Рубашка в ромашку и Сашка

Напряжённая тишина, которая, впрочем, была таковой только для Мишки, рассыпала плодотворную почву для самокопания. Десять лет разницы, шутка ли? Он одного-то перспективного деятеля и глубокого мечтателя о забугорной жизни с трудом отпустил, а тут второй подоспел. Да, может, чуть более приземлённый, может, волноваться и не стоило бы, но… Но он-то прекрасно знал, какой ураганный ветер свистит в голове, пока не стукнет хотя бы тридцатник! Мишка недовольно поджал губы, заметался взглядом по разбросанным фруктам. Подорвался, загремел тарелками, ящиком с ложками и вилками, выудил нож. Кое-как вспоров толстую кожицу граната, он аккуратно ссыпал ярко-красные, налитые зёрнышки в тарелку, раскромсал манго и зачем-то почистил даже инжир. Толкнув тарелку Саше под нос, он выставил локти на чуть заляпанный соком стол, подпёр подбородок и заметался взглядом по его лицу. Света не хватало, руки так и чесались схватить лампу и сунуть ему прямо под нос. Ну что за кот в мешке! На вид-то ему все тридцать! Да и Алинке уже восемь… Мишка крепко задумался, неосознанно шевеля губами, плечи напряжённо застыли, силясь удержать ворочающийся за грудиной холодок. — Вот ведь размечтался… — тихо-тихо буркнул он, цепляясь взглядом за каждую морщинку. А размечтался он не на шутку. Планов на «долго и счастливо» Мишка, конечно, не строил, но крохотная надежда хотя бы на «по-взрослому» уже всерьёз разрослась в здоровенную такую идею-фикс. Да, вот так сразу, да не обдумав, но что ему, впервой? Да и когда он вообще хоть о чём-то думал? Пустая трата сил. Мишка уже не в том возрасте, чтобы бродить, прицениваться и выбирать. Хватай и беги, кричал разменянный четвёртый десяток, по пути разберёшься! — Ерундень несусветная, — буркнул Саша, оттолкнул с непониманием сочащуюся разноцветным соком кашу, поднялся, неторопливо обошёл стол и упёрся в Мишкин лоб животом. — Вот у меня груши — закачаешься. Созреют, так и быть, дам попробовать, — хохотнул он, лениво забравшись пальцами в волосы. Мишка вскинул голову, хмуро оглядел отчего-то страшно улыбчивого Сашу и совсем разобиделся. Он тут, между прочим, оплакивает своё «по-взрослому», обещающее превратиться в «хуй пойми что»! А этому… Лишь бы потрахаться! Вон как глаза блестят! Вот и спрашивается, кто кому в трусы лезет? Одёрнув себя, Мишка заулыбался в ответ. Что ни говори, а Саше такая нетактичность простительна. Ох уж эти клятые ямочки… Он неторопливо повозился лицом по тонкой рубашке, чуть задрал краешек и потянул её пальцами вверх. В нос ударил густой запах остывающей Сашиной кожи, прогретого дерева и дешёвого мыла. Он прильнул губами к животу, спрятался под тканью, выцеловывая дорожки то вниз к кромке штанов, то вверх к широкой груди. Саша покрывался мурашками, вздрагивал с робкими и шумными выдохами и, о чудо, больше не пытался сбежать. Напротив, льнул к Мишке так отчаянно и живо, почти даже настырно, что побитая голова закружилась уже совсем другими мыслями. Впрочем, надолго только мыслями они не остались, Мишка вынырнул из-под рубашки, поднялся, схватил Сашу за талию и одним ловким разворотом придавил к столу. Оглушительный раскат грома пронёсся над крышей и растворился в полях. Кухня погрузилась во мрак, замолк грузный дребезг холодильника и Мишкиного старческого сердца. Он невольно вздрогнул, отвлёкся всего-то на секунду, выглянув в окно. Саша устало вздохнул и засобирался. Вот так и смыло грянувшим ливнем все его потуги. — Алинка наверняка проснулась, — недовольно и будто бы виновато пояснил Саша, выскакивая на крыльцо. Замерев в дверях, он торопливо похлопал себя по карманам, ругнулся, заглядывая за грохочущую завесу дождя, и спросил: — Одолжишь фонарик? — А больше тебе ничего не одолжить? — ехидно отозвался Мишка и выудил телефон, мельком глянул на экран и, увидев ещё с пару десятков сообщений от Владика, презрительно скривился. Смахнув все уведомления, протянул ему и хотел было уже спросить, но Саша опередил: — Я проверю и