Рубашка в ромашку и Сашка

Поспать ему не удалось. Слишком уж увлекли Мишку фантазии, кружащие неразрывной вереницей, а он всё никак не мог выбрать. О том, например, как утром он проводит Сашу до машины и как радостно тот удивится, бросится ему в объятия на прощание и, конечно же, отдастся ему прямо на капоте или на заднем сиденье. Или сначала на капоте, а потом на заднем сиденье… Впрочем, время плавно и незаметно перетекало к утру, Саша тихо сопел под боком, ни о чём не подозревая. А фантазии делались всё безобиднее: просто пожелает доброго утра, а Саша, быть может, расщедрится на поцелуй. Мишка хохотнул: ну, это точно вряд ли. Саша, улица и поцелуй — вещи совершенно несовместимые, это он усвоил хорошо. Так, ворочаясь с одного бока на другой, то хихикая, как придурочный, то вздыхая о несправедливости и горькости своей судьбинушки, Мишка не заметил, как уснул. И проспал, конечно же. Да не просто проспал, а всё на свете пропустил: урок с Алинкой, уход и возвращение Саши на обед и даже то, как один из них заявился к нему на кухню и оставил пару кусочков пирога. Проснулся он от гадкой курицы! Эта пигалица недалёкого ума, не отыскав выхода, разоралась посреди спальни. Мишка мигом подорвался с постели в холодном поту и ужасе. Гоняясь за ней по дому, полусонный, он протаранил сервант с хрусталём — на полках непоправимо хрупнуло. Кое-как изловив незваную гостью, Мишка не успел и шага за порог сделать, как почуял невыносимую жару с улицы. Впрочем, его это ни капельки не разжалобило, и она полетела за забор едва ли не пинком. А там гуси оккупировали Алинкин надувной бассейн и снова передрались так, что, казалось, досталось даже паре петухов. По крайней мере, среди белоснежных и серых перьев виднелись коричневые и рыжие. Мишка, припомнив о том, что в морозильнике у него припасён фруктовый лёд, быстро нырнул на кухню. И пока тот таял, тёк по рукам и склеивал пальцы, Мишка решил: к чёрту уроки, нужно хватать ускользающее лето за хвост. В трещащем от жара воздухе чувствовалось: оно доживает последние деньки. Выдернув с отведённой под свои вещи полки в дедовом шкафу самые приличные боксёры, он напялил лёгкую рубашку, шорты и, глянув на конверсы, обулся в тапки. На речке наверняка будет целая толпа народу, и на это он ещё, может быть, плюнул бы, но вот купаться, как обычно, голышом при детях… Увольте! С тем и выскочил за калитку, да не успел и пары шагов сделать, как заслышал: — А куда это ты? — лукаво щуря реденькие реснички, Алинка показалась из окна. Надеясь, видимо, что он отправился в магазин и ей, как всегда, перепадёт чего-нибудь сладкого и желательно холодного в обход отцовского контроля, который в жару ей предлагал пить компот из холодильника. — А я такие вещи тем, кто не здоровается, не рассказываю, — гордо заявил Мишка. Признаться честно, он и оглянуться не успел, когда «вы» и «дядя Миша» превратились в фамильярное «ты», без «здрасте» и «до свидания». Не то чтобы он возражал, но вот получать нагоняй от её непомерно строгого папаши совсем не хотелось. — Здра-а-асте, — потянула она, точно крестьянка перед барином, раскланялась даже, едва не врезавшись лбом в подоконник. — А куда это ты? — Купаться, — хохотнул Мишка, сообразив, что «ну вот прям ничему новому он её не научил» было сильным преуменьшением. — И мне хочется купаться, — грустно вздохнула Алинка, переигрывая чистейшее отчаяние, упала на подоконник. — Я вчера папу упрашивала, а он только: «Вон тебе бассейн»… А бассейн вон не мне, а этим гусям противным… Прикидывая перспективу взять её с собой, Мишка тут же открестился. Это же надо и полотенца брать, и еду какую-то, да и не поплаваешь спокойно… Впрочем, сказать об этом ей он не решился и выдал: — Да я бы с удовольствием тебя взял с собой… — натянув на морду лица самую понимающую мину, вздохнул он. — Но вот папаша твой с меня шкуру спустит. — А я его спрошу! — тут же заявила Алинка и, не дав ему придумать оправдания получше, улизнула в глубь дома. Он ещё чуть помялся посреди дороги, судорожно