Рубашка в ромашку и Сашка

Утром Мишка, не вылезая из постели, схватился за телефон. Несмотря на выматывающий день и голод, стоило ему забраться под одеяло, желанный сон так и не пришёл. Всю ночь он пялился в облупившийся потолок с жёлтым пятном прямо у него над головой и думал. Думал о многом — и впервые думал всерьёз. Конечно, он переживал об одинокой старости, и с каждым годом всё сильнее. А здесь и сейчас переживания накатывали с невообразимой силой, выдавливая из Мишки последнюю мальчишескую браваду. Конечно, ему бы хотелось увидеть, как отцовские глаза зажглись бы вновь, глядя на него, на Мишку. Хотелось увидеть свои фотографии на родительском холодильнике и погулять на их юбилее. Конечно. Но он слишком… Мишка по всем параметрам был «слишком»: горд, стар, привык и напуган. Он не мог вообразить себе даже просто жизни с женщиной под одной крышей. От мыслей о том, чтобы лечь с ней в постель, к горлу подступала удушающая тошнота. Даже ради родительского одобрения, которого он, чего греха таить, всё ещё страшно жаждал, это было слишком. Думал он и о Владике, и о предательстве, но так и не отыскал удобоваримый ответ. Незадолго до университетского скандала Мишка поссорился с ним — чем не повод отомстить? «Жалоба от некоего студента» — всё, что ему поведал декан. Что, если Владик даже не знает об этом? Что, если он обвинил не того? Да, о Мишке и раньше пускали слухи, мол, видели его в интересных местах, но раньше с этим было проще. Ленивая отмашка и честный ответ: «Да, был, там вкусно, и вам советую попробовать», и всё. Кто ж его заподозрит? Он ведь рыжий клоун! Случайно забрёл не туда и остался. Мишка выбрал из списка пропущенных звонков один номер и приложил телефон к уху. Не торопясь поднялся, натянул дедовы шорты, сунул ноги в протёртые тапки и зашаркал на кухню. — Мишутка, это ты? — хрипловатый женский голосок донёсся из динамика. — Да, ба… — Мишутка! — перебила его баба Лида, мигом повеселев. — Здравствуй-здравствуй, родной, мне тут птичка-невеличка напела, что ты решился за домиком присмотреть! Вот балбес, а мне и словом не обмолвился! Как ты там? Мишка заулыбался, водрузил на плиту чайник, кое-как одной рукой включил конфорку и, прочистив горло, затараторил: — Всё замечательно, ба, я тут каждый день достаю по платью из твоего шкафа и щеголяю по деревне в потёмках, как по Бродвею, думал, всех твоих соседей со свету сживу… А они знаешь что? Штабелями лежат у калитки, в любви клянутся, самых жирных своих гусей и кур мне таскают. А вчера-а-а, — Мишка взял театральную паузу и вздохнул. — Ты не поверишь, ба, вчера один корову привёл! — Врёшь, паскудник! — заливисто расхохоталась баба Лида. — У нас там отродясь ни у кого коров не было. Мишка вынырнул на крыльцо, поёжился от утренней стыни, сощурился от рябящих лучей солнца и вернулся к плите. Думая, чем бы позавтракать, сунулся в холодильник, пошуршал пакетами, погремел баночками, но ничего нового не отыскал. — Вот и я так подумал! Украл, наверное, совсем безумный… — пробубнил он, выуживая из морозилки вскрытую пачку наггетсов. — Короче, теперь у тебя корова в бане живёт. Я её Лизкой назвал, похожи, чтоб ты знала, как две капли воды. Отцу показывал, так он разницы и не заметил. Может, уже скажем ей, что она приёмная? Ну, не корове, конечно, а Лизке… — Ладно уж, совсем ты разбаловался, скажи лучше, надолго ты в гостях у меня да без меня? — посерьёзнела она, и Мишка чутко уловил в её голосе грусть. Он и не помнил, когда баба Лида грустила в последний раз, на похоронах деда, быть может, но его там видеть не хотели, так что наверняка Мишка не знал. Он ненадолго замер со сковородой в руке, вдохнул побольше воздуха, как перед прыжком в бездну, и, с лязгом умостив её рядом с кипящим