Рубашка в ромашку и Сашка

Мишка сидел на кухне, прихлёбывал остуженный кофе, заедал его соседским пирогом и думал. Как обычно, о многом и с размахом. О том, например, что врать или недоговаривать Саше не хотелось, но и получить от него пару хоть и заслуженных тычек — тоже. Зато страсть как мечталось надрать Алинке уши! Саша, конечно, был обманут даже побольше его, но он-то об этом не подозревал, ему-то не было так же больно, как Мишке! С чувством, будто перед носом у него захлопнулась дверь в лучшую жизнь, Мишка вгрызался зубами в черствое тесто оставленного пирога. Он, конечно, и фантазировать не смел о каком-нибудь там «долго и счастливо». Нет, за годы жизни в серой зоне нормального общества он уяснил: бывает только недолго и счастливо или долго и несчастно. У многих оно так случалось, чего греха таить, но вот Мишка особенный. У него никак иначе. Вот с Юркой у них было долго, но счастья в этом — капля в море. С Юркой он прошёл… Да чего они вдвоём только не прошли! Огонь, воду и медные трубы, да и те ещё в пятом классе. С Юркой случилась юношеская любовь: горячая, хотя скорее даже горячечная по первой поре, и тёплая до этого самого дня. Такой она останется в Мишкином сердце до самой смерти. А рядом с ней первая ревность и уничтожившие их обиды, перемирия и грандиозные ссоры, разлуки, измены и, наконец, дружба. Да, дружба! По всем параметрам странная, в чём-то даже чрезмерная, и зачастую от неё попахивало самообманом, но всё же… В его положении выбирать не приходится. Впрочем, будь оно иначе, вернись Мишка каким-то чудом в прошлое, то он бы изменил, конечно, многое, но только не эту их с Юркой… Дружбу? Теперь с Юркой поцелуи тайком, минеты по праздникам — не так уж плохо, если бы не чувство вины. Если бы не семья. Подумать только, он ведь был на крестинах каждого их ребёнка! Жена Юрки с первого дня знакомства так свято верила в их дружбу, что Мишка и сам не заметил, как с этим согласился… Самое смешное и горькое — она ставила его, Мишку, своим сыновьям в пример. Знала бы эта дура, как сильно он её ненавидел и сколько раз мечтал «попасться на горяченьком». А с Владиком было недолго, но очень счастливо, хоть голову с плеч снимай. С Владиком и бабочки в животе, и разговоры по душам. Единственная ссора — и та последняя… С ним он не приходил в пустую квартиру, не ел в одиночестве, не просиживал задницу на диване, а жил, мечтал и строил планы на будущее. Путешествовал даже! Для него, сыча городского, — достижение, надо заметить, грандиозное! С ним Мишка чуть сильнее полюбил работу, да, может, только потому, что там был Владик, но всё же… Полюбил ведь! И его каким-то чудом полюбил. Не влюбился, нет, это случалось с Мишкой на каждом шагу и даже во сне, а полюбил. Тем горше было сейчас: мечты так и остались мечтами, а планы рухнули, как карточный домик от порыва ветра. И почему же? Потому что Мишка не решился бросить работу и всю свою жизнь к ногам мечты Владика? Не захотел стремглав нестись на другой конец света, строить там семейное гнёздышко на хлипкой веточке? Потому что не был он слепым и доверчивым болваном? Весомый ли это повод лишать всего, что он добился? Мишка скривился не то с горечью, не то укушенный ненавистью. Даже недолго и очень счастливо в итоге заканчивается так больно, что лучше бы и вовсе не начиналось. Вот уж где точно бы Мишка при случае всё в зачатке обрубил! Не стоит того пара фотографий на холодильнике! — На твоё счастье, Алинка, я тоже ничуть не храбрый, я плохой человек, — решительно заявил Мишка в пустоту кухни, кое-как проглотив вставший комом в горле пирог. — Настолько плохой, что и правда ничего ему не скажу. С тем и поднялся из-за стола, уверенно зашагал в спальню. Мишка глянул в поблёкшее зеркало, повнимательнее рассмотрел щетинистую физиономию, заметил там изрядно потрёпанного жизнью мужика, готового свалиться в апатию, и презрительно фыркнул. Быстренько привёл себя в порядок, натянул улыбку до ушей и выскользнул на заднее крыльцо. Сунув сигарету в зубы, Мишка включил софиты на персональной сцене, схватился за гитару и, упав в