перебирая варианты отступления: сбежать, пока она не вернулась? Выгнать гусей из бассейна? Сказать, что никуда он не пойдёт из солидарности, а потом незаметно ускользнуть? Впрочем, Мишка так и остался стоять, уверенный в том, что уж Саша, этот вечно плохой коп, её точно не отпустит, так что можно не изгаляться и не портить себе карму. Так он и стоял, покорно выжидая под окнами очевидного ответа, примерял грустнющую мину и, репетируя слова поддержки, подпинывал гравий в соседский забор. Разговор, видимо, затянулся, потому Мишка успел погонять бабочек с хризантем, побегать от вылезших из ниоткуда ос, пару раз потерять тапок и едва не выбить стекло в соседском доме пролетевшим слишком высоко над забором камешком. Разок ненароком угодил одному из местных пьянчуг под ивой тапком прямо в морду. Но, к Мишкиному счастью, жара их так доканала, что послеполуденного сна после трёх литров пенного не оборвал даже ушибленный нос. — Разрешил! — ликующе завопила Алинка, появившись за калиткой в купальнике, с надувным кругом в виде жёлтой утки и со здоровенным полотенцем. Она вылетела на улицу, накинув то на плечи как плащ, покружила вокруг Мишки в каком-то победном танце маленьких утят и, не дождавшись, понеслась в сторону реки. Он поначалу страшно расстроился — день и так пошёл не по плану, а теперь ещё и поплавать спокойно ему не дадут, но потом… Потом в груди потеплело: Саша доверил ему самое ценное. Не желая упускать такую удачную возможность добраться до его сердечка, Мишка воспрял. — Ещё в магазин зайдём, купим что-нибудь вкусное, — хватая её за руку, воодушевлённо заявил он. — Надолго? — тут же начала канючить она. — Если долго, то я не наплаваюсь… — Кто ты такая и куда дела настоящую Алинку? — недоверчиво сощурившись, спросил Мишка. — От мороженого отказываешься? Алинка яростно закивала и потянула его через пустырь, по бурьяну, колючим кустарникам дикой ежевики и репейникам прямиком к реке. Он только и успевал поражаться её прыти — в такую жару хотелось идти тихонько, перебежками из одной тени в другую, но кто бы его спрашивал. Исцарапав себе ноги по самые… шорты, Мишка кое-как продрался сквозь небольшой лесок к спуску в местный лягушатник. На этом и прекратились все потакания детским капризам. Мишка, конечно, хотел заполучить Сашино расположение, но вот плавать среди местных холопов с длинными языками — нет. — Идём, — безапелляционно заявил он, схватив Алинку на руки ради собственной безопасности: ещё раз тащиться через её окольные пути Мишка не собирался. — Куда? — тут же заупрямилась она. И кто ему в голову вбил, что Алинка спокойная и тихая девочка? Брыкалась она похлеще, чем скоммунизженная коза! — Покажу тебе дедову пристань, — проворчал он, кое-как усадив её на плечи. Глядеть на мир с высоты куриного полёта Алинке нравилось явно больше, чем в потных удушающих объятьях. Весело набивая ему на груди синяки пятками, она принялась цепляться за ветки, хохотать и визжать, как только шаткая Мишкина твердь взаправду уходила из-под неуёмной задницы. На его счастье, деревья в большинстве своём тут были уже или слишком старые и поваленные, или очень высокие. Одного взгляда на поросший камышом плацдарм его позора хватило, чтобы и зажившую спину фантомно защипало от боли, и губы обожгло хмельным поцелуем. Продравшись сквозь высоченную поросль, он напоролся на так и оставленные удочки в кустах, садок, прицепленный к свае. Мишка спустил её с плеч, расстелил полотенце, устало грохнулся у самого края и, свесив ноги в воду, принялся надувать Алинкину утку. Шаря по кустам слепым взглядом, он отыскал даже червей-мореплавателей — слабым течением их пластиковое судёнышко прибило к ближайшим камышам. Неудачливая приманка для рыбы, конечно, уже издохла и высохла, но вот приманкой быть не перестала, но теперь для щебечущих воробьев. И, может, даже для ужей — Мишка ясно видел чёрную шкурку с жёлтым пятнышком на шее у сплюснутой головы. — Красота-а-а, — с придыханием пролепетала она, потягиваясь и