Рубашка в ромашку и Сашка

Едва Мишка ступил за порог дома, как тут же решил: пора валить. Наскоро обмывшись под почему-то ледяным душем, он вылетел из ванной. К чертям этого Сашу с его тараканами, ему и своих за глаза хватало. К чертям деревню и бесполезные воспоминания о детстве. Прошлого не воротишь, и надо бы дальше жить, а не на пьяниц по соседству заглядываться. Злобно покидав вещи в так и не разобранную сумку, он схватился за оставленные фельдшером мазь и бинты. Обмазал спину там, где дотянулся, обмотался на манер мумии, переоделся в дедовские рубашку и брюки, окинул прощальным взглядом дом и двинулся к станции. Уйти спокойно ему, конечно же, не дали. Едва он сделал шаг за калитку, как заметил Сашу. Тот, шатаясь, брёл по улице, понурив голову: ни садка, ни удочек, зато с бутылкой. Мишка чуть прищурился: уже не «Пять озёр», а «Царская». Презрительно фыркнул под нос: — Как дочери коляску купить, так он деньгами не подтирается, а бухать — это надо с размахом, на это ему не жалко. Он чуть подумал: а не притормозить ли, не подождать, пока Саша в дом зайдёт? Но быстро эту мысль отмахнул. Уходить надо с гордо поднятой головой, чтобы никто не заподозрил побега! С тем и зашагал вразвалочку по улице, а стоило поравняться с Сашей, как по телу прошлась холодная волна брезгливости. К себе ли и своему жалкому побегу в очередной раз, или к нему, не менее жалкому, — Мишка проверять не собирался. — Ты куда? — окликнул Саша растерянно и, как показалось Мишке, даже жалобно. Хотелось, конечно, ответить как-нибудь едко, с издевкой и на ему же привычный манер, вроде «Не твоего ума дело!» или «Да если бы я всем рассказывал…», но… Мишка споро развернулся, запретительно покачал указательным пальцем и, вырисовывая плечами восьмёрки, улыбнулся широченной, совершенно радостной улыбкой, пропел: — Нет, больше не подставлю спи-и-ину! Прости, я стал тебе чужой… Не ходи за мной, не ходи за мно-ой, не-е-ет, не на-а-адо! — Да так громко, что вечно пьяные надзиратели со своего поста под ивой тут же повыскакивали. — Не кори меня, не кори меня-я-я э-этим взглядо-о-ом. Я тебе-е-е чужой. На том и закончился разговор. Пьяный Саша посерел лицом, потемнел глазами и, казалось, мигом протрезвев, заторопился домой. Мужики, едва умея стоять ровно, помахали Мишке вслед, самый старый как-то криво и явно одобрительно улыбнулся, уже записав его, видимо, в ряды ненавистников. Но Мишке было уже совершенно, что называется, «по барабану». Прощально раскланявшись с такой злобной прытью, едва не врезавшись лбом в свои же колени, он отсалютовал всем на прощание и зашагал к станции. А дальше всё как в тумане: жара, билет, купленный онлайн, ожидание на платформе и скрипучий перестук колёс. За окном зелень, редкие поля и частые болота, солнце снова слепит, и снова ему досталась не та сторона. В электричке, разумеется.

«…И лоскуты из хрупких сердец. Я плачу о том же, о чём и ты. О чём крик в твоём шёпоте, я знаю, но…»

Порой нежный девичий голос долетал из наушников до Мишкиной душонки и как-то особенно больно колол прямо в совесть. Чем ближе он подбирался к городу, тем невзрачнее делался пейзаж за окном. Серые брежневки, блочные хрущёвки с тесно притулившимися балкончиками и когда-то величественные, а теперь ветхие, доживающие последний век сталинки вытеснили из мира всю зелень и жизнь. Когда-то Питер виделся ему городом возможностей, в котором каждому нашлось бы место. Глядя на безликую махину из многоэтажек, мостов и грязных заборов, стоящих шорами вдоль дорог, Мишка понял: по-настоящему здесь живут только глупые романтики, а остальные… существуют?

