Рубашка в ромашку и Сашка

Заслышав стук в дверь, он вздрогнул, отложил ноутбук на облезлый кофейный столик и, перевалившись через подлокотник дивана, выглянул в окно кухни. Мишка и не заметил, как день потемнел густым ежевичным киселём — не видно ни зги. Сытая и довольная улыбка устроилась на губах — никто, кроме Саши, к нему не захаживал, даже фельдшер ни разу после случая с банкой не заглянула. Обиделась, недолго думая, решил Мишка и распахнул дверь. На крыльце и впрямь был он — Саша, ещё более загорелый, до невозможности серьёзный и… слишком одетый! В совершенно дурацкой полосатой рубахе с укороченными и широкими рукавами, точно у деда из шкафа стащил, растянутых на коленях дешёвых джинсах и кроссовках. «Ты бы ещё паранджу напялил, изверг!» — раздосадованно подумал Мишка, провожая его в зал со сползающей с лица улыбкой. Саша устало плюхнулся на диван, от предложения выпить кофе отмахнулся, уставился в протёртый линолеум и, неустанно дёргая ногой, заговорил: — Что скажешь? — он излучал такую нервозность, будто пришел на ковёр к директору выслушивать обвинения за проступки своего чада, а не к нему, к простому Мишке-соседу. — Вы — семейка засранцев? — неуверенно отозвался он, не вспомнив ни единого повода, по которому Саша спрашивал бы его мнения. Обведя его долгим потерянным взглядом, Саша встрепенулся, улыбнулся, показав едва заметные ямочки на щеках и морщинки в уголках глаз. Мишке только и оставалось вздыхать, любоваться и трепетно беречь эти редкие проблески тепла и мягкости. Он неловко помялся на пороге зала, поскрипел гуляющими половицами, ощущая себя гостем в собственном доме. Вороватым взглядом пробежался по шкафам, сервантам и кофейному столику, по креслам, стоящим слишком далеко от дивана, и всё же присел к Саше поближе, на подлокотник. — Я не об этом, — покачал головой тот и вновь уставился в пол. — Сможет Алинка в третий класс перейти? — Конечно, сможет, — легко согласился Мишка. — Даже в четвёртый смогла бы, но… Он замялся — чёртов подлокотник впивался в задницу, одетый как на деревенскую дискотеку девяностых Саша бесил. К нему теперь захаживают только по делу, и, конечно, нечему было удивляться после его-то выходок, но… Разочарование вздулось пульсирующей веной на виске. Всё разом его теперь раздражало! И сверчок под окнами, и свист лёгкого ветра в оконных рамах, и даже Алинка… — Но? — нетерпеливо напомнил Саша, задёргав ногой так, что старые половицы зашлись дрожью, а хрусталь бабы Лиды в серванте тихонько задребезжал. — Но зачем? — лениво пожал он плечами, всеми силами заталкивая злость и обиду поглубже. Помолчал немного и признался: — Ничему новому я её не научил, вот прям совсем. Алинка сообразительная и любопытная, а наша система образования… — Мишка поджал губы и признал то, что все десять лет в должности преподавателя замечал, ругал, плевался, но старательно от себя отгонял: — Штампует Герасимов без Му-му — это если помягче. Зачем отправлять её в школу, если ты сам справляешься прекрасно? Саша со скрипом пружин откинулся на спинку, обвёл его задумчивым взглядом из-под ресниц, то ли припоминая небезызвестный сюжет, то ли соображая, стоит ли вообще доверять мужику в трусах и футболке с Наруто. Хмыкнул, устало прикрыл глаза и на выдохе заговорил: — Ещё пару лет так оно и будет, а потом… Не справлюсь я потом, — он замолк, раздражённо нахмурился, вновь застучал пяткой по полу. — У меня всего-то девять классов образования, и не держать же её тут вечно. Ей нужно общаться со сверстниками, навыки там развивать всякие, коммуникативные, социальные… Связи строить, подруг заводить, другие примеры видеть, — тараторил он, задыхаясь без воздуха. — Во что она вырастет? В меня? Нет уж. — Ну-у-у… — делано задумавшись, потянул Мишка, потёр подбородок, приценился, картинно что-то взвесил и выдал: — Лучше ты, чем послушная кукла, — расплываясь в самой страдальческой гримасе, будто указал на меньшее из двух самых ужасных зол, заключил он. Мишка