чайником, признался: — Насовсем, ба, — поставил кружку на стол, дрожащей рукой засыпал пару ложек кофе, сахара и залил всё это кипятком. Больше никаких глупостей, бравады и пустых обещаний. — Так что ты там поправляйся, пока я тут с голоду не умер. Ну а что? Вместе заживём, ты в саду порядок наведёшь, а я, оглянуться не успеешь, всю твою пенсию пропью. А дальше как по маслу: новых деревьев насажаем, дедов «Юпитер» починим и будем с тобой по деревне разъезжать и кур гонять. Баба Лида затихла, явно о чём-то раздумывая, а может, выжидая подвоха, но он молчал. Мишка всё решил: раз уж не уготовано ему другой, нормальной жизни, так пусть хотя бы эта, ненормальная, кому-то пользу принесёт. — Ну, раз уж ты настаиваешь, Мишутка, — прерывисто выдохнула она помехами в трубку, — то хорошо, поправлюсь, — с лёгкой улыбкой в голосе шепнула баба Лида и тут же нараспев запричитала: — А ты не ленись там, пока меня нет! Пойди вон к соседу, с дочкой его, с Алиночкой, помоги, по учёбе! Только скажи ему, что от меня, а то он, Сашенька, паренёк добрый, но чужаков не любит. Да-да, так и скажи: «От бабы Лиды с поручением». Если заупрямится, то мне звони! Всё, Мишутка, давай, мне пора уже, — прохрипела она как-то совсем измученно. — Хорошо, ба, так и сделаю, — улыбнулся он, убрал телефон с облегчённым выдохом, подхватил со стола пачку сигарет, шагнул на улицу, забыв про наггетсы. Так и потекли его деньки: пить кофе на заднем крыльце, изредка и без особого энтузиазма бренчать на гитаре, да и то лишь для Алинки. Последняя оказалась далеко не глупой: то ли Саша сильно преуменьшил свои интеллектуальные способности, то ли ещё чего, он думать об этом устал. В конце концов в Мишку закралось подозрение: он теперь навроде бабы Лиды, просто за ней присматривал. Но и тут нашлись несостыковки, которые Мишку бесили до жути. Вот, например, на обед, когда подходило время ему идти учить уму-разуму Алинку, Саша прилетал впопыхах, так, что пыль на улице столбом стояла. А если день выдавался уж очень жарким и Мишка приходил только под вечер, он бросал все свои дела в огороде и сидел где-то неподалёку. То в спальне с открытой дверью Саша настырно делал вид, что читает, то на крыльце по третьему разу перекладывал картошку из одного ведра в другое… После их ссоры Мишка первое время думал: а не пытается ли Саша так выманить его на разговор? Вышел он на крыльцо однажды, оставив Алинку решать примеры, постоял, покурил, покрутился вокруг Саши, но тот окатил его таким грандиозным безразличием, что мигом стало тошно. Ходил по огороду, колол дрова, кур считал, ел вишню с ветки, косточками обнаглевших воробьёв отстреливал, траву на грядках дёргал… «Ты ещё в носу поковыряйся и сопли об меня вытри, чтобы я точно понял, как же тебе насрать на моё присутствие…» — раздражённо думал Мишка, возвращаясь к уроку на кухне. А стоило ему порог переступить, как державшийся на почтенном от него расстоянии Саша тут же находил себе дело в доме. То пыль протрёт, которой не было, то возьмётся греметь ящиком с инструментами… В один из дней он даже уселся с Алинкой за стол и настырно пыхтел, бубнил и ворчал: «Ну что это?», «Да куда ты…», «Неправильно же считаешь!» Мишка этому, конечно, не обрадовался, но чужие методы воспитания ругать не собирался. Зато Алинке это ой как не понравилось! Нахмурилась она, покраснела, глянула на него так, что и дураку бы стало ясно: сейчас разревётся. Да не просто обиженно, а прямо-таки скандально! — Иди на работу, пап! — хлопнув ладошкой по столу, буркнула она, а когда Саша только притих и побеждённо отсел, мол: «Ну всё, всё, не лезу», почти рявкнула: — Ты мне мешаешь! С той поры Саша к ней лезть перестал, но и на предложение деньги добывать никак не отреагировал. Неделя пролетела