вернусь, минут через пять, не уснёшь, пенсионер-долгожитель? Мишка как-то невесело хохотнул, кивнул и, подхватив со стола тарелку фруктов, поплёлся к дивану заедать старость. И то ли диван был низкий, то ли он чересчур высокий, но как-то Мишка не просчитал траекторию приземления своей задницы и поймал крохотный инфаркт, пока садился. Ещё и тарелку уронил. Пока собирал с пола гранатовые зёрнышки и стряхивал с белого, только недавно выстиранного пододеяльника липкие кусочки манго — совсем загрустил. Голова закружилась от сверкнувшей за окном молнии, а выцепленные на миг очертания комнаты вдруг показались ему не уютным убранством старенького домика, а натуральным склепом. Он свалился угрюмой мордой в постеленное одеяло, выпрямил кое-как ноги и, отогнав мысли о таком вот, самом нелепом суициде — задохнуться в старых тряпках, перевернулся на бок. В голове мелькнула шалая мысль подняться и полотенце с прочей приспособой сюда приволочь, но сил хватило только на то, чтобы щелчком пальца отправить пару гранатовых зёрнышек в полёт до стены. А если почудилось? Мишка, конечно, был страшно везучий, но расплата за такую щедрость от Фортуны, как правило, ему прилетала тоже — хоть вешайся. И так он увлёкся этими мыслями, что заметил вернувшегося Сашу, только когда тот свалился на него сверху. Холодные, мокрые руки тут же забрались под футболку, и явно не страсти ради. Мстит, говнюк! Колкие, почти болезненные мурашки пробежались по телу, спина мигом промокла от дождевой воды. А стоило Мишке кое-как его растолкать и обернуться с явной претензией, как Саша впился ему в губы. Не сразу, конечно, сначала обслюнявил ему слегка нос в темноте. Но Мишку всё это не волновало. Горячее дыхание на собственной коже уже чёрт знает какой раз за вечер вскружило голову. — Минет, — отрываясь от поцелуя, выпалил он требовательным тоном. И прежде, чем Саша бы успел сжаться в привычный комок недовольных нервов, повалил его на спину и придавил собой. — Да размечтался! — заворочался Саша, отталкиваясь ногами от подлокотника, извивался ужом в пустой попытке вырваться. Мишка не слышал и слушать не собирался, чуть приподнялся, нетерпеливыми рывками стаскивая с него влажные джинсы вместе с трусами. Пыхтя и проклиная Сашины пальцы, впившиеся в кромку ткани, он сполз пониже и, не совладав с собой, укусил его за ладонь. Не сильно, нет, но наверняка больно. С раздражённым вскриком тот отдёрнул руку, задрал колени, вжал задницу в диван, всеми силами, правдами и неправдами не позволяя стянуть с себя штаны. — Да прекрати ты! — тихо рыкнул он, бросив на Сашу самый разобиженный взгляд. — Не член же я откусить предлагаю! Он покорно выдохнул, вдохнул поглубже, до рези в лёгких, с шипением выпустил сквозь зубы и пьянящее возбуждение, и клокочущую в венах злость. И всё-таки показалось, резанула по сердцу ядовитая мысль. Мишка осторожно уложил голову ему на живот, щекоча и царапая его отросшей щетиной, поднял глаза и жалобно спросил: — Ну почему ты так со мной, Саш? — от досады и раздражения в глазах и носу натурально защипало. Мишка, конечно, никогда не был особенно плаксив, да и в принципе легко держал чувства в узде, но сегодня та, видимо, прохудилась, протёрлась от старости и лопнула. — Я хочу сделать тебе приятно. Хочу целовать тебя, и обнимать, и… Много чего ещё. Заметив, как тот чуть утихомирился и, казалось, внимательно его слушает, Мишка решил выпалить всё без утайки. Достали его эти эмоциональные качели и лихие повороты на чувственных американских горках. Он почти по-щенячьи уставился на сконфуженного Сашу, всё ещё вжимающего зад в диван с такой силой, что Мишка чувствовал дрожь в его коленях. Прожигал его взглядом и мягким, и требовательным, и разочарованным — всё разом. Жаль только, кругом такая темень, что вряд ли Мишкину немую пантомиму хоть кто-то разглядел. — Очень много… Хочу слушать твои стоны и смех, засыпать и просыпаться с тобой в обнимку, — шептал он, выводя губами влажные полоски от одного бока к