надеялся вызвать хотя бы тень той улыбки, но Саша только сильнее хмурился, глубже проваливаясь в мысли. Он это замечал — последние дни тот ходил сам не свой. По правде, конечно, Мишка и не знал, какой он «свой», но от Саши веяло усталостью, а сегодня она была особенно сильной. — Ей надо в школу, — бормотал Саша, голос его совсем поник и скатился в хрип. — Тогда у меня время появится, работу получше найду или вторую… Да хоть даже подработку! Может, ипотеку смогу взять и переехать отсюда. Я ведь пытался дом продать, только никому он не всрался. Да и куда я бабу Лиду брошу? Что ж я, тварь совсем… Саша замолк, сцепил пальцы в замок, схватился за голову, торопливо и нервозно ту расчесал, встряхнулся и глянул на Мишку чуть более осмысленно. — Нужна ей школа, понимаешь? И мне тоже. Ну, то есть не мне, а чтобы она пошла… Я… — Саша замолк, мечущимся взглядом резанул по Мишкиному лицу, нахмурился, кивнул какой-то мысли и поднялся. — Спасибо, в общем. Надо думать… Да, надо что-то придумывать. Едва тот задницу оторвал с явным намерением уйти, как Мишка подскочил, обогнул диван, надавил на плечи, понуждая сесть. Встал за спинкой, дальше, чем хотелось бы, но ближе, чем он позволял за последнюю неделю, потрепал Сашу по волосам и улыбнулся — всё-таки мягкие. Мишка нежно провёл пальцами по напряжённой и чуть вспотевшей шее, надавил на выступающие позвонки между лопаток, а Саша словно рухнул. — Я уже сказал тебе — нет, — хрипло промямлил Саша, выгибаясь из-под его рук. — Отвали ты от меня со своей пидорской хуйнёй. — «Пидорская хуйня», Александр, — заговорил он выученным лекторским тоном, каким обычно втемяшивал правду-матку в умы студентов, — если бы я тебя лицом в стол упёр и поимел без смазки, а это — массаж. — Тогда с массажем отвали, — недовольно проворчал Саша, чуть покраснев. Мишка, конечно, отваливать не собирался, тихонько разминал затёкшую шею, то спускаясь на спину, то поднимаясь к затылку. Умом он понимал, что Саше нужно чуть больше сна, хотя лучше недельку в санатории, а не массаж на грани флирта, но отпускать его совсем не хотелось. Одеревенелые плечи рывками поползли вниз, побелевшие пальцы, стиснутые в кулаки, разжимались. Мишка улыбнулся, мягко ухватил его за подбородок и откинул голову себе на живот, погладил косточки выпирающих ключиц, незаметно опускался ниже по рукам, забирался пальцами под короткие рукава, выдавливая из натянутых мышц все тревоги. — Почему ты не пускаешь Алинку на улицу поиграть? — задумчиво спросил Мишка, вновь поднимаясь к шее и на пробу забираясь под воротник. — Тут ведь тоже есть дети, чем они тебе не социальные связи? Саша чиркнул по нему недоверчивым взглядом, попытался было вывернуться, но Мишка снова его осадил, забрался пальцами в волосы, легонько надавливая на виски, прошёлся по коже ногтями. Он ясно видел: Саша сопротивлялся по инерции, но пульс под пальцами бился всё сильнее, на загорелых щеках выступал едва заметный румянец. Руки сползли на плечи, и вот он уже сам ластился, подставляя то один бок, то второй, а то и вовсе вился ужом, когда Мишка нарочно пропускал местечко, требующее особого внимания. — Лучше я буду плохим отцом, который не выпускает её из дома, чем отцом, которого она возненавидит из-за таких… детей, — нехотя выплёвывая по слову, отозвался Саша. — О, ты всё о слухах, — догадался Мишка, сползая пальцами к груди, упёрся локтями в диванную спинку и наклонился пониже. — А мне расскажешь? — улыбнулся он лукаво. — Не делай вид, будто ничего ещё не узнал, — брезгливо фыркнул Саша, устало смахивая с себя его руки. — Кое-что узнал, — без тени смущения согласился Мишка, полсекунды подумал и, перемахнув ногами через диван, двинул Сашу ближе к краю, втиснулся позади, счесав спину о колкий плед. — Но верить всему, что говорят, было бы глупо. — И поэтому ты, мудрый Михаил, не поверил свято пьющей троице и не пристаёшь ко мне сейчас? — устало откинув голову ему на плечо, язвительно заметил Саша, беззаботно