быстро, наедине они оставались всего-то на пару секунд, по пути от калитки до кухни: он — на урок, Саша — на обед. Однажды Мишка пришёл чуть раньше, а может, это Саша опоздал, но… Влетел он в дом таким смертоносным ураганом, что Алинка аж в кресло вжалась. Резанул он по Мишке убийственным взглядом, глянул на разложенные тетради, ручки и фломастеры, понял, что урок срывает, и пошёл в комнату есть. «Да что с тобой не так?» — пыхтя от злости, думал Мишка всякий раз, как стоило ему подойти к Алинке чуть ближе или, упаси боже, наклониться через плечо и посмотреть, чего она там в тетрадке малюет. Саша в тот же миг подрывался на кухню то воды попить, то в холодильник заглянуть, а то и вовсе просто стоял у раковины и пялился на него нечитаемым взглядом. Саша будто напрашивался на то, чтобы он распсиховался и заявил: «Ну вас, деревенщин, в монастырь, сами уму-разуму учитесь!» А Мишка так бы и сделал! В первый же день! Если бы не поручение бабы Лиды и будь у него занятия поинтереснее… Ох и извёлся Мишка их себе выдумывать! Он и траву в саду покосил — ладони в мясо стёр об эту косу дурацкую, и во дворе кое-какой порядок навёл, даже баню растопил и удивился: живая ещё и вполне себе жаркая. Хотел даже забор, через который соседские куры и гуси к нему захаживали, заколотить, но молотка у него не было, да и пока с травой разбирался, нашёл под спиленной вишней пару гнёзд с яйцами. Пожарив как-то на завтрак гусиное, решил: ладно, гуляйте. К началу второй недели Мишка приноровился Сашу совсем не провоцировать: загодя расписывал в тетрадке примеры и прописи, отдавал их Алинке и сидел на лавке под крыльцом, отбивался от откровенно его невзлюбившего Антона. Ему как-то сказали, как этого рыжего придурка звать, но Мишка для себя всё решил уже в первую их встречу. Едва содранная кожа на лодыжках чуть заросла, как этот оголтелый подрал его по самые колени! Так и сидел он с договорённостью: если уж Алинке что-то непонятно, то она позовёт его сама. Но случалось это крайне редко, и то потому, что Алинке явно надоедало уроками заниматься и тянуло её поболтать. Тогда Мишка вручал ей книжку бумажную, себе брал электронную, в телефоне, и снова уходил на лавку. Так и читали они вместе по ролям, ей нравилось, а Мишка собой гордился: вот тебе и литература, и первичные навыки ораторского искусства. Орать ей приходилось часто — Мишка с завидной регулярностью отвлекался то на бесноватого Антона, то на её папашу, вздумавшего дрова колоть в одних шортах. Чистая пытка! Мишка скучал, лениво пялился на Сашу, отмахивался от котёнка. Жара стояла такая, что даже гиперактивные куры с раскрытыми клювами разложили крылья по земле и не шевелились. На гусей и смотреть было страшно: на стайку из шести штук приходилась одна пластиковая располовиненная бочка. Вот они и передрались за то, чтобы в ней поплавать. Весь двор от перьев побелел. А Саша… снова в своих коротких шортах. За спиной послышался топот, Алинка протиснула тетрадку через балясины и помахала у него перед лицом. — Сделала! — гордо воскликнула она и, как только он взял, затребовала, протягивая руку: — Давай конфету! Так они договорились ещё в первый день, с благословения Саши, разумеется. Сладости вместо оценок. Алинка знатно обрадовалась, когда сообразила, что получит лакомство, даже если не будет делать ни-че-го. Но Мишка её тут же осадил: сухой, чёрствый и старый пряник — если не делать ни-че-го! Горсть сушёных яблок — за «тяп-ляп», одна сливовая пастилка за половину правильных ответов, три кислющих мармеладных червяка за пару допущенных ошибок и «коровка» вместо пятёрки. И было у Мишки одно условие: «оценку» во что бы то ни стало придётся съесть. — Сейчас как плюну, — предупредил Мишка, когда её рука врезалась ему едва ли не в