«Непрерывный бег в никуда, наизнанку ночи и дни. Подмигни в ответ мне, если да, если дальше не можешь идти…»

Почти родное Мурино и вовсе прибило его к земле высоченными и однотипными многоэтажками с окнами, выходящими в другие окна. Натуральный человейник! Мишка раздражённо протиснулся сквозь толпу на станции. И, видимо, до того раздражённо, что местные охранители права, порядка и людского спокойствия решили его притормозить: — Здравия желаю, что в сумке? — буднично поинтересовался коренастый мужичок в униформе не по размеру. — Грязные трусы и разочарование в людях интересует? — оскалившись кривой улыбкой, буркнул Мишка, привычным жестом потянувшись к молнии. Замялся, пытаясь вспомнить, когда же это стало обыденностью. Тот глянул на него до боли понимающе, измученно покачал головой и махнул, мол: «Иди, своего хватает». А Мишка и пошёл, не отыскав ответа. Пошёл через бесконечные переходы, подземные, надземные и те, где его вполне могли бы сбить насмерть, если бы сумели как следует разогнаться. К счастью Мишки, спальные районы тут всегда были наглухо заставлены машинами, да так, что даже пешком идти удавалось с трудом. Повозившись с магнитным ключом у парадной двери, он не глядя ткнул по кнопке в лифте. Постоял, помолчал в напряжённой тишине с каким-то соседом, а может, просто с курьером… Да хрен его знает с кем! Он тут вообще никого не знал. И только закрыв за собой дверь квартиры, Мишка по-настоящему выдохнул, точно всплыл со дна. Не разбираясь, сунул все вещи в стиралку, включил, потыкался по холодным и пустым углам, тяжело осел на кровати и слепым взглядом уставился в белую стену. И зачем он здесь? Может, вернуться? Нехорошо всё это как-то… Наобещал с три короба и сбежал, сверкая пятками. Губы обожгло опрометчивым поцелуем. — Завязывай, — устало выдохнул Мишка, потирая лицо. — Возьмись ты уже за ум… С тем и подорвался, глянул мельком на себя в зеркало — волосы ещё мокрые, рожа небритая, синяки под глазами и натуральный полумесяц на посиневшем лбу. Отличный видок, чтобы наведаться к родителям, — решил Мишка. Но зачем бы ему к ним наведываться, так и не придумал. Выудил из кармана телефон, вызвал такси и уставился в потолок, перебирая причины. Соскучился? Ни капельки на донышке души! Спросить, зачем они его таким родили и почему в детстве не придушили? Мишка усмехнулся, но мысль дальше не потекла — такси приехало. Водитель по счастливой случайности оказался молчаливым русским, а не болтливым кавказцем. На ещё большее счастье — обрюзглым стариком, так что и мимолётной влюблённости, какими он и так уже наелся досыта, не случилось. Мишка сунул наушники в уши, включил первое, что под руку попалось, и, приткнувшись в уголок, закрыл глаза.

«Зачем придумали любовь, которая живёт одним единым днём? Зачем придумали любовь, где жаркие сердца не могут быть вдвоём? Миллионы лет я искал ответ…»

Мишка в отвращении содрогнулся, выдернул наушники и уставился в окно. И когда он вообще это слушал? Когда он решил, что это ему нравится? А за окном: машины, хмурые люди, зазывалы с рупорами, рюмочные, булочные, пустые залы дорогих бутиков и здоровенные баннеры, призывающие… Он не успел прочесть, но догадаться было нетрудно. Вот показался и домище с колодезным двором: снаружи лощёный, лимонно-жёлтый, внутри облезлый до рыжих кирпичей. Мишка кивком попрощался с водителем, тот даже не обернулся. Он долго стоял в тени, вспоминая нужную дверь парадной, а может, просто собирался с мыслями. Резво выдохнул, шагнул под козырёк, натянул на лицо улыбку и накликал нужный номер квартиры. — Да? — послышался запыханный женский голос. — Привет, мам, это я… — едва сумел выплюнуть он, и горло тут же сдавило подступающей горечью. Дверь открылась с весёлым пиликаньем, из динамика послышалось: «Миша пришёл» — то ли радостно, то ли предупредительно, но явно для отца. Он поднялся по ступеням, вдыхая запахи с чужих кухонь: рыба, жареная картошка, котлеты, — всё смешалось в такую эфирную кашу, что Мишка невольно выискивал взглядом мусоропровод. Хотя, сказать по правде, тут всегда просто воняло кошками. Иногда даже не совсем живыми. От предложения мамы остаться на ужин было решено