пританцовывая от нетерпения. — Тут глубоко, — не разделяя её энтузиазма, Мишка суровым тоном зачитал персонально для Алинки непреложный обет до конца водных процедур: — В воду без меня не лезешь, — перечислял он, попутно раздувая слипшийся изнутри круг для плаванья, — дальше чем на расстояние вытянутой руки не отплываешь, в кусты не лезешь, и за кусты к реке мы плавать не будем, там течение сильное. Уяснила? Алинка сурово схмурила брови, встала по стойке смирно и, вскинув руку в почти идеальном пионерском салюте, кивнула. А стоило ему выдать ей злосчастную утку, как та натянула её под рёбра и, не дав ему даже рубашку скинуть, сиганула в реку. И так Мишка испугался, что рванул следом, едва ли не за шкирку поднимая её над водой. — Я тебе что сказал? Алинка лукаво улыбнулась, стёрла с лица прилипшие жёлтые прядки. Набрав в лёгкие побольше воздуха, она ухватилась за раздутые бока утки и затараторила: — В воду без меня не лезешь… — Ах ты язва! — окатив хохочущую девчушку веером капель, буркнул он. Мишка, конечно, злился, да так страшно, что мелькнула даже мысль, а не притопить ли эту стервозу. Впрочем, взяв с себя клятву не обходиться с ней поласковее на уроках, он успокоился. Да и злиться, честно говоря, на Алинку было трудно: слишком уж отцовский у неё был смех — заразительный, грохочущий и искристый. Плавали они подолгу, то и дело собачась из-за какой-нибудь мелочи: то ей страшно любопытно поглядеть, кто там крякает в многолетнем бурьяне, то она тянулась нарвать обгаженных птицами кубышек и сплести венок, а то и вовсе поглядеть, что там под ивами. А он точно знал — там под ивами целое гнездовье мерзких ужей, в которое он однажды свалился! Мишка жутко устал повторять многократные «нет» и «нельзя». Через час она и вовсе полностью обратила его в веру о том, что подзатыльники вполне себе действенный метод воспитания. Проверять их в деле он, конечно, не собирался, и то лишь потому, что боялся потом получить такой же от Саши, но руки чесались прямо до самых костей. Когда же губы Алинки безоговорочно посинели в очередной раз, они выбрались на причал, и Мишка вдруг осознал, до чего же дети выматывающие создания. Если бы сейчас его кто-нибудь спросил, он бы всем родителям по медали выдал, а тех, кто оказался поумнее и такими не обзавёлся, стерилизовал. Натурально с ума сводят! Алинка лепетала, ворковала, что-то напевала и в целом ни на мгновение не замолкала, а если такое и случалось, то у Мишки волосы дыбом становились. Не успел он уже невесть какой раз скинуть рубашку, как Алинка, опасно наклонившись, потянулась в кусты к лодке, Мишка её оттащил, решил, что вообще лучше не раздеваться — бегать за ней в трусах, если ей опять какая пакость в голову взбредёт… Он содрогнулся всем телом и не успел толком усесться, как Алинка принялась донимать кусты и махать удочками. Всего-то за пару минут она умудрилась утопить садок и едва не свалилась в дырень между досок. Всё этой неуёмной было интересно: и лягушку квакающую под пристанью изловить, и рогозом ему по голове дать так, чтобы хлопья во все стороны полетели… — Посиди ты хоть минуточку, — взмолился Мишка почти хныча. И та, о чудо, покорно села рядышком, охая, вздыхая, всей душой наслаждаясь прохладой и тихим плеском воды о сваи. — Две минуты, — недоверчиво покосившись, поправился он. — Пять! — Да хоть десять! — сговорчиво заявила она, улеглась на полотенце, сунула руки под голову, закинув ногу на ногу, глянула на него и вздохнула печально: — Надо было тебе гитару прихватить, спел бы красиво… Да, что ни говори, а сложно было на неё злиться, потому Мишка не завидовал её будущему жениху и сочувствовал Саше. Никакой она не человек, а воплощение эмоциональных качелей. Но, чего греха таить, слова Алинки ему льстили. Да и в целом он человек не злопамятный… — Я и без гитары могу, — разомлев, признался Мишка. Та, и секунды не помедлив, подскочила, уселась к нему поближе и уставилась во все свои голубые глазищи в ожидании. А Мишка вдруг замялся: спеть-то он мог, да