноречивым средним пальцем. Да так, видимо, в Мишке разочаровался, что приложился к прихваченному пузырю. Волнение грохотало в ушах напополам с восторгом: да, ругался, да, наверняка врежет ему, но не ушёл ведь, сидит себе, сверлит его обиженным взглядом, а может, и не обиженным, отсюда не видать. Мишка улыбнулся ещё шире, отплыл ещё дальше и огляделся. Вокруг никого: ивы шелестят на ветру, лодка постукивает по причалу, тишину разгоняет только крякающая утка где-то на другом берегу. Окунувшись с головой, он уплывал всё дальше, пока не почувствовал на коже касания удивительно быстрого течения реки. А стоило рыжей макушке показаться над водой, как послышалось равнодушное по содержанию, но весьма взволнованное по тону: — Если потонешь, я тебя вытаскивать не буду, — крикнул Саша с берега. Видимо, окончательно помирившись с тем, что останется без улова: развалился на досках, снял сапоги и свесил ноги в воду. Мишка на это только хмыкнул, бессовестно разглядывая проступающие сквозь вымокшие майку и шорты очертания фигуры. И чем дольше разглядывал, тем более отчаянные идеи наползали в голову. Подплыть тихонько и уволочь подальше от берега? Подождать, пока напьётся и свалится сам? Или вынырнуть неожиданно, навалиться, прижать всем телом и выпалить всё как есть? Ничего дельного не придумав, он горько вздохнул. — Ты такой козлистый, потому что зажарился, — подплыв к причалу, проворковал Мишка. — Поплавай, остынь. В ответ ему только фыркнули, Саша чуть приподнялся, улыбнулся как-то злорадно, отвёл ногу и окатил водой в лицо, едва не расквасив пяткой нос. Мишка охнул, отпрянул, жадно наблюдая, как тот прихлёбывает из бутылки, и впервые, пожалуй, за целую жизнь он и не думал никого за пьянство упрекнуть. Хлебнув смелости, мальчишеской храбрости и безрассудности, Мишка вынырнул из воды, вальяжно прошёлся по пристани, ловя каждый его смущённый взгляд, и разлёгся рядом. — Прикройся, — назидательным тоном проворчал Саша. Такая близость к чужому обнажению его смущала, Мишка замечал, как напрягаются плечи, как краснеют Сашины уши. Ему самому было не очень-то и ловко, но отступать он больше не собирался. С удовольствием ловил на себе мимолётные осуждающие взгляды, слушал недовольные ворчания и причитания об отсутствии совести. — А что такое? Уже не интересно? — лениво отозвался Мишка, вытягиваясь во весь рост. Заметив, как ещё мгновение назад однозначно недовольная и хмурая Сашина морда превращается в морду виновато-красную, стыдливую, он широко улыбнулся и отчеканил: — Если кому-то чего-то не нравится, он может просто не смотреть. Сунув руки под голову, он умостил одну ногу на торчащей свае, вторую нехотя согнул в колене, прикрывая от смущённого зрителя кучерявый рыжий лобок, и с чувством абсолютного превосходства заулыбался. В ответ на это Саша подобрался, отсел подальше к самому краю, сам себя загоняя в угол, отхлебнул ещё, скривился, прокашлялся и не глядя протянул ему бутылку. — Не пью, — мечтательно отозвался Мишка. Царапая взглядом жилистую спину, уже примерялся, с какого бы бока подобраться. — Почему? — резво обернувшись, удивился Саша: карие, чуть хмельные глаза округлились, впились точно ему в лицо, будто выискивая какой-то подвох. Будто нарочно пытаясь не смотреть ниже. Он опешил на мгновение, может, от странного, на его взгляд, вопроса, может, от томления Сашиного взгляда, попытался было что-то ответить, да сумел только плечами пожать. — Даже за дружбу? — миролюбиво улыбнулся тот. А Мишка вдруг сообразил, что бутылку следует отобрать немедленно. Пожевал губы, осторожно поднялся, сел рядом, глянул на водку, прикинул, как сильно ему влетит, если её просто выбросить, но решил зайти издалека: — С горла не пью. — Ну пей из крышки, — разразился Саша до того