растрачивая выдержку под нежными руками. Мишка тут же обомлел, подтянул его поближе, перехватив поперёк груди, и, напрочь позабыв все сказанные «нет» на пару со стеснением, нагло расстёгивал пуговицы на рубашке. Проведя носом по щеке, Мишка робко и воровато коснулся губами его виска. Поцелуи поползли ниже, по кромке густых и всё же чуть колких волос к уху, задержались на мочке. Одним осторожным, до мелочей выверенным выдохом Мишка пустил по его шее волну мурашек и прошептал: — Я не пристаю, — лениво выводя круги по напрягшемуся животу, разминая подвздошные косточки и с восторгом нащупывая точёные мышцы, он совершенно точно приставал, — просто делаю массаж. — Ртом? — хрипло уточнил Саша, мягко дёрнув пронырливые Мишкины пальцы из-под резинки трусов. От лёгкого аромата хвойных духов, мыла и порошка, замешанных с потом и запахом Саши, кружилась голова. Тёплая кожа под пальцами обжигала кипятком, Мишка уже не разбирал, чего он там лепечет, и собственных слов не понимал. Он кое-как вывернулся, навис над Сашей, впился пальцами в подбородок, развернул к себе и застыл. Блёклые искорки нарастающей решимости сверкали в Сашиных глазах, а он никак не мог отделаться от улыбки и мысли, что вот этот суровый мужик с ружьём в личном пользовании сейчас выглядит как школьник перед первым поцелуем. — Губами, — заторможенно поправил Мишка, понял, что зря, и тут же уточнил: — Но если попросишь, могу и ртом, — самодовольно ухмыльнулся он. — Впрочем, можешь даже не… Слова застряли в горле комом ваты: Саша выгнулся навстречу и мазнул губами по кромке губ его, Мишкиных, прерывисто выдохнул, подался вперёд и замер. Мишка не ответил, встрепенулся, заметался взглядом по Сашиному лицу, даже ущипнуть себя хотел. Не снится ли? Он открыл было рот, но так ничего и не выдал, только хлебнул мигом раскалившегося воздуха. Что-то в этих блескучих вечным недовольством и опаской глазах переменилось. И, как показалось Мишке, далеко не в лучшую сторону. Саша словно уверился в том, что давно подозревал. Быть может, в том, что с ним сыграли злую шутку, и всё это лишь затянувшаяся издёвка. А Мишка только и мог неотрывно пялиться, забыв и дышать, и увещевать его в обратном. Стоило Саше дёрнуться с дивана, как застоявшаяся в мозгу кровь мигом отлила от головы и упала тяжёлым грузом в паху. Мишка тихонько простонал, оплёл его рукой за талию, вжал в себя до жуткой тесноты и уложил подбородок на плечо. Мягко повернув к себе лицо, Мишка накрыл губы поцелуем, таким робким и перепуганным, что от самого себя делалось смешно и тошно. Поза была совершенно неудобной, взмокшая от волнения шея мигом затекла, а Сашины губы, сжатые в сплошную напряжённую морщину, скорее напоминали камень. — Давай просто полежим, Миш, — хрипло выдал он, выворачиваясь из объятий. Мишка выдохнул заваренную на языке горечь очередного упущенного момента, но кивнул, завалился на бок, утягивая за собой Сашу. Кое-как улёгшись на узком и явно коротковатом диване вдвоём, Мишка стыдливо ткнулся ему в шею. После такого фиаско приставать всерьёз он больше не собирался. Никогда и ни к кому! «Чемодан, вокзал, нахуй!» — грохотала кровь в ушах до оглушительного писка. И только паника девственника перед голой проституткой чуть утихла, как Мишка сообразил: грохотало не в голове, а в Сашиной грудине. — Почему ты сюда вообще приехал? — хриплым и чуть дрожащим голосом спросил Саша. — На кой ляд? Спросил как-то неловко, глухо и почти шепча в рыжую макушку. На «не твоего ума дело» напороться боится? — с кривой ухмылкой предположил Мишка, но ответил, не задумываясь: — Баба Лида просила за домиком присмотреть, до её поправки… — Не «зачем», — поправил его Саша с до того острой сталью в голосе, что он едва не содрогнулся, — а «почему». Как деда Серёжу схоронили, она едва ли не трижды в год то с давлением, то с сердцем, то из-за суставов в больницу ложится. И чего-то я ни разу не видел, чтобы кто-то из ваших решил за домом присматривать. Ясно ощутив