Рубашка в ромашку и Сашка

Мишка вернулся за полночь, загодя приметил: свет в соседском доме не горит, — сбавил газ и покатился вниз по пригорку к своему забору. Схватил сумку, тихонько вынырнул из салона, проскользнул за калитку на крыльцо и шмыгнул на кухню — утром он так торопился сбежать, что не удосужился даже дверь запереть. — Дорога-а-ая, я дома, встречай добытчика, — посмеялся Мишка, шагнув за порог, бросил сумку у стола. — Что у нас сегодня на ужин? Надеюсь, ты приготовила домашнюю пиццу! Под ногами заскрипела нанесённая с улицы пыль, заветренный хлеб окончательно усох, превратившись в убийственный кирпич. Не убавляла уныния и муха, настырно жужжащая в одном из углов под потолком. Окинув беспорядок мигом погрустневшим взглядом, Мишка устало упал на стул, скривился от боли в пояснице и продолжил: — Ах да, я ведь никому не нужный кусок говна, — комично всплеснул руками он, глянул на томатный сок: пачка подозрительно вздулась и тихонько выпускала из-под крышки красные пузырьки. — И как я мог забыть… В противовес словам всю дорогу ему кто только не названивал: и баба Лида, Лизка, мама, и даже Владик! Последний его особенно раздражал, не понимал Мишка его прыти. И чем дольше не понимал, тем сильнее параноил: а что, если это всё не его рук дело? Что, если зря он, Мишка, так на него взвился, а бедный Владик сидит сейчас на лавке во дворе его дома в недоумении? Мёрзнет наверняка… Он вздохнул, так и не отыскав другого виновника, выудил телефон из кармана и принялся читать сообщения. Отец с Лизкой в один голос, как под копирку, требовали от него немедленного покаяния перед матерью. Мишка хмыкнул: — Тебе бы самому этим заняться, а не меня учить, — презрительно покривился не столько от однобокости отца, сколько от давней обиды. Он, конечно, и мечтать не смел, что Андрей Сергеевич его каким-то чудом примет с распростёртыми объятиями после того, как до родителей дошёл слух о его ориентации. Мишка вообще, как только её осознал ещё в школе, сам от него открестился. Понимал, рано или поздно, по его воле или против неё, правда им откроется, и если не оба, то отец уж точно от него отвернётся. Да, Мишка был к этому готов, но когда случился их первый скандал, обида всё же взяла своё и назад не отдавала. — И ради этого я всю жизнь впахивал? — грузно опершись на кухонный подоконник, спросил отец. — Чтобы ты мне вот так отплатил? А растерянный Мишка только и мог сидеть тихонько, сдерживая дрожь в руках, пялиться в протёртый линолеум, молча сносить его тяжёлый взгляд. Сидел он и рассуждал: а как бы оно сложилось, расскажи он им сам? А если бы тем злосчастным вечером он с Юркой не разругался и не поплёлся бы в клуб? Если бы знал, что местный бармен окажется каким-то братом свата через третье колено и пять рукопожатий? Если бы потерпел он с приставаниями к какому-то мужику, чьего лица теперь он и вспомнить не смог? Если бы… Сначала, конечно, Мишка отбрыкивался как мог, но так уж сложилось: Андрея Сергеевича с его семейством знала если уж не каждая собака подзаборная, то через одну так точно. А уж его подающего надежды сыночка, какого не ленились восхвалять на всех застольях едва ли не с пелёнок за каждый чих… Его не знал только ленивый. И с какой же сластью, брызжа слюной и ядом, в Мишку вцепились! Одна только Лизка нерадивого братца пыталась оправдать, но чем выше пьедестал, тем гнилее помидоры. Удивительно, но в узком семейном кругу на четырёх человек гром и молнии метал вовсе не отец, а мама. Она вопила в истерике, швырялась посудой, проклинала и отца, и Мишку, и себя. И весь мир. Сколько бы он ни готовился, сколько бы ни представлял этот момент, а ударило это всё равно слишком больно. Больно не от слов даже, он их сейчас и не вспомнит. Нет, от потухшего взгляда. Вот отец смотрел на него и видел его — да, балбеса, да, неидеального и порой, чего уж греха таить, совсем паршивого, но его, Мишку. А в следующий миг — пустота. Больно от глухого «кап» — мама в бешенстве своём с мясом выломала ноготь и не заметила даже. Кровь пропитала полотенце в её руках и забрызгала стол, отца, Мишку. Весь вечер его мутило от этого запаха — от смеси вчерашнего борща, кипящего на плите, и капли крови, угодившей точно ему под нос. — Как ты мог вообще до этого докатиться? — рвала глотку мама, хлеща его полотенцем. — Куда ты смотрел, Андрей? Где твоё «мужика воспитаю»? Воспитал? Доволен? — вопила она, то и дело скатываясь в охрипшие слёзы истерики. Случилось это довольно поздно, по врачам и психотерапевтам его таскать не стали. Не стали, потому что позориться не хотели, — догадывался Мишка. Прокурорский сын — гей! Что о нём люди-то подумают? А тем более сейчас… Мишка вдруг весело хохотнул — даже блюстителям закона прививку от этой «заразы» на госслужбе не выдают. Мишка бы не отказался, вместо подарка на Новый год. От бабы Лиды была только пара пропущенных, вот у неё такая прививка всё же нашлась. Называлась она «старость». Никто не хотел быть тем самым подлецом, который расскажет ей неприятную правду про любимого внука. Все боялись: та не выдержит удара и отправится к мужу первым же рейсом в рай. Баба Лида была единственным человеком, имеющим полное право сверлить ему мозг вопросами о женитьбе, спиногрызах и прочих сомнительных прелестях нормальной ячейки общества. Но вот так новость! Ни разу в жизни она об этом даже не заикнулась. — С такими-то неблагодарными детишками… — хмыкнул Мишка, шумно вздохнул, хлопнул себя по коленям, схватил сумку и поплёлся к заднему крыльцу, продолжая: — С такими детишками и враги не нужны. Кое-как развесив выстиранное бельё на старой и ветхой верёвке, Мишка прошёлся по издыхающему саду: дорожки поросли высоченной травой. Та чуть примялась от визитов соседских кур, но всё же торчала степным ковылём. В самом дальнем заболоченном углу, с покосившимся гниющим заборчиком, и вовсе поселилась стайка лягушек. А когда-то ведь тут стояли качели-скамейка, с толстенными ножками, крашенными лимонного цвета краской и кованым козырьком, за который цеплялись пахучие кусты роз и шиповника. В детстве здесь было прохладнее всего: по забору плёлся виноград, перекидывался на деревья и уползал в болотистые поля. Он ещё чуть побродил в потёмках, пока не наступил на что-то противно хрустнувшее и захлюпавшее. Фантазия мигом обрисовала здоровенную улитку. Мишка в отвращении отпрянул, принялся обтирать испачканный конверс об траву, схватился за телефон, включил фонарик и выдохнул — яйцо. Порыскав немного по кустам в надежде отыскать ещё парочку на завтрак, он так ничего и не нашёл, поплёлся с пустыми руками на крыльцо. Мишка устало расселся в кресле-качалке, прошипел от боли, когда та неровным плетением впилась в особенно болезненную ранку на пояснице. Подумал даже: а не положить ли какую-нибудь подушку с дивана, но всё же плюнул на это дело. Не такой уж он и старый, потерпит! Вдохнул полной грудью свежего, мягкого, пропахшего цветочным нектаром и стиральным порошком воздуха, медленно выдохнул — и вот уже спонтанная поездка в родные пенаты осталась где-то в прошлой жизни. А единственное напоминание — колыхающиеся вещи на слабом ветру. Совсем как в детстве, — подумал Мишка с улыбкой. Он медленно раскурил сигарету и всерьёз задумался о том, чтобы взаправду стать хорошим внуком. Начать, конечно, следовало ещё в Питере, заехать к бабе Лиде в больницу, например. Проверить, купила ли ей Лизка фруктов по его принудительной просьбе… Мишка грустно хохотнул — вечно у него всё постфактум и исключительно через жопу. Где-то сбоку зашелестела то ли листва, то ли сухая трава — ёж, наверное, подумал он, тихонько толкаясь пяткой