другому, от рёбер к поясу джинсов и снова вверх к груди, по пупку. — Хочу слушать, как ты ворчишь себе под нос. Всё хочу, понимаешь? — Он подтянулся повыше, ткнулся лбом в Сашин подбородок в ожидании ответа. — Я ведь не слепой, Саш, ты тоже хочешь. Не выдумал же я это, ну так почему ты ведёшь себя так со мной? Зачем… Вовремя оставив за зубами претензию о том, как Саша едва ли не полуголый снуёт по своему огороду и, в общем-то, сам напрашивается, он взял драматическую паузу и прикрыл глаза. — Мне страшно… — развеял трещащее напряжение охрипший Саша. — Пойми наконец, тебе терять нечего, а мне… Если они узнают… — Если они узна-а-ают, — презрительно передразнил Мишка, дёрнувшись вверх, уткнулся своим вспотевшим лбом в его и, уставившись в злобном, нервозном прищуре, зашипел: — Ты не на шоу Трумана, нет тут камер на каждом углу, никто на тебя не смотрит! Никто не узнает, если ты не выбежишь сейчас на улицу и не начнёшь вопить. А даже если и начнёшь, что они сделают? Продолжат распускать слухи?! — Натравят опеку, Миш, отнимут у меня дочь, — удивительно спокойно отозвался Саша, прикрыв глаза. — Вот что они… — Да если бы хотели, давно бы сделали! — раздражённо буркнул он, ткнувшись в Сашино плечо, посильнее стиснул зубы. — Думаешь, не пытались? — хохотнул тот, поёжился не то от его тяжёлого дыхания в шею, не то от какого-то воспоминания. — После смерти Анечки они у меня едва ли не прописались, и каждый раз всё было не так. Кроватка не по ГОСТу, стол с острыми углами и обувка не по размеру — то велика, то мала… — Анечка… — не удержался Мишка и презрительно фыркнул. До чёртиков его раздражала эта Анечка! Не Анна, не Аня или, на худой конец, Нюра, нет — Анечка! Даже дочь, над которой он так трясётся, была всего лишь Алинкой, а тут… Сообразив, что зря он так, поторопился перевести тему: — Да что ты такого им… — Не твоего ума дело! — тут же гневно оборвал его Саша и засобирался: столкнул его себе в ноги, подорвался, рывком натянул сползшую рубашку на плечи, торопливо, дрожащими пальцами принялся застёгивать пуговицы. — Стой, — взмолился Мишка, мягко перехватил его за руки, торопливо касаясь губами каждого пальца, завёл их себе за спину, оплёл ногами и вновь повалил на диван. Тот противно скрипнул ржавыми пружинами, чихнул клубами пыли, пахучее одеяло натянулось с треском и поползло вниз. Саша раздражённо брыкался, сопел, шипел, бубнил, и теперь, вблизи, Мишка наконец расслышал отчаянное, почти истеричное «Пусти». — Прости, да, не моё дело, ты только не уходи, — забеспокоился он, поднялся на локтях, зацеловывая всё, до чего дотягивался: ключицы, шею, колючие щёки. Пару раз даже промахнулся и от Сашиных брыканий врезался носом ему точнёхонько в лоб. Во рту сделалось чуть солоно от крови — то ли язык прикусил, то ли губу. Тот обречённо выдохнул, сцепил пальцы замком на Мишкиной талии и притянул к себе. Мишка не унимался — целовал его робко, мягко, почти не касаясь губами горящей кожи. Словно бы успокаивал и не настаивал, а на деле только раздразнил. Пальцы воровато расстёгивали всё, что Саша в порыве мимолётного бешенства успел застегнуть. Выгибаясь под всё более напористыми касаниями, он снова заупрямился, перехватил его руки, ткнулся носом в висок и зашептал так отчаянно, почти умоляя: — Не спрашивай меня об этом больше никогда. — Хорошо, — легко согласился он. Мишке, в сущности, плевать было, чего там он мог учудить. Куда больше его бесила, волновала и тревожила клятая Анечка! — Больше никогда, — притираясь щекой ко лбу, примирительно повторял он. Напряжение тихонько сошло на нет, Саша, конечно, еще поглядывал на него пугливо и недоверчиво, иногда даже с привычным прищуром, но уже особо не сопротивлялся. Понял, что бесполезно. Мишка увлекал его внимание мягкими поцелуями, тыкался носом то в щёку, то в лоб, пока пальцы расстёгивали ширинку. Шептал несусветные глупости: «Завтра берём Алинку в охапку и сбегаем», «В лесу заживём, ты же с ружьём, значит, пойдёшь на охоту, а я буду