себя на допросе, где не хватало только слепящей лампы прямо в рожу и парочки ударов дубиной по хребту, Мишка нахмурился. Как же он умудрился ничегошеньки об этом не знать? Кое-как приподнявшись на локтях, он заглянул в тёмные усталые глаза и, к величайшему удивлению, не отыскал там ни крупинки осуждения. Казалось, Сашу интересовал только ответ, а не оправдания нерадивого внука. Мишка выдохнул и решил: скрывать ему, в общем-то, нечего. Да, вспоминать, конечно, не хотелось. Чего греха таить, он всеми силами старался о работе не думать, но понимал: рано или поздно придётся. Придётся переварить и признать, что страшно облажался. Улёгшись ему на грудь, Мишка принялся выписывать щекочущими касаниями круги по животу, ещё разок коротко вздохнул и, собирая по кусочкам всё узнанное и додуманное, отозвался: — В тот же день, как я сюда приехал, меня вежливо попросили с работы… — Замявшись сам не зная отчего, он зарылся лицом в Сашину грудь и прошептал едва слышно: — Кто-то… Хотя почему «кто-то», ясно же… В общем, студент написал донос о том, что я, цитата: «попрал все моральные устои и воспользовался положением для удовлетворения своих сексуальных желаний, предлагая взамен высшие баллы». — Трахал учеников за пятёрки, — хохотнул Саша и тут же получил болезненный щипок за сосок. — Ну а что? Думаешь, если говорить мудрёными словами, то на деле всё не так дерьмово? — Не учеников, а студентов, — звеня чистейшей обидой в голосе, поправил он. — И всего одного, и не за пятёрки, а по взаимному согласию. — По взаимному согла-а-асию, — заливисто рассмеялся Саша, и тут уж он не выдержал. Дразнить его вздумали! Мишка пихнул его с дивана с такой силой, что Саша отлетел метра эдак на полтора, грохнулся плечом об кофейный столик и ещё чуть прокатился по полу. Ржать, зараза, конечно, не перестал, только выдал, чуть отдышавшись: — За взаимное согласие доносы не пишут, — гоготал он, разминая ушибленную руку. Мишка вскочил на ноги, зыркнул на залитого румянцем Сашу и скривился уже от натуральной злости. Истину говорят: бойтесь своих желаний. Вот перед ним уже не просто какая-то там улыбка, а самый настоящий, развесёлый Саша, а ему, так хотевшему на это глянуть, делалось до боли грустно. Мишка хлопнул себя по карманам и, выудив пачку сигарет, фыркнул, не сдержав за зубами заметно так поднакопившихся претензий: — Да ты сама наивность, — шипел он, шагая к заднему крыльцу. — Конечно! Не пишут! Учителей не сгоняют на митинги в поддержку власти угрозами увольнения! Историю на ходу не переписывают! И тюрьмы не ломятся от политзаключённых, а те, от кого им следовало бы ломиться, не ходят сейчас по улицам, от героического передоза задирая свои протокольные морды к небу! Для верности хлобыстнув дверью так, что старое кухонное окно пошло трещиной, Мишка слетел по ступенькам и сел в густой тени под разлапистым орехом. В ушах грохотало не то злостью, не то разочарованием. И чёрт его знает, на что он злился и в ком разочарован. В себе? В стране? В этом твердолобом Саше? В том, что его не погладили по головке и не посочувствовали? Дрожащими руками Мишка кое-как приладил танцующий огонёк зажигалки к сигаретине, поглубже затянулся до острой рези в лёгких и на медленном выдохе признался: в последнем. Всё остальное давно стало фоном и белым шумом. Слепо заглядывая за гребень покосившейся крыши, Мишка от досады врезался затылком в дерево и тут же скривился от боли. — Ты ещё политические дебаты тут устрой! — шёпотом прикрикнул он. — Господи, ну какой же ты придурок… Саша показался на крыльце, когда сигарета, прогорев до фильтра, обожгла пальцы, а Мишка успел успокоиться и даже устыдиться. Как-то так повелось: говорить о таком не принято, хотя крамольной мыслью он точно знал — страшно. Он неторопливо прошёлся по скошенной траве, выудил из кармана пачку жутко вонючей и дешёвой «Примы», почиркал огнивом, затянулся и выдохнул. Повинно усевшись рядом, Саша ковырялся в траве, не поднимая на него