в пол, раскачивался. В соседском дворе сонно квохтали куры, под собственной крышей, на чердаке, пищали летучие мыши, а ветер мягко шелестел ореховой листвой. Хорошо, улыбнулся он. — Миш?.. — прозвучало совершенно ласково, жалобно и с явным хмелем в голосе. Саша охрип не то спросонья, не то в подпитии. Мишка от неожиданности вздрогнул, дёрнулся с кресла, окончательно сорвал какую-то хлипенькую корку на пояснице и замер. Сначала намок пояс, потом потекло прямиком в задницу, щекотно так и противно: вроде и скользко, а всё равно слипается… Мишка цыкнул, глянул через забор: в соседских окнах полный мрак, на огороде тоже пусто. Поломав глаза с пару минут, разрываясь между скорейшим образом бежать мыться от крови или остаться и поглядеть, а не почудилось ли ему, Мишка только ещё раз затянулся до рези в лёгких. — Я тут, — подал голос Саша, робко выныривая из-за крыльца. И как этот поганец не стесняется к нему во двор без приглашения захаживать? — подумал он и почему-то улыбнулся. Может, и не против был Мишка таких визитов, а может, сонный и встревоженный Саша его забавлял. Может, будоражил его этот надрывный голосок, похлеще всех стонов, восторженных криков и мольб. А может, всё разом. Опираясь на белёные перила, Саша поднимался к нему с повинно опущенной головой. — И чего ты тут? — сдерживая улыбку, спросил он. Как же жаль было Мишке, что он свет на крыльце не включил, кругом темень, только в спину бьёт тусклый свет кухонной лампочки, а Сашка — просто бледное пятно на фоне двора. Интересно, он всё ещё в тех шортах? Мишка закусил губу и подался вперёд. — Ты из-за меня уехал, да? — так и не дойдя до последней ступени, до той грани, где Мишке удалось бы хоть немного его разглядеть, Саша развернулся и уселся пониже, трясущейся рукой выстукивая себе сигаретину. У Мишки с ходу нашлась сотня причин для отъезда, в списке, конечно, был и он, но признаваться в этом или врать сейчас Саше не хотелось. Ему почему-то нравилось это мгновение: робкое, таинственное и пьянящее, почти как первый поцелуй, страшно было его разрушить. — А что, соскучился? — наконец ответил он, тихонько раскачивая скрипучее кресло. Саша поднялся, покачнулся, что-то уронил с глухим стуком — в темноте не разобрать, — наклонился, поднял и, сделав шаг на тусклый свет, глянул на него жалобно. И правда, — мысленно усмехнулся Мишка, чиркнув по нему мимолётным взглядом, — всё те же шорты. — Стыдно, — прохрипел Саша, выронив из губ незажжённую сигаретину, шагнул ещё ближе, и только сейчас Мишка заметил: в руках тот держал бутылёк с зелёнкой и моток бинтов. В груди от этого так потеплело, что он не сумел удержать удивлённого полустона. — Жаль, что я тебя так толкнул, вот и пришёл… — Толкнул или оттолкнул? — перебил его Мишка, уточняя. Говорить о своём фиаско ему совсем не хотелось, но вопрос вырвался сам собой. Он, конечно, надеялся услышать, что Саше вообще разом за всё жаль и тот прямо сейчас прыгнет ему в постель, но зря… — Толкнул, — фыркнул он, усевшись на стул рядом. — За то, что оттолкнул, не жаль, — Мишка ясно слышал, как в его голосе из-под хлипкой корочки вины проклёвывается обида и злость. Но это не увлекло и крупицы его внимания. — Ты дурак и заслужил. Всё внимание Мишка уделял поджарым загорелым ногам в непростительно коротких шортах. Стоило Саше сесть, как те облепили бёдра и пах. Белая майка чуть сползла набок, обнажая торчащий сосок, — он едва не прокусил себе губу, чтобы собраться с мыслями. Выращенный в интеллигентной, да что уж там, аж в прокурорской семье Мишка свято верил: жертва изнасилования, как бы она ни была одета, не виновата. Но этот Сашка… Мишка сдавил большими пальцами виски, насильно отворачивая лицо. Этот Саша непринуждённо и играючи, а главное, сам того не замечая, расшатывал все устои и моральные ориентиры одним