кресло-качалку, брякнул на пробу парой струн. Втянув горького дымка до рези в лёгких, выдохнул под козырёк, глянул на затягивающееся тучами небо. По носу ударил запах дыма другого: жаркого, кострового и чуть удушливого — Саша топил баню. Он пощурился в густющую темень на горизонте и решил: настроение у него сегодня под стать — возвышенно-лирическое, с элементами тяжёлого флирта. Погода шептала: вот тебе последний жаркий вечерок, задыхайся на здоровье, а ночью грянет ливень, и твоя прохудившаяся крыша даст ещё одну течь. Метафорически или действительно — Мишка уточнять у неё не собирался. Потому с ясным намерением утащить к себе в постель Сашу, для согрева, конечно же, он глянул через забор. Тот привычно гонял сигаретину из одного уголка губ в другой и гусей с грядок, набирая свежей воды в бассейн. Непривычно только, что Алинка, до того не проявляющая интереса к огороду никакого, кроме шкурного, вилась рядышком. То ускачет она в другой конец к курятнику, чего-то там порыщет, то вернётся на крыльцо, оглядится, делано Мишку не замечая, то вернётся к Саше и нырнёт в кусты. В потёмках поди разбери, чем там занимается эта мелкая паршивка, но, судя по довольному Сашиному «угу», помогает. Он отложил гитару, сообразив, что похабными серенадами он сегодня до Саши не достучится, и снова затянулся поглубже, раскачиваясь в кресле. Неизвестный слушатель в траве под крыльцом, видимо, тоже сообразил, что концерта сегодня не будет, и засобирался. Мишка хмыкнул, тихонько поднялся — ну что там за чудище? Которую неделю его слушает и оставляет без оваций! Скрипя половицами, Мишка подобрался к оградке на крыльце, выглянул — а там сплошная темень. Пощурился он, похмурился, уже потянулся было в карман за телефоном, но таки заметил. А как заметил, так и отпрянул в ужасе — рыжее недоразумение с чистым безумием в прояснившихся глазах карабкалось прямиком на него. По отвесной деревянной стене! Сдирая убийственными коготками чешуйки старой зелёной краски! Мишке совсем не хотелось, чтобы и без того ободранные кустами ноги заимели ещё пару царапин. Он поспешно отступил и забрался на кресло, подтянув к груди на всякий случай вообще все конечности. Царапины — это в лучшем случае, одарённый отборной припиздью Антон сегодня всем своим видом угрожал оставить в нём пару лишних дырок. Едва тот вскарабкался по балясинам на оградку, дыбя шерсть и выгибая спину колесом, как из соседского двора послышался и радостный, и взволнованный, и осуждающий визг. — Чепуха! — верещала Алинка, мигом оказавшись у забора. — А ну иди сюда! Я тебя обыскалась! Пока она пересчитывала дощечки в поисках тех самых, висящих шторкой на одном гвозде, Мишка ошарашенно глянул на котёнка, который сегодня поразил его дважды. Во-первых, оказавшись не Антоном, а Антониной, имечко это ему не понравилось, и он кивнул — Чепуха. А во-вторых: Чепуха не собиралась сдирать ему шкуру с пяток, она вознамерилась вцепиться ему прямо в рожу. Благо Алинка подоспела как раз вовремя, схватила её за шкирку, чуть пожурила, пугливо глянула на Мишку, тот не менее испуганно уставился на неё. Молчаливую заминку развеял Саша, раздражённым басом приказав: — А ну вернись, — оба как по команде вздрогнули, Алинка слетела по ступеням, Мишка зачем-то схватился за гитару, а он продолжал командовать: — Бросай это блохастое недоразумение и иди в баню. Сейчас опять скажешь, жарко, дверь раскроешь и всё к хренам выстудишь! — Иду… — недовольно буркнула Алинка, прижав мигом утихомирившийся комочек рыжего бешенства к груди, пролезла через дыру в заборе и, едва ли не зашвырнув Чепуху на кухню, поскакала куда-то за кусты сирени. В глубине соседского двора скрипнула и хлопнула дверь, потом визгнули петли, и приглушённый голос Алинки доложил из небольшого оконца бани, видимо: — И ничего тут не жарко! — Попререкайся мне ещё, — недовольно фыркнул Саша, чиркнув по нему, конечно же, опять во всём виноватому, острым взглядом. — Ну и подлянку ты мне устроила… — пробурчал Мишка под нос. — Признаешься тут, как же! Он быстренько выдохнул нотки тревоги и, уверившись, что теперь они