глаз. «Лучше бы ругался», — горько усмехнувшись, подумал Мишка. — Что дальше собрался делать? — прочистив горло, спросил он охрипло. — Да бес его знает, сдам квартиру и тут заживу на дивиденды от арендаторов, — хмыкнул Мишка, совсем уж поостыв, подсел к нему ближе, поднырнул под тяжеловесную жилистую руку и ткнулся замёрзшим носом в шею. — Ты не уедешь? — встрепенулся Саша, выкручивая шею в попытке заглянуть ему в лицо. Мишка решительно мотнул головой, зарылся поглубже под ворот рубашки и, почуяв в волосах его пальцы, совсем растаял. В груди так сладко потеплело, что Мишка едва не уснул прямо так: задницей во влажной траве и носом, уткнувшимся во взволнованно бьющуюся жилку на Сашиной шее. Всё вокруг стало до смешного незначительным и глупым вздором: горести, обиды и злость, клятый Владик, муравьи, ползающие по ногам, женатик-Юрка и даже мама с её неутомимым желанием наставить его на путь истинный. А стоило Саше разориться на тёплый и долгий, чуть царапающий поцелуй в висок, он совсем обомлел. И обнаглел, конечно же: тут же потянулся к сигаретине, выдавил тлеющий табак в траву и уселся Саше на колени. Ухватив его за подбородок, Мишка заискивающе улыбнулся, заглянул в задумчивое лицо с потемневшим взглядом и нагло выдал: — Ну, за такое мне полагается как минимум минет, но с тебя попрошу только поцелуй. Только побыстрее, пока кусты не смотрят… Всерьёз он ни первого, ни второго, конечно, не ждал. Чего греха таить, так уж повелось: Мишке проще сморозить какую-нибудь глупость, подразумевающую, что он больше не злится и вновь в хорошем расположении духа, чем прямо об этом сказать. Саша в ответ только нахмурился, недовольно фыркнул и, к величайшему удивлению Мишки, поцеловал. Не украдкой и без урывков, а долго и томительно сладко. Рот Мишки открылся моментально, встречая юркий и жадный язык. Жар и влага чужого дыхания пьянила до одури. Поцелуи делались всё настойчивее, Саша льнул к нему всем телом, дрожащими от волнения руками всё гладил и гладил ему то щёки, то шею, то сползал к плечам и тянул к себе. И так у Мишки от этого полыхало и в груди, и в паху, что казалось, даже жухлая и сырая трава, исколовшая ему все колени, выгорела в пепел. Благоразумие требовало остановиться и поостыть, сообразить — ещё немного и спугнёшь, но явственно наливающийся член Саши под задницей будоражил только чистую и озверелую похоть. Не разрывая головокружительного и терпкого поцелуя, Саша сцепил руки у него за спиной и, как показалось Мишке, даже простонал. Но, к его безмерному сожалению, дальше тот зайти не решился: только робко поглаживал его вдоль позвоночника, случайно цеплялся за полы широкой футболки и тут же её одёргивал. — Пойдём спать, — предложил Мишка, отрываясь от него с такой неохотой, что хотелось взвыть. Спать он, конечно, не собирался, только перетрогать, облапать и разгладить всё, до чего позволит добраться Сашина строгая рука. А Саша, этот беспросветный сухарь, только коротко кивнул. Пошарил осоловелым взглядом по траве, отыскал свою раздавленную сигаретину и, выцепив её из клока травы, поднялся, роняя Мишку с колен, точно забытую книгу. А потом и вовсе бодро зашагал к крыльцу, как к себе домой, сверкая краснющими ушами. — Козлятина противная, — хмыкнул Мишка и подорваться следом не торопился. Вдохнул поглубже, зажмурился, поднимаясь на ватных ногах, представлял… Чего он только не представлял: и голых бабулек, и утопленного Антона, потом спешно от последнего отмахивался — не такое уж и плохое зрелище. Остудило его только осознание — ещё одна ошибка, и недельная забастовка Саши может затянуться навсегда. Тут же по телу пронеслась ледяная дрожь и страх. Страх больше никогда не оказаться так же близко, не одуреть от его робких поцелуев и не услышать тихих стонов в губы. Натягивая футболку на бёдра, Мишка не торопясь вернулся в дом с лёгкой контузией. Когда это ему было так страшно? Да и чего он, в сущности, боялся? Остаться одиноким или остаться без него?