нос. Он нехотя оторвался от округлой Сашиной задницы и пробежал взглядом по числам, цифрам, делениям и умножениям, хмыкнул: половину решила на калькуляторе. — Неси черновик. Та покорно вздохнула, поплелась на кухню, нехотя стянула со стола толстую тетрадку на пружинах и принесла ему с предупреждением: — Я в уме считаю! Мишка хохотнул, пролистывая разрисованные, исчерченные, заляпанные шоколадом и ободранные страницы нежно-розового цвета в поисках сегодняшних примеров. Не любила Алинка математику. Зато любила слово «жопа»: оно тут и строчными, и заглавными, и печатными, и крохотными буковками неразрывной цепочкой, и на всю страницу, с, собственно, жопой вместо «о». Художница… Он и не заметил, как Саша подсел рядом, взялся за чистовик, не забыв презрительно фыркнуть на размалёванную тетрадку у него в руках. Так Саше не нравился Алинкин черновик, что Мишке приходилось с собой его забирать — иначе плавать ему в болоте за забором. Он, видно, тоже заметил, что дочурка мухлюет, нахмурился и начал бурчать под нос. Та, почуяв неладное, испарилась, как ветер в поле, а он наконец очнулся, глянул на Сашу, а у того всё на лице написано — сейчас он ей устроит. — Алинка, — сурово и громогласно, совсем как в первую их встречу, позвал он. Мишка только и успел ему рот заткнуть буквально — прижал руку к губам и, прикладывая палец к своим, покачал головой, но было поздно. Та пугливо на цыпочках подобралась сверху, глянула на него виновато из-за пузатой балясины в синей облупившейся краске и робко спросила: — Что? — Ничего, — тут же отозвался Мишка, вырывая у него из рук тетрадку, вернул ей не глядя вместе с одной «коровкой», выуженной из кармана. — Саша хотел тебя похвалить. Да, Саша? — и глянул на него так, что тот мигом сдался. — Молодец, — недовольно буркнул он, рывком скидывая с себя Мишкину руку. А стоило Алинке с победоносным рыком, полным счастья и чавканья, скрыться, как он зашипел: — Она вытворяет, а ты её покрываешь! — Списывать тоже уметь надо, — покачал головой Мишка, сунулся в карман, выставив ногу вперёд, порыскал там, выудил ссохшийся пряник и, ухватив Сашу за руку, кинул его в ладонь. — Держи, папаша, тебе сегодня кол, — а следом сунул ему под нос черновик Алинки. Там, конечно, помимо ненавистных Саше жоп нашлось много интересного: вклеенная таблица умножения, интересные словечки, выписанные из книжек, все заданные ей примеры с готовыми ответами и то, от чего даже Мишка обомлел. Алинка догадалась: если шесть, умноженная на семь, даёт сорок два, то сорок два, делённая на шесть, — это семь, а если поделить его на семь, то получится шесть. Ровные рукописные столбики и строчки в разноцветных рамках заняли аж три страницы! Жоп тут, конечно, было намного больше, но её стараний это не умалило. Саша недоверчиво покосился на пряник, липнущий к пальцам, нахмурился, поджал губы. Впервые глянул на Мишку не как обычно случалось: недоверчиво, ревниво или безразлично, а совсем как раньше, с упрёком. Бог его знает, чего хотел Саша: то ли пробить этим пряником ему голову, то ли швырнуть курам на десерт. Мишка торопливо постучал пальцем по раскрытой тетради, возвращая его внимание к сути разговора. А там, на странице, исчерченной косыми обведёнными линиями, точно под приготовленными на сегодня примерами, вырисовывались ответы. Мишка сколько голову себе ни ломал, так и не сообразил хитрости её системы. Понял только, что решала Алинка их сама и правильно. Не все, конечно, только пару столбиков, а потом, видать, делалось ей скучно. Заметил это он в первый же день. Алинка девочкой была далеко не глупой, но страшно ленивой. — Ей не нужно решать всё самостоятельно, — тихо и вкрадчиво объяснил он, незаметно для Саши подсаживаясь чуть ближе, коснулся его