силки мастерить, я, правда, не умею, но научусь», — пока Саша не соизволил улыбнуться. Мишка быстро сообразил — пора. Пальцы вцепились в резинку трусов и рывком потянули вниз, следом сорвался и он. Горячие жадные поцелуи поползли по замершей груди и животу щекоткой. Не давая Саше опомниться, он взял в рот чуть вялый член и, плотно обхватив его губами, зарылся в курчавые и грубые волосы на лобке. В нос ударил тяжёлый запах влажной кожи и лёгкого пота, какого-то душистого мыла и банного дымка. Улучив момент, когда тот выгнулся не то в протесте, не то в удивлении, Мишка одной рукой ухватил его за бедро, вторую прижал к животу и притих, виновато поглядывая на него снизу вверх. Саша, конечно, сопротивлялся… За волосы его ухватил, силясь оттянуть, ругался страшно, шипел, брыкался, но чем больше пытался, тем скорее его злобные тирады обрывались то вздохом, то полустоном. Член наливался кровью, твердел, теснил и упирался в горло. Мишка чуть приподнялся на локтях, выпустил его изо рта, провёл языком по стволу, по вздувающимся венкам и натянутой уздечке. Он глянул на Сашку с лукавой улыбкой, тряхнул головой, силясь скинуть протестующую руку, и спросил: — Разве тебе не нравится? — он умолкал, выводил кончиком языка влажные и горячие круги на головке, обхватывал её губами, не отрывая от Саши глаз, втягивал член вместе с воздухом и только заметив в густом мраке, как брови его ломаются в напряжении, выпускал. — Разве тебе не хорошо? Скажи, и я отстану… — Блядь… — раздосадованно прошипел Саша, закрывая лицо руками. Люстра вспыхнула ослепительно-рыжим светом. Он оторопело замер, жадно рассматривая густо покрасневшего Сашу — маковые пятна на шее, груди, плечах и даже ушах пробивались сквозь загар. От блескучего взгляда полуприкрытых карих глаз, от дрожащих ресниц и налитых зацелованных губ у Мишки сладостно сводило мышцы. Он лукаво улыбнулся и, вычитывая по лицу малейшую перемену, навис над членом, томительно медленно обхватывая его ртом, всё глубже и глубже. Дрожащие пальцы в волосах стиснули почти больно, Саша больше не отталкивал, напротив, утягивал к себе ближе, содрогаясь от осторожных касаний языка к налитой головке. Поудобнее устроившись между ног, Мишка невесомо обхватил член, прижимаясь к нему губами, целовал, рассматривал. Робко, заискивающе прошёлся носом по бедру, по напряжённому донельзя животу, а стоило Саше толкнуться навстречу — шутливо отстранялся. Пусть теперь поймёт, поганец, каково это, когда ты хочешь, а тебя динамят! Поднявшись, он быстро скинул с себя футболку, кое-как стянул трусы, попутно шикая на тут же навострившегося прикрыться Сашу. Он медленно провёл по собственному торсу, привлекая его внимание, сомкнув пальцы на члене, тихо простонал. Далёкий от скромности Мишка перепробовал немало, а всё же ласкать себя на глазах у Саши оказалось слишком интимно и… невыносимо приятно. Мишка ловил каждую искорку жгучего желания в вороватом взгляде, улыбался сытым котом и сам укладывал дрожащие Сашины ладони себе на грудь. А потом резко отпускал и упивался смятением, самым искренним стыдом на его лице. Мишка медленно умостился ему на колени, прижался, и по телу тотчас разлился жар его кожи. Схватил Сашу за руку и обхватил оба члена разом. Всё вдруг стало предельно острым: одеяло болезненно натирало ободранные колени, обрывки дыхания Саши щекоткой пробегали по шее, свист крови в ушах, жар и грохот ливня по крыше… — Пожалуйста, — взмолился Мишка, соловело зацеловывая его плечи то жадно, борясь с желанием оставить пару цветастых засосов, то робко и бережливо, едва-едва касаясь губами ключиц. Саша руку отдёрнул, а он уже готов был взвыть от усталости и разочарования, впиться ему в шею зубами, лишь бы сделать так же невыносимо больно, но замер, почувствовав, как тот тянется ко рту. Смочив пальцы слюной, Саша плотно обхватил члены, второй рукой прижал Мишку к себе и зашептал: — Ты невыносимый, рубашка в ромашку, — сбивчиво хрипел он, срываясь на робкий стон, вздрагивал от