Рубашка в ромашку и Сашка

Обеденное солнце ударило по векам, Мишка протестующе завертел головой, сквозь сон пытаясь сбросить с лица горячий и яркий луч. Да так с этой идеей провалился, что шлёпнулся носом об пол. Вскочил, осоловело огляделся по сторонам: всё те же шкафы с книгами, кресла, серванты и диван… Мишка провёл рукой по сильно помятому одеялу и улыбнулся. Порыскав под подушками, он выудил телефон — какой-то там час после полудня и с десяток сообщений от Владика. Мишка скривился, заметив последнее: Сегодня, 2:38 Доброй ночи, люблю тебя и очень скучаю… — И где твоя гордость? — фыркнул Мишка, смахнул оповещения и, сообразив, который час, охнул. Он проспал и то, как Саша ушёл на работу, и то, как приезжал на обед. Размышляя, обижаться ли ему теперь на то, что его не разбудили дважды, или благодарить, он лениво поплёлся в ванную. Умылся, глянул на свою невозможно довольную физиономию в зеркале и решил — нет. От одного только мимолётного воспоминания тело приятно заныло под накатывающей волной сладости и сонливости. Собрав разбросанную одежду и бросив её в стиральную машинку, он напялил чистые трусы и поплёлся на кухню. Пока грелся чайник, Мишка хмуро оглядел соседский двор: Алинка плескалась в голубом надувном бассейне, отбиваясь от настырных гусей. Ему и выходить не было обязательно, чтобы понять: за окном страшная жара — раскалённый линолеум щипал пятки, а стёкла едва ли не плавились. Забросив идею пить горячий кофе, Мишка накинул одёжку поприличнее и, выскочив на заднее крыльцо, крикнул: — Алинка! — та вздрогнула, вжала голову в плечи и медленно сползла в бассейн, спрятавшись за невысоким надувным бортиком. «Не иначе как решила, что я сейчас буду мучить её уроками…» — усмехнувшись, подумал Мишка, проверяя количество сигарет в пачке — негусто. Он чуть высунулся на солнце, сощурился, задрал нос, принюхиваясь к ветру, — штиль. И правда, шпарит — хоть в холодильник лезь. Мишка не слишком-то и любил жару, особенно в Питере, всегда она там случалась тягучей, липкой и сырой. Не влажной, нет, сырой! Всё, что могло промокнуть и вонять до следующего лета прелыми тряпками, — мокло и воняло. На закате лета питерская жара добралась и сюда. — Али-и-инка, — повторил он и, когда жёлтая макушка совсем пропала из виду, добавил: — Я еду в магазин, ты какое мороженое любишь? — Пломбир! — расплескав воду, вскочила она оловянным солдатиком. Едва Алинка успела расплыться в заискивающей улыбке, как поникла и проронила: — Но папа не разрешает мне… — Какая досада… Может, позвонишь и спросишь? — улыбнулся Мишка и, получив в ответ укоризненный взгляд, расхохотался и злорадно, и весело, да так громко, что приникшие к земле куры и норовящие влезть в бассейн гуси встрепенулись. Будет знать, как людей обманывать! С тем и скрылся Мишка сначала на кухне в поисках ключей от машины, а там и за калиткой, сверкая довольной улыбкой. Мороженое он Алинке, конечно, купит, быть может, даже не одно и любимое, но не за её заслуги, а потому что настроение у него сегодня хорошее. «За отцовские заслуги!» — ухмыльнулся Мишка, вдохнув горьковатого и травяного воздуха полной грудью. Из распахнутой двери салона тут же повалил такой жар, будто его старушка только-только отпахала смену не то извозчиком сатаны, не то пекарней на колёсах. Глянув на свои шорты, на чёрные сиденья, на почти вскипевшую воду в пластиковой бутылке, прикинул, что к концу поездки он вполне может или свариться заживо, или высидеть пару цыплят. Мишка спешно распахнул все двери. Пока та остывала, он скрылся под здоровенный купол ивы, внутри — никого, только пара лавок с засаленными сиденьями и стол, вбитый железными ножками в землю. Уселся на лавку, вдохнул удивительно прохладного воздуха и удивился — чистота. Пьянчуги на своём надзирательном