плечом. — Главное, чтобы логика была ей понятна. — Ты ей подсказал? — недоверчиво сощурился Саша, силясь разобрать непонятные чёрточки, точки, столбики и круги. Сам, видно, тоже ни черта не понял и ещё пуще скривился. — Да если бы… — картинно вздохнул Мишка и улыбнулся. — Если бы я в её возрасте до этого додумался, был бы сейчас… Он осёкся, глуповато нахмурил брови, поднялся с лавки и недоверчиво оглядел крыльцо. Никого. Уставился на ничего не понимающего Сашу и, не отводя от него глаз, медленно взобрался по ступеням, заглянул на кухню. Никого. — Алинка? — позвал он охрипло, вытянул шею, силясь что-то разглядеть за дверью её комнаты. Та поворчала в отцовской манере, поскрипела половицами, мельком выглянула из-за стены, в ожидании, видимо, что сейчас её снова заставят переписывать, перечитывать, повторять и разучивать, жалобно скуксилась. Но Мишку волновало совсем не это. До Мишки только сейчас начало долетать меленькими крупицами воспоминаний: Алинка сидит за столом и болтает ногами, Алинка поднимается на кресле и тянется к почтовому ящику… — Ну чего ещё? — так и не разгадав замешательства Мишки, буркнула она. — Ты же обещал: решу — и можно отдыхать… — Ты ходишь? — едва ли не писком поинтересовался он и злобно зыркнул на подошедшего со спины Сашу. — Ты знал?.. — уточнил и только после этого сообразил, какую глупость сморозил. Алинка хохотнула, выставила ногу из-за стены, постучала пяткой по полу и, разглядев, как сконфуженная физиономия Мишки плавно превращается в обиженную, нырнула назад в комнату. — А то, что коляска в два раза её больше, тебя совсем не смутило, да? — фыркнул Саша и, точно повторяя его жест, стряхнул Мишке в ладонь погрызенный пряник. — Тебе сегодня тоже кол, за несообразительность. Это Анечки… — начал было он и тут же смолк, поджимая губы. Мишка ошарашенно уставился на липнущий к руке пряник, помял, растёр между пальцев, зачем-то сунул в карман и нахмурился. За грудиной ворочалось что-то страшное и пакостное, склизкое и очень холодное. Он не понимал, что задело его сильнее: «Анечка», собственная невнимательность, хитрожопая Алинка или… — Если она ходит, то чего ты её на рыбалку не взял? — выпалил он, резанув по Саше злобным взглядом. Ведь если бы он взял, то Мишка бы к нему и не полез! И не было бы… много чего не было бы. Противного этого чувства, например! Ссоры с мамой, встречи с отцом, волнений бабы Лиды, мыслей о Владике, не было бы второй попытки поцеловать Сашу и окончательного «нет», которое Мишка слышать совсем не хотел. Опешивший и почему-то злобно скривившийся Саша только сильнее его взбесил. Бросив вместо «До завтра» весьма обидное: «Семейство хитрожопое», Мишка сбежал по ступеням, пронёсся по дорожке, бахнул калиткой и скрылся в доме. Не любил Мишка, когда его вокруг пальца обводят или дураком выставляют. Он, что называется: «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад!» Тихонько выглядывая в окна, он ещё потыкался по комнатам, проверяя, точно ли соседи сообразили, как сильно его задели, но убедился лишь в том, что как минимум Саше до него дела не было. Едва Мишка ушёл, как он сел в машину и уехал. Время текло к вечеру, а жара и не думала утихомириться. Мишка порывался добраться до речки, но осилил только поход до душа. Так он и шастал от спальни с наглухо занавешенными окнами до душа, пока солнце не свалилось за горизонт. Мишка извёлся от скуки настолько, что принялся рассматривать вакансии. Ему-то казалось: желающих работать за копейки найдётся немного, а значит, предложений должно быть уйма, а уж тем более где-то за городом… Как же страшно он ошибался! В относительной близости их было всего две. Обе предлагали двадцать три тысячи деревянных за должность учителя литературы. Историки нынче не в чести.