стона Мишки, ничуть не стеснительного, сладкого и понуждающего двигаться быстрее, нетерпеливее. — До чего же ты… Мишка впился ему в губы, обхватив лицо дрожащими руками, долго, упорно и жадно целовал. Толкаясь в шероховатую и грубую ладонь, Мишка вжимался всё теснее, срывался до простуженного хрипа. Кровь восторженно вскипала всякий раз, как Сашины пальцы впивались в его бёдра, всеми силами пытаясь притормозить. Минула всего-то пара недель с их первой встречи, а возбуждение хлестало так, будто Мишка полжизни за ним гонялся. — Тише, — не то требуя, не то упрашивая, простонал Саша. «И не мечтай!» — мелькнула ехидная мысль. Мишка отпрянул, облизнул губы, глянул на него мельком и тут же прикрыл глаза — слишком. Всё было слишком: умоляющий излом на бровях, стоны сквозь сомкнутые губы, играющие желваки… Слишком жадно Саша впивался в него взглядом и слишком отчаянно пытался вновь повалить на себя. Мишка медленно выдохнул, откинулся назад, упёрся рукой в его колено, второй схватился за диванную спинку. Он успел качнуть бёдрами всего-то пару раз, как жар пронёсся по выгнутому позвоночнику отбойным молотком, истома сковала мышцы напряжением. Мишка толкнулся в ладонь с резким выдохом и едва не соскользнул на пол, заслышав тихий стон. Саша замер, а его мирок не на шутку раскачало от последних фрикций. Мишка прильнул к нему животом, покрывая напряжённую шею горячими поцелуями, тихонько провёл пальцем по налитой головке. Чуть надавил на уздечку, срывая с Сашиных губ осовелый хриплый стон. Кожу окропило влажным пульсирующим жаром. «Слишком быстро», — промелькнула недовольная мысль, но за ней тихо подобралась мягкая и ноющая слабость. В глазах тотчас помутнело, Мишка едва не оглох от грохота сердца в ушах. Кое-как нащупав на диване не то футболку, не то рубашку, он наскоро стёр сперму прежде, чем зависший Саша успел бы снова вычудить какую дурость. Настырно толкая и вжимая его к спинке, Мишка закинул поверх ногу, оплёл рукой за талию и, уложив голову на часто вздымающуюся вспотевшую грудь, прикрыл глаза. — Давай спать, — лениво проворковал он, кое-как натянув на них одеяло. — Вдруг они всё узна-а-ают и погонят нас завтра же вилами и ссаными тряпками, надо сил набираться… Саша как-то горько и смущённо хохотнул, крепко прижал к себе поближе, запустил пальцы в рыжую шевелюру и мягко поцеловал в висок. Он лежал тихонько, нежился под этими прикосновениями и всё никак не мог сообразить: это воздух вокруг них дрожит или они? И снова наступило это хрупкое мгновение, которое страшно было порушить. Мишка затаил дыхание, не смея даже шелохнуться, лежал, прикрыв глаза, и слушал, как дыхание Саши замедляется, успокаивается. — Поглумись мне ещё, говнюк, — сонно проворчал Саша, пробегая щекочущими пальцами по спине. — А за говнюка я сам завтра же каждый дом обойду с новостями. Мигом тебя взгреют, содомятина, — прошептал Мишка с улыбкой, вырисовывая щекочущие круги по шее. Саша на это только тихонько засопел. Дыхание его делалось всё тише, бойкий перестук сердца под ухом — мягче. И сделалось Мишке так зябко — сырой моросью тянуло из раскрытой двери и щелей в окнах, а горячий Саша под ним беспощадно остывал, грозя замёрзнуть. Мишка приподнялся, недоверчиво оглядел удивительно спокойное лицо. Всё те же точёные скулы, щетина на подбородке и отчётливые круги под глазами. Осторожно, боясь спугнуть его сон, Мишка на цыпочках прошмыгнул в спальню, схватил с кровати одеяло и замер. Луч из зала падал точно на так и не пригодившуюся смазку и презервативы. В животе недолго поворочалось разочарование, но Мишка быстро её прогнал, накинул пушное пахучее одеяло на плечи и, на обратном пути к дивану выключив свет, тихонько улёгся Саше под бок. Сон сморил его быстро, но был он сегодня очень робким — Мишка вздрагивал от малейшего шороха, проверял: не сбежал ли? Не свалился? Прижимал Сашу к себе покрепче, любовался ни о чём не тревожащейся физиономией одним глазом, робко целовал в плечо или висок и вновь засыпал.