посту никогда не убирались, это он заметил по бегущим по улице после их ухода бутылкам и окуркам, но кто же тогда? Ответ нашёлся довольно быстро — в трещине ствола на небольшом гвоздике висел магазинный пакет, а над ним записка Сашиным корявым почерком: «Выбрасывайте свой блядский мусор, свиньи». Мишка хохотнул, прищурился и от любопытства даже приподнялся, внизу в уголке была приписка: — За… — пробубнил он, присматриваясь и так и эдак к ещё более неразборчивым, косым и пьяным закорючкам. Прочитал, сообразил и разочарованно выдохнул: — За своей жопой лучше следи. Стиснув зубы, он выскочил из-под ивы, раздражённо раскрыл багажник, выискал среди канистр с машинным маслом, водой и конспектов, которые студенты ему «ну точно не сдавали, ищите у себя, иначе неуд!», трос для буксира. Мишка примотал один край к столу, пустив трос через лавки, второй к фаркопу, сел в машину и, вырулив на дорогу, дал газу. Чуть побуксовав на месте, Мишка услышал — позади хрустко треснуло, заскрежетало, грохнулось и поплелось следом. Поднимая пыль столбом, собачий лай во всей деревне и прокладывая новую колею по старой дороге, пронеслись стол и прицепившиеся к нему лавки. Одна отвалилась, зацепившись за фонарный столб с таким грохотом, что он даже слегка устыдился. Недостаточно, чтобы вдруг всё бросить и явиться с повинной к выскочившим на шум соседям. Мишка притормозил только у железной дороги, кое-как отволок вывороченное богатство за станцию, скрутил трос и с победоносной ухмылкой поехал в магазин. Да, скорее всего, на обратном пути его уже встретят — в лучшем случае трое пьянчуг, в худшем — вся поднятая на уши деревня, но Мишку это не волновало. Надев наушники, он наобум ткнул в какой-то трек, прибавил громкость и, покачивая головой в такт, покатился вдоль жёлтых труб газопровода. Он вдруг припомнил, мельком глянув на перемежающиеся берёзы, сосны и какие-то мелкие кусты, как дед всем уши прожужжал о том, что скоро тут какой-нибудь городок разрастётся и плакала тогда его спокойная жизнь. — Сорняком тут всё поросло, деда… — выдохнул он, едва выруливая машину в объезд здоровенных ям просёлочной дороги.

«Говоришь, тебе плевать, тут же лезешь мне в кровать. Собралась ведь убегать, так зачем же целовать? Видел я таких в кино, думал, стёрлись вы давно…» —

громыхало в наушниках, когда Мишка, подпевая, остановился у магазина. Неохотно вылезая на жару из-под кондиционера, он щуро огляделся и тут же скривился: на тропинке валялась груда детских великов, загораживающая путь. От воспоминаний о первой поездке сюда с Сашей сладко заныло всё, к чему тот вчера успел прикоснуться. Вспыхнув лёгким румянцем и сверкнув ещё более довольной рожей, Мишка живо вытолкал неприятные оттенки той их первой поездки и резво перескочил через велосипеды. Мельком заглянув в окно, он только устало выдохнул: продавщица щебетала о чём-то со стоящей у кассы фельдшером, кучка мальчишек облепила и заляпала все витрины. Женщины, казалось, и не думали расплестись языками и подвинуть очередь. Он перевёл взгляд на когорту беснующихся детей, отмахнулся от пакостного и липкого предчувствия, натянул самую обворожительную улыбку, прочистил горло и с порога запел: — Ведь мы всего лишь на-ри-со-ва-ны… Нарисованы! За-кол-до-ва-ны. Заколдованы… И пусть внутри горят ярко огни, — бодрым шагом, пританцовывая, он протиснулся к кассе, подтёк к фельдшеру, подмигнул всё той же продавщице с кучными кудрями, и только первая возмущённо нахмурилась, как он продолжил: — Помолчи-и, — проведя пальцем по её губам. — Не кричи… Фельдшер, густо покраснев, вылетела из магазина, осыпая его проклятиями. Мишка отступил, пропуская вперёд повеселевших детей. — Ещё! — воинственно воскликнул самый на удивление щуплый, тоже рыжий, весь в веснушках и без переднего