отказаться уже на подступах к двери. Коммуналка сегодня оказалась мертвецки тихой. Общая прихожая совсем не изменилась: те же обшарпанные стены и крошащаяся лепнина, истёртый линолеум, заляпанные углы, та же вешалка с форменным прокурорским мундиром и три маленькие звезды на погонах. Соседи ещё не вернулись, — угадал Мишка и вздохнул с облегчением, — тем лучше. Со дня, как родители прознали, что внуков от него можно не ждать, каждая их встреча заканчивалась скандалом. Скандал постепенно превращался в местечковую сплетню и снежным комом прокатывался по всем его знакомым, друзьям и дальним родственникам, прокатывался по нему катком… И вот он уже в постели с каким-то студентом тешит своё эго. — Как ты, Миша? — ласково позвала мама, выглянув из кухни, ахнула, заторопилась, схватила его за лицо, к себе поближе наклонила, аккуратно провела пальцем по взмокшему лбу, едва-едва касаясь ранки. — А это ещё что за новости? Ты с кем подрался? Она потащила его на кухню, загремела ящиками в поисках аптечки, забыв и про суп на плите, и про недавнюю обиду. Мама мельком поглядывала на него через плечо, то в прищуре, то жалостно, то недовольно. В глазах её, таких же зеленющих, но совершенно чистых и, как казалось Мишке, всегда искренних, ну, или по крайней мере честных, сегодня мелькала тяжёлая решимость. — Всё хорошо, — улыбчиво успокоил он, усаживаясь за стол. Дёрнул её за рукав платья и кивнул на стул рядом. — Случайность, банку с гвоздями в дедовом сарае не разглядел, вот и получил. — И каким ветром тебя туда понесло… — как-то совсем мимо кассы и не в тему обиделась она, всплеснув руками. Мама глянула на него испытующе, подняла лицо за подбородок, повертела и в анфас, и в профиль. Стушевалась, улыбнулась, мягко и ласково чмокнула в волосы, чуть их потрепала, потёрла между пальцев собранную влагу, похмурилась, о чём-то задумалась и, ойкнув, повернулась к плите. Отец пока не показался, значит, есть время придумать, чего его сюда понесло. — Ездил на прошлой неделе в больницу. Баба Лида просила за домом присмотреть, — пожал плечами Мишка, мельком глянул на залепленный фотографиями холодильник: Лизка с мужем, Лизка с детьми, Лизка на море, Лизка с отцом в обнимку, Лизка на юбилее мамы с бокалом вина в руке произносит тост… Маленькая Лизка с пушистыми бантиками на первое сентября. Пьяненькая Лизка — выпускница ИТМО. В свадебном платье, на выписке из роддома, на первом дне рождения дочери, растолстевшая Лизка… Ясно, кто в семье желанный ребёнок. И кому в голову пришло рассказывать, что родители больше любят сыновей? Мишка тупо уставился на мечущуюся по кухне маму: худенькая, низенькая, в невзрачном сером платье и заляпанном фартуке, седина в густых рыжих волосах тщательно закрашена, на лице ни морщинки, ни пятнышка, только филлеры, подтяжки и косметика. Да, даже в собственном доме, где никто на неё не глянет с укором, она хотела выглядеть как с обложки журнала. Но с каждым годом журнал в её фантазиях плавно утекал от Vogue и Harper’s Bazaar в «Домашний очаг» и «Хозяюшка». Поставив чашку дымящегося кофе, она села рядом, пододвигая к нему конфетницу. Мишка улыбнулся уже мягче, взял две «коровки» — одну в карман, вторую сразу в рот. — Какими судьбами? — послышался недовольный бас. — Машину забрать хотел, вы тут рядом, вот и зашёл, — спешно отозвался он с набитым ртом, выпрямив спину. Мишка уже хотел было обернуться, поздороваться, как пощёчиной прилетело отцовское «понятно», скрип старых половиц, шелест форменной одежды и тихий щелчок входной двери. — Он сегодня тоже в больницу, — поспешила оправдаться она, а Мишка только кивнул. — Слушай, к нам тут недавно Танечка заходила… Мишка, не дослушав, закатил глаза. Знавал он эту Танечку ещё со школы, вечно она к ним с Юркой липла. Точнее, то к Юрке, то к нему, и дня не проходило, чтобы она между ними клин не вбила. От одной мысли о ней у Мишки зубы сводило от злости. — Миша, — заметив его реакцию, жалобно протянула мама, — ну может, хватит уже? — Что хватит? — устало выдохнул он. Годы шли, а ничего не менялось. Мишка разом припомнил, отчего же он в родном доме не появлялся. — Жизнь пускать псу под хвост, вот что