только своим видом! — Иди домой, — на удивление самому себе спокойно выдохнул Мишка, поднявшись с кресла. Кровь хлюпнула в трусах, ему жуть как не терпелось поскорее скрыться ото всех на свете людей. Захотелось тихонько всхлипывать в уголке корыта, за невесть какие заслуги прозванного ванной, оплакивать дважды побитое эго и спину. Стоило вернуться сюда, как Мишке разом захотелось всего и сразу. И жить, и дышать. Не думать о прошлом, наивно верить в будущее. И Сашу… Его хотелось особенно сильно, даже пугающе. А тот и с места не сдвинулся, плечи его задеревенели, острыми крыльями взлетели к шее. Голова опустилась так низко, что не поймёшь: она сейчас свалится или Саша уже уснул. Мишка нехотя, последними силами сдерживая желание затащить его в дом и поиметь на столе, повторил: — Иди домой, может, я дурак и заслужил, но не хочу, чтобы ты толкал или отталкивал меня снова, — говорил он медленно и вкрадчиво, борясь с желанием запустить руку в короткие чёрные волосы, узнать, колючие они или мягкие. — Зато страсть как хочется тебя расцеловать, — улыбнулся он лукаво и чуть измученно. — Да пошёл ты! — воскликнул Саша, подорвался со стула и, вёртким ужом проскальзывая мимо, ринулся к ступеням. — Не надо… — повторил он уже спокойнее, сообразив, что расцеловывать его не собирались. — Они всё узнают, затравят тебя. И тогда ты уедешь… — А ты чего не уехал до сих пор? — этот вопрос, пожалуй, волновал Мишку даже побольше, чем мысли о длинных ногах, коротких шортах и торчащих от холода сосках. — Куда? — грустно усмехнулся Саша, впервые за вечер подняв на него глаза. Он чуть помолчал, словно и правда ждал, что Мишка подскажет ему страну, город, улицу и номер дома, в который он мог бы сбежать, а потом покачал головой и продолжил: — У меня тут дом, и работа, и дочка… Не мотаться же мне с ней по съёмным квартирам. Жизнь только-только устаканилась, а тут ты… — вроде бы обвинение, но Мишка слышал, а может, просто фантазировал себе, какую-то щемящую мягкость. — Да и с бабой Лидой нехорошо получится. Она тут одна, стыдно как-то. Когда Алинка ещё маленькой была, она мне столько помогала, а теперь что? Нельзя же её просто бросить… Мишка тяжело вздохнул: даже чужому человеку было до неё больше дела, чем родной семье. Он ничего не ответил, понимающе кивнул и, посчитав, что на этом их разговор пора заканчивать, шагнул к двери. — Давай я… — замялся Саша, хватая его за локоть. — Я же пришёл, ну, — он помахал бутыльком с зелёнкой, Мишка скривился, не то от воспоминаний, как эта дрянь в детстве щипала ободранные колени, не то от текущей уже по бедру струйке крови. А может, дело было в том, как грело это случайное прикосновение… Да не как обычно бывало — томно, жарко, с давлением в паху, а где-то за грудиной. — Иди домой, иначе я тебя расцелую прямо сейчас, — с усмешкой пригрозил он. — Мне всё ещё очень этого хочется, даже больше, чем раньше. — Почему? — прохрипел Саша, и он заметил в тёмно-карих, заволоченных не то вожделением, не то хмелем глазах искреннее удивление и непонимание. Он повернулся к Саше всем телом, впервые они были настолько близко, впервые его не колотили в панике. Мишка и впрямь задумался: а почему? Чем этот мужик с крестьянским загаром, перегаром, дочерью, глубокими морщинками на лбу и гипертрофированной заботой о чужих бабушках его так увлекает? Может, этой самой искренностью? Правда ведь! Так думать было приятнее, чем осознать, что Саша ничем не отличается от вереницы студентов, случайных мужиков из бара по пятницам, которые появлялись в его постели всякий раз, когда Мишке нужно было срочно почесать задетое эго. А может, не нужно искать никаких причин? Может, достаточно и того, что он просто хочет? — Сейчас точно никто не увидит, — заулыбался Мишка, наклонился к его уху и прошептал: — И кусты тут все свои, они