уж точно в неоспоримом одиночестве, прочистил горло, привлекая к себе внимание. Но отозвалась на это только Чепуха — прыгая по подоконнику на кухне похлеще, чем взбесившийся тигр в клетке. Он глянул на Сашу, а тот завёл излюбленную шарманку — настырно его игнорировал, создавая видимость бурной деятельности. Не удержался Мишка, закатил глаза и прикинул варианты: это у них теперь игра такая? Или где-то в Сашином доме есть подвал с его более сговорчивым братом-близнецом? Или ему сейчас заявят, что всё это было ошибкой? Впрочем, его устроил бы только первый вариант. Потому Мишка ухватил гитару уже основательно, сел поудобнее и, бренча, перебирал стихи. Сегодня нужно что-то особенное. — Во сне иль наяву я всё время представляю… — сообразив, что гитара в скором времени вполне может стать орудием его убийства, Мишка её решительно отставил. Подорвался с кресла и двинулся к забору, с каждым шагом делаясь всё громче и чётче. — Как я тебя целую, как я тебя ласкаю. — Не начинай, — буркнул Саша, тут же метнувшись перепуганным взглядом по двору, по забору и улице за ним. Пощурился, страшно нахмурился, что-то там под ивовыми ветвями высматривая. Не нашёл, судя по облегчённому выдоху, а может, не заметил. Зыркнул на Мишку растерянно и, видимо, не отыскав на наглой морде ни малейшего желания оборвать любовную серенаду, потянулся к шлангу. — Мне ухаживать некогда. Вы привлекательны. Я чертовски привлекателен. Чего зря время терять? В полночь — жду, — заявил Мишка намеренно жеманным, чуть гнусавым и басистым тоном. В последний раз затянулся сигаретой, услышал недовольное хмыканье Саши и, расценив его за отказ, продолжил уже во всю дурную голосину: — То этот нежный локоть, то загорелые колени. О, похоть, похоть, похоть! — Вот ведь мудак! — прошипел Саша, замялся на мгновение, нырнул в кусты и, выдернув шланг, демонстративно сунул в него большой палец. Мишка делано покорно вскинул руки, подобравшись к забору вплотную, уложил локти на деревянные доски. Рассматривая густо-красного, напряжённого Сашу, он заискивающе улыбнулся, поиграл бровями, потушил окурок о подошву и поманил его пальцем. Тот, к его величайшему удивлению, и впрямь подошёл. В нос тут же ударил запах дешёвого табака, свежих опилок и бензина. Мишка мазнул по нему неторопливым взглядом, закусив губу: снова эти короткие шорты и какая-то слишком уж закрытая футболка. Мишке страшно захотелось вырвать из его рук шланг и хорошенько так Сашу намочить. Сообразив, что за такой фортель ему тут же пропишут в пятак, он быстренько сменил пластинку: — Да, ну а кто нынче хорош? — хохотнул Мишка и, озарённый гениальной идеей, продолжил: — Со-о-он, светлый счастья сон мой, Александр, — тихо-тихо, почти шепча, потянул Мишка, с нескрываемым удовольствием рассматривая, как в сумерках он резво теряет всю спесь и гнев. — Сто-о-он, грешной страсти стон мой, Александр… — Хватит, — усталым выдохом перебил его Саша, поднял дрожащую струю воды из шланга. Смущается! — восторженно подумал Мишка, дёрнулся вперёд, навис над забором, желая получше рассмотреть всё до мельчайших деталей. И кто это посмел сказать, что пение — пережиток прошлого? Что давно оно вышло из любовной моды? — О-о-он сорвался с губ и покатился камнем вниз, — продолжал Мишка уже громче, улыбаясь всё шире. Дедовой гитары при нём не было — вымокнуть не страшно. — Разбилось сердце белокурой Флёр де Ли-и-ис. Святая Дева, ты не в силах мне помочь, любви запретной не дано мне превозмочь… — Ладно! — почти крикнул Саша, бросил шланг, подлетев к забору вплотную и схватив его за грудки перепачканными в грязи руками, прохрипел: — Хорошо, приду, я и так бы пришёл, заткнись ты уже! — Целуй, — безапелляционно заявил Мишка, подавшись вперёд, завис на расстоянии выдоха от Сашиных губ. Он, конечно, всерьёз этого не ждал, скорее даже наоборот, уже готовился уворачиваться от кулака, но Саша дёрнул его на себя, быстро и совершенно невинно чмокнул в щёку и… толкнул в грудь. Толкнул несильно, но Мишка от неожиданности покачнулся, запнулся и свалился на траву. То ли под спиной, то ли в спине что-то