хватит! — воскликнула она, подорвавшись с места, закрутилась юлой по кухне. Мама раздражённо хлопала ящиками, гремя ложками, без толку открывала и закрывала холодильник, кромсала зелень в суп и ворчала: — Сколько можно? Вон все твои друзья давно при семье и при детях. Танечка тоже пока одна, я же не прошу тебя… — замялась она, отложив нож. — Не просишь чего, мам? Ну, договаривай, — криво усмехнулся он, откинувшись на стуле. — Перестать по хуям прыгать и жену любить? — Миша! — резво обернулась она, покраснев до корней волос. По старой памяти мама схватилась за полотенце, на скривившемся лице читалось что-то неразборчивое: то ли отчихвостит его сейчас, то ли надвое разорвёт от злости. Не его, конечно, а полотенце. — А ты попробуй встань на моё место! — не унимался он, отказываясь замечать, как зелень её глаз наполняется слезами, как крупинки туши отваливаются от ресниц. — Попробуй! Представь: приходишь ты к своей матери впервые за год, а она тебе с порога заявляет: «Бросай мужа, иди вон в спальню, я тебе там кобеля с улицы подобрала. Нарожаете-ка мне щеночков!» Можешь? Нет? Не переживай, я подскажу, как это. Это мерзко, мам. Плевать, что вы с отцом обо мне думаете, но ему спасибо хотя бы за то, что он под меня баб не подкладывает. Раз так противно, то пойди скажи всем, что нет и не было у тебя сына! В воздухе повисла напряжённая тишина, разбавляли её лишь тихие всхлипы мамы и сбитое дыхание Мишки. Тикали часы, отмеряя упавшие на город сумерки, суп вскипал на плите, заплёвывая бульоном кухонный фартук. Душно, и морально, и буквально. По спине катился пот, а место, по всем заветам обязанное быть вечным приютом, не вызывало в Мишкиной душонке ничего, кроме желания сбежать. — Будешь суп? — спросила мама, утирая нос мятым полотенцем. — Щавелевый… — Пора мне уже, — выдохнул Мишка, разом выхлебал остатки кофе, взял ещё пару «коровок», примирительно улыбнулся, погладил её по плечу и шагнул на выход. Не успел он и ноги поставить, как мама схватила его за рубашку, случайно задела длинными ногтями повязки под ней, прошлась точнёхонько по больному. Мишка едва сумел сдержать шипение, притормозил и уже открыл было рот с намерением их десятилетний спор закончить, но она опередила: — Миша, — ласково, спокойно и тихо позвала она, подступаясь маленькими шажками, робко обняла, уткнулась носом в спину и зашептала: — Я ведь тебе только добра желаю. Покутишь ты ещё лет пять или десять, а потом что? Мы с папой умрём, останется у тебя только Лизонька, — Мишка невольно скривился: пусть отношения с сестрой у них всегда были весьма неплохие, но после таких вот визитов к родителям он честно её недолюбливал. — А у неё своя семья: дети, муж, потом внуки… Пойми, однажды ты вернёшься в пустую квартиру и пожалеешь… Я говорю и буду повторять тебе это не из вредности, не потому, что не понимаю тебя, нет, Мишенька… — причитала она, а её Мишенька всё никак не мог отделаться от желания вырваться поскорее. Материнские слёзы не щипали ни душу, ни совесть, только ободранную спину. — Никому не хочется провести старость одиноким и забытым… Он раздражённо выдохнул, отвёл от себя её руки, обернулся и в потёмках коридора заглянул ей в глаза, долго, внимательно и совершенно безразлично. Помялся чуть, думая, а не промолчать ли, но что-то неопознанное в душе кипело желчью. — Я у бабы Лиды был, мам, — напомнил он предупредительным тоном. — У неё на кухне пачка печенья за пятьдесят рублей, какое-то подобие кофе и два пакетика овсяной каши. И больше ничего. У неё крыша протекает прямо над кроватью, ты знала? А знала, кто её каждый раз чинит? Отец? Нет, сосед. Береги Лизавету, мам, а от меня отстань, со мной вас такая же старость ждёт. И зачем я вообще сюда пришёл… Он даже не взглянул на результат своих слов, развернулся и, игнорируя всхлипы, плавно перетекающие в истерику, ушёл. Сбежал по лестничным пролётам, вынырнул за дверь, едва успел наклониться над ржавой урной и выблевал всё, что так старательно в себя запихивал. Кто-то из проходящих мимо жильцов зашептал, наверняка приняв его за залётного пьянчугу. Почему бы и нет? Видок вполне соответствует. Мишка окинул темень колодезного двора слепым