никому не расскажут. Руки сами тянулись потрогать, он провёл пальцами по тонкой коже на запястье, нащупал удивительно размеренный пульс и огорчился. Казалось, Саша не терзался той же мыслью или хотя бы толикой огня, натурально полыхающего за Мишкиной грудиной. Не желая уступать и отступать, он робко выводил круги на грубых шероховатых ладонях. Мишка почти дотянулся, коснулся обветренных губ и даже почувствовал горячий, пропитанный спиртом и никотином выдох на своих губах, но Саша снова заупрямился. Толкнул его в грудину, попал точно в солнечное сплетение. Мишка ойкнул от резанувшей боли, отшатнулся и тут уже не выдержал: — Да сколько можно? — рычащим шёпотом резанул он, оскалив зубы. — Почему нельзя просто сказать «нет»? Не на-а-адо, они узна-а-ают, — небрежно и насмешливо тянул он, глядя на звереющего Сашу. А у того желание что-то там ему обмазать в качестве извинений зелёнкой мигом улетучилось, вернулась эта кислая, вечно недовольная и разочарованная исключительно в нём одном мина. — Да пусть узнают, мне плевать! — гордо и опрометчиво заявил он. — Мне — нет! Ты нахуевертишь, а мне полжизни расхлёбывать! — рявкнул Саша и торопливо сбежал по лестнице. — Это ты хотел услышать? Ну так вот тебе «нет»! Нет, и пошёл ты в жопу, рубашка в ромашку! — послышалось из темноты вместе с недовольным топотом и шелестом травы. — О, обязательно, — раздражённо стиснув зубы, усмехнулся Мишка. — Раз уж ты приглашаешь, обязательно схожу. Саша грохнул калиткой с такой дурью, что псина с другого конца улицы принялась остервенело лаять. Он прошёлся к своему крыльцу, замялся на тусклом свету уличного фонаря, метнул в Мишку испепеляющий взгляд и тихо скрылся во тьме кухни. — Вот и думай: терпила ты деревенская или стоик, — прохрипел Мишка, тяжело осев в кресле. Он долго пытался остудить голову, отделить желаемое от действительного, пялясь в пронзительную синеву ночного неба. Послушав полуночные серенады сверчков, в надежде, видимо, что те ему подскажут какую-нибудь дельную мысль, Мишка сорвал с верёвки ещё влажные трусы и поплёлся в ванную. Его одолевал и голод, и желание поскорее закончить этот сумасбродный день, чтобы начать день новый, снова встретиться с Сашей, получить от него пару словесных оплеух… Мишка забрался под душ, теперь снова тёплый, слепо уставился в стену перед носом и решил: подход надо либо менять, либо убираться восвояси и не травить душу ни себе, ни Саше. За дверью заунывно запиликал телефон, в желудке заурчало, болезненно заныло, и на душе вдруг стало так гадко. От всего разом! От разговора с мамой, от безразличия отца, от назойливости… Кто бы там ни названивал ему посреди ночи! От себя было особенно гадко. Сообразив, что ещё немного и провалится в тотальную депрессию, Мишка встрепенулся, очухался, наскоро обмыл неплохо так окровавленные ноги, вылез из ванны и босоногий пошлёпал в спальню. Бинтоваться вслепую ему больше не хотелось, он подошёл к дедовскому шкафу, распахнул тот, зеркала не нашёл, потом к другому, уже бабы Лиды: здоровенный, на резных ножках, весь в вензелях и с латунными ручками. Тут уж зеркало, конечно, было: старое, сильно пятнистое, с чёрными проплешинами и облупившимся серебрением по краям. Мишка усмехнулся, разглядывая тощую задницу и сутулую спину, а там — бледная кожа в мелких веснушках вся изодрана от плеч до бёдер, синяки, мелкие полосы царапин и стёсанная до мяса поясница. — Да кому ты вообще сдался, — фыркнул он, не в силах смотреть, как тело его заметно постарело и вызывало даже в самовлюблённой Мишкиной душонке только брезгливое сочувствие. — Пенсия. Он кое-как обмазался вонючей этой пакостью, мельком глянул на упаковку «Мазь Вишневского», покривившись и решив никогда такую у себя в аптечке не иметь, а затем наскоро обмотался бинтом, помыл руки и завалился спать.