только ни одного толкового стиха не знал. В арсенале были только бестолковые… — Доброта должна быть в мире, — тихонько пропела она, покачивая головой от одного плеча к другому, — быть должна она… — Это плохая песня, — густо покраснев, оборвал её Мишка. — Пусть, я и так много плохих знаю, — лукаво подмигнув, гордо заявила она. — Спеть тебе? Тут уж и Мишка повеселел — интересно послушать, что же за «плохие» песни знает это пусть и стервозное, неугомонное, иногда даже вредное, но всё же совершенно безобидное создание. Он подался вперёд, уселся на доски поудобнее, подпёр кулаком подбородок и кивнул. Набрав побольше воздуха, Алинка поднялась, точно готовясь декламировать Бродского на новогоднем утреннике, и запела тонким, писклявым, но удивительно громким голосочком: — Моё тело на танцполе, моё имя Макарена, секс с женским полом… Закончить ей, конечно, не дали, Мишка подорвался, заткнул рот рукой, перепуганным взглядом прошёлся по кустам и прошептал: — Тихо ты! Безумная… Кожа на шее, плечах и щеках тут же вспыхнула жгучими алыми кляксами. Он мигом понял, прочувствовал и осознал, что да, кустов вполне можно бояться. Мишка уже открыл было рот, подбирая самую суровую интонацию, но Алинка, окончательно повеселев от такой бурной реакции на её творчество, вывернулась из-под руки и продолжила: — Эй, детка, не стесняйся, делай это смело, ведь мой чле-е-ен до колена! — да так громко, что казалось — весь мир сейчас это слышал, видел и страшно лично его, Мишку, за эту песенку осуждал. Ох, каких же титанических усилий ему стоило не влепить ей смачного подзатыльника, Мишка от досады, злости и растерянности едва не прокусил себе язык. На их общее счастье, песенка была короткой, и Алинка с видом стократного победителя шоу «Голос» уселась на полотенце. Он упал напротив, устало потёр лицо и решил: к чертям этого Сашу и пути к его сердечку. Членов ему теперь до конца жизни хватит! — Который час? — деловито поинтересовалась Алинка, ловко переводя тему. Мишка, прищурившись, глянул на падающее за шапку леса солнце, вытянул руку, уложил дрожащую ладонь ребром на горизонт и отмерил — три ладони. Припомнил дедовы слова, пересчитал в уме и задумчиво буркнул: — Если закат приблизительно в девять, то уже восьмой час. Так и где ты таких песен наслушалась? — Переведя взгляд на Алинку, он едва не задохнулся от ужаса. Бледная, почти землисто-серая, перепуганная Алинка уставилась на него так жалобно и виновато, что Мишка мигом всё понял. Старческое сердце, и без того пропустившее за сегодня с пару десятков ударов, рухнуло по пищеводу и сварилось в желудочном соке. Ему бы очень хотелось обнаружить у себя за спиной какое-нибудь лох-несское чудовище, болотную кикимору или Сталина, но правда была куда страшнее. Никуда Алинка не отпрашивалась. Никто Алинку не отпускал. Или того хуже, отпрашивалась, но её не отпустили. Мишка поднялся на ватных ногах, скомандовал ей собираться, натянул на плечо резиновую утку и, схватив трясущуюся девчушку под руку, закинул её себе на шею. До дома они добирались едва ли не бегом, и то не бегом только потому, что Алинка соскальзывала по мокрой рубашке, пугалась, цеплялась ему за лицо и волосы, тормозила. Но Мишка всего этого не замечал. За грудиной растекалась необъятная и холодная дырень. Ему и хотелось узнать, уточнить, спрашивала ли она Сашу, или ушла самовольно, но было жуть как страшно. Что, если спрашивала, но её не отпустили? С ним не отпустили? С этими мыслями он прокатил Алинку до калитки и облегчённо выдохнул — разъярённый папаша, по чистой случайности явившийся домой пораньше, не ждал их у порога с вилами. Сегодня удача была на стороне Мишки. Зыркнув на Алинку самым разобиженным и гневным взглядом, он поплёлся к дому. — Дядь Миш! — жалобно окликнула она. — Вы только не рассказывайте ему, дядь Миш! Пожалуйста огромное! Он замер вполоборота, глянул на жёлтую макушку, едва-едва выглядывающую над густой шапкой разросшейся ромашки, схмурил брови. Рассказать? Да с него же первым шкуру и