непоправимо хрустнуло, кажется, даже болело, но он и не заметил. Мишка слепо пялился сквозь ореховую листву в заволоченное тучами небо и улыбался. Саша так и замер, как показалось Мишке, удивлённый своей же выходкой, глядел на него виновато, чуть нависая над забором. — И после смерти мне не обрести поко-о-ой, я душу дьяволу продам за но-о-очь с тобой… — пропел он напоследок, закидывая руки под голову. И тут же получил струю воды прямо в рот. Захлебнулся, подавился, подорвался с места и отполз подальше, закашлявшись похлеще, чем туберкулёзник на неизлечимой стадии рака лёгких. Весь мокрый, с прилипшей к самым неожиданным местам скошенной травой, Мишка уставился на него разобиженно и хотел было даже прикрикнуть, но Саша поднял бровь с вызовом, а за ней и шланг. — Знаешь, куда себе его засунь? — осклабившись в самой тошнотворно-нежной улыбочке, проворковал Мишка. Саша хохотнул, помыл руки и, бросив его куда-то в деревья, отвернулся, опираясь на забор. «И что это, если не требование немедленно тебя обнять?» — ухмыльнулся Мишка, ловко поднялся, тихонько подкрался и продрогшими от холода руками юркнул ему под футболку. Влажные и перепачканные в траве ладони заскользили по животу и покрытым гусиной кожей бокам. Обняв его поперёк груди, Мишка ткнулся в горячую шею и зашептал: — Будем долго-долго целоваться и уснём в обнимку. Как тебе мой план? — Ты полезешь ко мне в трусы раньше, чем я порог переступлю, — недовольно хмыкнул Саша, лениво вырываясь из его объятий. «Конечно!» — согласился про себя Мишка. Но, чуть подумав, с удивлением сообразил: нет. Ему только хотелось постоять вот так, в тишине, да глядя в небо, помечтать. Он вдохнул полной грудью тяжёлого Сашиного запаха, коснулся губами тонкой кожи за ухом и признался, то ли ему, то ли самому себе: — На ваше счастье, Александр, — мягко выводя носом по шее каждое слово, Мишка на мгновение замялся, собираясь с духом, улыбнулся и выдал совершенно серьёзно: — Кажется, я… Нет, совершенно точно: я влюбился. Так что всё будет исключительно так, как вы пожелаете. Я, что называется, каблук и тряпка. Саша споро обернулся, отшатнулся, едва ли не запинаясь, и явно хотел что-то сказать, но Мишка его слушать не стал. Безуминка, заваренная на эйфории, за грудиной забарабанила с такой силой, что на щеках и шее выступил жгучий румянец. Он махнул ошарашенному Саше на прощание и неровным шагом забежал в дом. Прошёлся по комнатам оценивающим взглядом: кругом уютная темень, снаружи вот-вот и громыхнёт ливнем, но чего-то Мишкиной романтичной душонке всё же не хватало. — Мозгов, — озвучил он своё предположение и только теперь сообразил, что трясёт его совсем не от холодной воды из шланга. Как обычно отмахнувшись от умной мысли, он быстренько переоделся и взялся за уборку. Сменил противное колкое одеяло на диване на мягкое и густо пахнущее порошком, поставил чайник и принялся мести полы, сообразил, что это уже слишком. Отбросив погрызенный и сильно мятый веник в угол за дверью, он пошарился по кухонным шкафчикам на предмет чего-нибудь съестного. Ожидаемо ничего там не нашёл, покусал губы, прикинул, успеет ли добраться до магазина и не закрылся ли он… С этими мыслями Мишка собирался было выйти покурить на крыльцо, как заметил в соседнем окне Сашу. Тот крадучись шёл по кухне, опоясанный цветастым полотенцем в ромбиках, весь красный и обворожительно мокрый. Мишка поглядел на него с полсекунды, полюбовался, расплываясь в сытой улыбке, и вдруг замер, не дыша. Прежде чем Саша успел скрыться, он разглядел что-то в его руках. — Не выдумывай! — поражённо выдохнул Мишка, прильнув к окну в пустой попытке что-то там во тьме, через забор, клумбу, соседское окно и ослепительный свет рыжей лампочки разглядеть. — Просто гель для душа, мыльница, футляр от бритвы… — перечислял он задумчиво. — Да что угодно! Впрочем, подстёгнутая возбуждением фантазия чётко вырисовывала клизму. Мишка охнул, рванул на улицу, схватив ключи от машины. Воровато оглядываясь по сторонам — никого, открыл дверь, распахнул бардачок. Порылся там, судорожно выгребая на пол и сиденье