хмельным, озорным и чистым смехом, что в Мишке что-то непоправимо потеплело, да не как обычно, пониже пупка, а где-то за грудиной. Играющие на чуть щетинистых щеках ямочки натурально с ума его сводили. Он едва не заскулил, глядя на то, как Саша уже невесть какой по счёту раз прикладывается к бутылке, на обветренные и погрызенные губы, на прыгающий вверх-вниз кадык, и в полубреду прошептал: — Тебе не понравится. — Давай уже, — фыркнул Саша, ткнув бутылку в грудь. Мишка её даже не заметил, подался вперёд, ухватил его за руку и подтянул к себе. Прежде чем Саша успел что-то сообразить, возразить или, не дай бог, сбежать, он мягко прильнул к его губам. Не торопясь собрал языком остатки горечи и юркнул в рот. Сладостная истома растеклась по телу оглушительной волной вместе с почти выветрившимся запахом Сашиных духов. Глотку обдало горячим спиртовым выдохом. Саша запротестовал, пихая его, уворачивался, а Мишка всё никак не мог оторваться, пока его не скинули в воду. Да не просто в воду, а прямиком в лодку, к клятому ужу, головастикам и их мамаше-лягушке! Поясница напоролась на гвоздь, спину исполосовало острым сухостоем камыша. Ясно почувствовав, как под голой задницей что-то испуганно зашевелилось, Мишка, едва удержав в груди ничуть не мужественный визг, продрался в центр поросшей запруды. И только теперь, пока он брезгливо смахивал с себя ошмётки гнилой листвы, ил, водоросли и раздавленных головастиков, до его слуха донёсся громогласный вопль: — Ты совсем охуел, рубашка в блядскую ромашку?! — красный, дрожащий не то от обиды, не то от ярости Саша отскочил на другой край пристани. Вжался спиной в камыши и уставился на него с таким ужасом, будто Мишка только что всю семью у него на глазах сначала вырезал, а потом изнасиловал и сожрал, не запивая. Мишка горько усмехнулся: вот и верьте после этого слухам… Он с трудом выбрался из воды и, повинно вскинув руки в жесте безоговорочной капитуляции, не глядя в его сторону, схватил одежду, отвернулся, усаживаясь на противоположный край, с шипением натягивал на разодранную спину футболку. Саша что-то там причитал, но в голове звенело голосом Жириновского: «До свидания! Чемодан, вокзал, нахуй!» — …если кто увидит? — рявкнул он тихим шёпотом, а Мишку как кипятком ошпарило. — Ты совсем башкой своей не думаешь, придурок? Решил, мне без тебя проблем мало было? Он ошалело развернулся, огляделся: справа, слева и позади стены высоченного и густого камыша, спереди водная гладь, а до другого, пустого берега метров …дцать. Кругом ни души. Он уставился на кривящегося от злобы Сашу нечитаемым взглядом, медленно нахмурил брови, чувствуя, как по спине струйками бежит кровь, как жжёт и щиплет ободранные плечи, как трещит болью поясница, и окончательно озверел. — Кто увидит, Саш? — глухо спросил он, натянул шорты, запрятал трусы в карман, втиснул мокрые ноги в кеды. В груди клокотала злоба, а в животе ворочалось разочарование. — Чего ты так боишься? Что тебя кусты засмеют? Ответа он ни слышать, ни знать не хотел, понимал: ещё хоть слово, и начнётся драка. Мишка резанул по нему оскорблённым взглядом и, хромая, шагнул через кусты к берегу. Может, ему и стоило бы остаться, успокоить явно взвинченного от алкоголя и неожиданности Сашу, но Мишке хотелось только поскорее закрыться дома, зализывая раны, как душевные, так и физические. И всё-таки между ними оказалась не пропасть даже, а настоящая бездна. И продираться сквозь неё Мишка не собирался, он слишком привык к городским. К тем, кто чётко мог сказать «да» или «нет», к осознавшим своё влечение, к развязным и простым, к понятным с первого взгляда «нравишься» и «не нравишься». Чего греха таить, Мишка до ужаса оскорбился: ещё ни разу в жизни ему не отказывали, тем более по такой глупой причине.