зуба, остальные тут же подхватили: — Ещё! Давай ещё пой! — Давай, рычи, — загоготала какая-то девчонка, и уж ей он отказать не сумел. Ему, конечно, было глубоко плевать на них… Детей он откровенно недолюбливал, а толпы детей и вовсе ненавидел. Но за долгие годы проб и ошибок Мишка уяснил: никто не заподозрит в нём паскудного мужеложца и не явится с вилами, если изредка заигрывать со всеми подряд и… быть ласковым с чужими детьми. Бабьим сердцам такое по вкусу, и если уж кто заподозрит его, то очарованные дамы тут же накинутся с оправданиями. Удобно. Продавщица делано поворчала, и то, видимо, лишь потому, что ей такого внимания не оказали, и отвлеклась на детей, а Мишка продолжал, играя бровями и рисуя плечами восьмёрки: — Я буду помнить эти танцы под лу-ной. Горят глаза твои, когда со мной танцуешь эти танцы под лу-ной… — Ты бы так не обижал нашу Женечку, — с напускной строгостью перебила продавщица. — Она у нас на три деревни одна-единственная! Обидишь её, и всё, останемся без фельдшера. Поди найди дурака, готового бабкам давление мерять. Слишком хорошее настроение после праведного отмщения так и подзуживало поинтересоваться, не станет ли и он после такого в глазах коалиции трёх деревень таким же «бедовым», как Саша, но лишь виновато улыбнулся. Мишка чуть помурлыкал себе под нос песню, ковыряясь в холодильнике с мороженым, в ожидании своей очереди задумался. Урок сегодня вести совсем не хотелось, а судя по тревожно-избегающей Алинке — не ему одному. Дети, нахватав всякой пакости вроде мармелада, жвачек, чипсов и сухариков, весело улюлюкая, вылетели из магазина, громко хлопнув дверью, а он так и не придумал, чем себя занять. Не отыскав и любимого томатного сока, Мишка повертел в руках дыню, присмотрелся к здоровенному арбузу, но так ничего и не взяв, подошёл к кассе. — Пачку «Мальборо» красного. — Сегодня без водки? — переигрывая удивление вскинутой бровью, поинтересовалась она. Мишка хотел было уже возразить, что не пьёт, но та продолжила: — Что, поругался уже со своим соседом? Сообразив, что ему вознамерились подпортить настроение, Мишка только шире улыбнулся и решил закупиться основательно. Ничто так не располагает торговцев к доброжелательности, как хорошая выручка, — рассудил он, тыча в колбасу, сыр, хлеб и прочие съестные мелочи. Заметив весы в противоположном от фруктовых развалов углу, он призадумался… А не попросить ли у неё арбуз? Представляя, как бедная, хромающая на обе ноги сплетница поволочёт его, поскользнётся и каким-то чудом свернёт себе шею, он мечтательно вздохнул, но от идеи этой отказался. Хватит пакостей на сегодня! — Ни разу, — хохотнул Мишка, ткнув пальцем в любимые конфеты, продолжил: — Прекрасный мужик, не понимаю, чего вы на него наговариваете. — Наговариваем? — ошарашенно переспросила она, уронив пару конфет на пол. — Да ты хоть знаешь, что вытворил этот твой Сашка? «Твой Сашка», — отозвалось многократным эхом в голове. Мишка довольно хмыкнул, лукаво улыбнулся и понял: он совсем и не возражает, если Саша однажды и правда станет его. Идея эта ему очень даже нравится — почти семья получится. И ничего страшного в любопытстве, заигравшем в Мишкиной крови, нет! Должен же он хоть от кого-то узнать, что же такого ужасающего совершил «его Сашка». — Ну так расскажите уже, — лениво потребовал он, облокотившись на стойку с кассой, и пообещал себе, что вечером явится к Саше с повинной, чистосердечно признается: не удержался. Так, со слов «Да-а-а о-о-он!» и началась её гневная тирада, в самых густых красках рассказывающая о том, насколько непутёвый Сашка. Продавщица то вздыхала, то крестилась, а то и вовсе плевалась прямо на полку со свежим хлебом у неё за спиной. На моменте о том, как в детстве Сашка совратил местного священника, Мишка едва не