спустят! Мишка медленно-медленно выдохнул, кивком позвал за собой и споро шагнул за калитку. Взбежав по лестнице, он прошмыгнул на кухню к холодильнику, выудил припасённый для одного из уроков фруктовый лёд и вернулся. Алинка стояла на крыльце с самым невинно-виноватым видом на всём белом свете. Того и гляди сейчас разревётся или в ноги бросится с мольбами. Мишка устало выдохнул, сел на верхнюю ступень, открыл ей мороженое и поманил сесть рядом. Шальной мыслью ему, конечно, хотелось чуть потянуть время, отвлечь её внимание и застать Сашу прямо так: мокрыми, пропахшими речной водой и с надувной уткой. И будь что будет, но… Страшно! Жуть как страшно! Вспомнить только, как он прожигал взглядом местных пьяниц, как сурово велел ей со двора не выходить… Да у Мишки мурашки прямо по кишкам пробежались от одной мысли! — Ты знаешь, почему врать плохо? — Алинка уклончиво покачала головой, но, предчувствуя, видимо, внеочередную поучительную историю, покорно отодвинула от уже измазанного рта мороженое, понурила плечи и уставилась в протёртые старые доски. — Папа всё равно узнает. Есть у родителей такая суперспособность — всё на свете о своих детях узнавать. — Узнает, — буркнула она, накрывшись полотенцем, — только если ты ему расскажешь! Мишка тихо хохотнул, успокоительно потрепал её по голове и кивнул на фруктовый лёд. Рассказать, конечно, следовало, и он об этом крепко призадумается и, может, даже заранее речь набросает, но как-нибудь попозже… Никогда, например! — Боишься, что он тебя отругает? — поинтересовался Мишка и, получив в ответ моментальный кивок, едва не скривился. Отругает! Подумаешь! Да его за незаконный вывод Сашиного сокровища из дому как минимум солью из ружья нашпигуют по самые гланды! Он чуть помялся, отругал себя за трусость, глянул на разлапистую иву, прикидывая, хороши ли розги из её ветвей, и, может, лучше прийти к Саше с повинной и своим реквизитом… Горько выдохнув, Мишка решил: — Знаешь, как оно бывает, Алинка… — пробормотал он, глубоко задумавшись о собственной большой лжи и том, с каким скандалом она раскрылась. — Враньё — оно как паутинка, лёгкое и невесомое. Поначалу кажется — это пустяк и ничего тебе не будет, но со временем оно заплетёт тебя в кокон. Тебе придётся помнить тысячи мелочей, чтобы никто не узнал твоей лжи, но стоит всего раз просчитаться — кокон вспыхнет, и ты вместе с ним. Пуф! И нет тебя больше. Алинка, явно впечатлённая таким заявлением, уставилась на него в чистейшем ужасе, не замечая, как подтаявший фруктовый лёд стекает химозной жижей по пальцам и пачкает купальник. Губы её задрожали, голубые глазищи наполнились слезами, он и моргнуть не успел, как Алинка сначала тихо всхлипнула, а потом натурально разревелась. От неожиданности Мишка отпрянул, растерялся и торопливо залепетал: — Ладно-ладно! Вот как мы поступим: я обещаю, что ничего не расскажу, а ты пообещаешь набраться храбрости и… — Закончить он не успел, Алинка так яростно замотала головой, что слёзы, ползущие по щекам, разлетелись в стороны. — Да! — сурово заявил он, уложив ладонь ей на плечо. — А как наберёшься храбрости, тогда подойдёшь ко мне, и я Сашу подготовлю. Обещаю, он даже ругать тебя не будет, хорошо? — Хорошо, — недовольно, но покорно буркнула Алинка, понурив голову. — Но пока я не храбрая, это наш с тобой секрет! Мишка кивнул, ещё разок потрепал её по голове и заявил: — А пока ты не храбрая — спусти утку и верни её на место, брось полотенце в грязное бельё поглубже и хорошенько искупайся в бассейне, иначе твой папаша нам обоим головы скрутит. Алинка кивнула, затолкала остатки льда в рот, бросила палочку куда-то в кусты, чуть подумала, походила вокруг и, расценив, видимо, её за неопровержимую улику, прикрыла сверху травой. Довольно кивнув, она со всех ног побежала домой. Ему только и оставалось наблюдать, как та, подняв столбом пыль и разогнав кур, влетает в воду, срывает клапан на надувном круге одной рукой, второй смывает с лица жёлтые пятна, попутно отмахиваясь от взбесившихся гусей.