взглядом, прищурился, вытер рот рукавом и поплёлся к арке на выход. И на что он вообще рассчитывал? Что его вдруг утешат? Спросят, почему это он не на работе трудился, а по деревне шатался? С того дня, как Мишкина правда вскрылась, родителей редко интересовало хоть что-то, кроме его любовников. Да и те волновали разве что маму, исключительно в случаях, когда они пропадали: «Какое счастье, теперь за ум возьмёшься…» Или ещё хуже: «Я же тебя предупреждала, что ничего из этого не выйдет, ненормально это, Миша!» За десять лет мама не успокоилась, а только с большей прытью вдалбливала в него свою правду. Вечерний Питер только-только просыпался: вспыхивали кованые фонари, неоновые вывески и дурацкие кругляши рекламы под ногами от висящих непонятно где проекторов. У Мишки всегда от них в глазах рябило. По мостам через Мойку бегали толпы туристов: кто-то фотографировался, кого-то увлекали зазывалы на прогулку по воде. То тут, то там вспыхивал наигранный девичий смех — прохожих утаскивали в стрип-клубы едва ли не силком. — …Это современный маркетплейс. Здесь вы найдёте всё, от ароматных шишек до белоснежного порошка, — обещал задорный и чуть механический женский голосок из хриплых колонок, выставленных на балкон. Но никто не замечал, все давно привыкли. Чем ближе он подходил к университетскому кампусу, тем чаще среди прохожих мелькали знакомые лица студентов. Ему до ужаса не хотелось встретить здесь хоть кого-то из своих. Мишка брезгливо вздрогнул, ткнулся глазами в тротуар и споро зашагал к спрятанной во дворах парковке. Стоило ему сесть, погладить потёртый руль, вдохнуть поглубже витающий в салоне сияж ананаса, старого кожзама и табака, как телефон разразился вереницей сообщений. Написать ему решили все. Юрка, каким-то чудом прознавший о том, что он в городе, зазывал его проверить рану на лбу. Лизка с очередным нравоучением о том, что ни он, ни мама уже не в том возрасте, чтобы устраивать для соседей такие спектакли. Показался и неуёмный Владик: Сегодня, 19:45 Миш, давай встретимся, пожалуйста, нам нужно поговорить. Я знаю, что ты в городе. Пожалуйста, Миша, я буду ждать тебя во дворе в десять. Мишка глянул на время: половина девятого, пробки должны бы уже рассосаться. Успеет минут за сорок. Нет, Мишка не собирался с ним видеться, даже за «пожалуйста». Из уст Владика словечко это звучало нередко, а за два года и вовсе приобрело кое-какой магический характер. Быть может, потому, что слышал его Мишка только в постели, но… — Тоже мне собака Павлова, — уронив глаза на топорщащиеся штаны, хрипло рассмеялся он. Нет, Мишка собирался вернуться в деревню. И не потому, что в голове вместо стонов Владика сейчас крутилось жалобное «Ты куда?»! Конечно нет! Он… гитару дедову там забыл! Мишка добрался до квартиры, мельком окинул пустые белые стены прояснившимся взглядом. Кухонный гарнитур в подарок от Лизки на новоселье, высоченный и глубокий, но пустой шкаф, стол, пара стульев да кровать в красных простынях — единственное яркое пятно. Всё из «Икеи», ох, как же Мишка по ней скучает… Дёшево и сердито. Без Владика квартирка казалась пустой и бездушной, будто и не Мишкина она вовсе. Ни купленных сдуру безделиц, ни подаренных по случаю какого-нибудь праздника картин от друзей, не было тут ни цветов в горшках или хотя бы дурацких фигурок на одной-единственной полке над кроватью. Там только презервативы и смазка. Единственное живое пятно — их с Владиком фотографии на холодильнике, да и тех поубавилось. — Самые интересные забрал, — фыркнул Мишка, сообразив наконец, чего же ему не хватало в прошлый раз. Залепив плешь в неровном строе парой плоских магнитиков из ближайшей пиццерии, он горько вздохнул. — Странный ты, Владик, вон даже фотографии забрал, а всё чего-то написываешь… В ванной призывно запищала стиралка, он схватил брошенную в прихожей сумку, затолкал в неё ком влажных вещей и ноутбук. С намерением не возвращаться сюда как минимум до поправки бабы Лиды благоразумно перекрыл воду, отрубил электричество и даже газ. Окинув прощальным взглядом двуспальную кровать с удобнейшим матрасом, он чуть погрустил, вспомнил боль в спине после первой ночи в деревне и вынырнул за дверь.