содержимое: документы, пачка печенья, какие-то детальки, скрепки, изолента, обёртка от жвачки — и всё не то! — Да где, блядь? — торопливо и раздражённо просипел он, дёрнув заднюю дверь, сунулся по кармашкам, перерыл каждый угол в поисках смазки и презервативов. Они ведь точно были! Кое-как отыскав те завалившимися под водительское сиденье, Мишка стряхнул с них пыль, брезгливо оглядел салон, зачем-то вспомнил Владика. Фыркнув, он быстро рассовал по карманам всё, дёрнул с сиденья пачку влажных салфеток и побежал в дом. — Завтра же с хлоркой отмою. И пусть там всё и так было чисто, а воспоминаний хлорка бы не смыла — Мишку это не волновало. В голове грохотало похлеще, чем перед первым разом, он шарахался из одного угла в другой: выключил чайник, сбегал в ванную и взял полотенце, принюхался — не понравилось, выкинул за диван, вновь нырнул в шкаф за свежим. Стоя в двери между залом и спальней, Мишка метался потерянным взглядом от дивана до кровати: полотенце одно, тюбик смазки тоже — в каждый угол не распихаешь. Руки вдруг задрожали, за окном послышался оглушительный щелчок соседской двери, время поджимало, но Мишка так и не решился. А вдруг показалось? Резво выдохнув, он дёрнулся к кровати, кинул салфетки на подоконник, полотенце на кованое изножье, презервативы и смазку под подушку и замер, силясь унять бешеный перестук сердца. Скрип калитки, а за ней и старых ступеней этому совсем не способствовал. Мишка влетел на кухню, сунулся в холодильник — ни черта, кроме недоеденного пирога от Саши. Залез поглубже, выискал купленные невесть когда фрукты: инжир, пара перезрелых манго и гранат. — Привет, — послышался за спиной неловкий, растерянный и, как показалось Мишке, ничуть не меньше взволнованный оклик Саши. Нервы сдали в тот же миг, он вздрогнул, резко выпрямился, врезался затылком в короб холодильника, что-то сверху задребезжало, в ушах зазвенело. Мишка ойкнул и тут же сел, прижав ноги к груди, а руки к голове. И до того это было стыдно, неловко, глупо и, самое главное, больно, что ему захотелось прямо вот сейчас послать Сашу восвояси и завтра же «Чемодан, вокзал, нахуй!». «В самом деле, — думал Мишка, жмурясь и сгоняя с глаз выступившие от боли слёзы, — здоровый, образованный тридцатипятилетний лоб не смог решить простецкую задачку о том, где совершить коитус и чем накормить?! Да ты в край отупел!» — Как ты, рубашка в ромашку? — обеспокоенный Саша шатко присел рядом, приобнял его за плечи и чуть потормошил, вырывая Мишку из пучины самобичевания. — Давай посмотрю… — Да всё нормально, — будто бы небрежно усмехнулся он, так и сидя в позе эмбриона с руками на голове. Саша цыкнул, дёрнул его за плечо, растолкал напряжённые пальцы, чего-то там покопался в рыжей шевелюре, надавил, почесал, разгладил, не то подул, не то вздохнул. Мишка дёрнулся было в сторону, едва не приложился уже об угол столешницы, но замер — Саша тихонько прижал его к груди, погладил по щеке. А там, за свежей накрахмаленной рубашкой, за ещё горячей и красной кожей, в клетке рёбер грохотало так оглушительно, что Мишка невольно хохотнул. — Вот глупость, да? — он нехотя вывернулся из объятий и кое-как уселся на стул, спрятал раскрасневшееся лицо в ладонях и, усмехнувшись, продолжил: — Обоим уже под сраку лет, а ведём себя как школота на первой дискотеке… — Кому это тут под сраку лет? — аккуратно наклонив Мишкину голову, Саша закопошился пальцами в волосах, проверяя крохотную, но страшно болючую ранку. — Мне всего двадцать пять. Дыхание Мишки застыло, по изодранным ногам пробежался холодок: не то сквозняк перед наливающейся грозой, не то чистейшее дыхание из могилы. Холодок этот забрался под шорты и, скользнув под футболку, уколол прямиком в сердце. Голова то ли от мотаний Саши, то ли от ужаса закружилась спятившей каруселью, роняя шестерёнки. Он понурил плечи, дёрнулся к холодильнику, выудил фрукты и, рассыпав их по столу, кивнул сесть рядом. — На земле, где, казалось, вечной будет юность твоя, как лень… — едва ворочая языком, прохрипел Мишка. — Ах, как времечко быстротечно: раз — и ты уже старый пень.