расхохотался, но вовремя взял себя в руки. Делано осел, вздохнул, глянул на неё полными ужаса глазами, подался вперёд, впитывая каждое сказанное слово. Плюясь и громыхая то кассовым аппаратом, то связкой ключей в руке, поведала она и о том, как Сашка завёл себе жену, чтобы никто ни в чём его, непутёвого, не заподозрил. Мало этого показалось ему, видимо, так он ещё и дочерью обзавёлся! Такой же бестолковой, конечно же… — Жена его, Анька, как узнала, что Сашка, этот развратный безбожник, натворил, так покатилась посреди ночи в церковь и повесилась прямо на пороге! Даже она его не вытерпела, а ты… — Она всплеснула руками, покачала головой и скривила до того грустно-праведную мину, что Мишке всерьёз почудилось: Саша ей лично под дверь нагадил, и не раз. — Всю деревню он извёл уже, а ты мне тут заявляешь, что я наговариваю?! Я честная женщина! Мишка уставился на неё, глупо хлопая глазами, безотчётно открывал и закрывал рот, пытался переварить услышанное. История казалась до того абсурдной, что он до последнего выжидал, когда же продавщица объявит всё это шуткой. Но та лишь пыхтела от злости и обиды, оскорблённая в лучших чувствах и искренних побуждениях, поджимала губы. Чёрт его знает, от чего Мишка заволновался больше: оттого, что это действительно с Сашей могло случиться, или оттого, с какой истовой верой в свою правоту продавщица не замечала в истории никаких странностей. Он оглядел пустой магазин, всё ещё надеясь: сейчас из-под прилавка вылезет сначала пушистый микрофон на длинной палке, потом камера и ведущий. Ну не могло же это быть правдой! Но она продолжала со всей серьёзностью: — Да из-за него бедный Николай Васильевич свинтил от нас, сверкая пятками! — крякнула, уронив печальный взгляд на никак не поддающийся пакет, плюнула на палец и продолжила: — А он, между прочим, был человек порядочный: приехал к нам лет тридцать назад молодым ещё, — складывая в пакет продукты, причитала она и мечтательно вздыхала, припоминая не то лучшие годы деревенской жизни, не то растлителя малолетних, — открыл школу для младшеньких! Всё чинно-благородно было, пока эта шваль приютская ему всю кровь не выпила! Доброе дело решил сделать! Взял под крыло оборванца! А он вон… — Ну хватит меня разыгрывать… — оборвал её Мишка, еле сдерживая дрожь в голосе. «Он у нас со школьной скамьи такой особенный», — пронеслось в голове, Мишка покачнулся, вцепился побелевшими пальцами в прилавок. А мысль всё текла, и вот уже ему совсем не казалось странным поведение Саши. Как он хмурился и злился всякий раз, когда Мишка спрашивал про дочь, как летел домой, не желая оставлять их наедине… Стало, конечно, обидно, да что уж там, даже больно, но хотя бы понятно. — Как ребёнок мог совратить взрослого мужика? — Мишка метался потерянным взглядом по полкам, выискивая не то ответ, не то предмет поувесистее. — Это же какой-то массовый психоз… — В четырнадцать-то лет и ребёнок? Ты где таких детей видал, а? — вспыхнула она нешуточно. — Если этот твой Сашка такой бедный-несчастный, то чего ж он ни после свадьбы, ни после дочери даже не подумал всё оборвать? — Да мне откуда знать… — начал было Мишка и тут же заткнулся, заслышав брезгливое фырканье. — Твой Сашка вперёд всех и у школы пороги обивал, и у церкви! — не унималась она, злобно запихивая продукты в пакет. — Ни одного воскресенья не пропускал! Как на рыбалку, так с Коленькой, в город только с ним, в каждый след за ним! У всех он Николай Васильевич, а у него — Коленька! Счастливый, довольный, а как грянуло, так во всём он признался, посмотрите на него! И что нам с этого признания? Ни школы, ни церкви, ни людей! Мишка едва не прокусил себе язык, чтобы не выплеснуть все нескудные запасы витиеватой ругани. Сообразил: все тут либо заврались, либо бесповоротно спятили. Улыбнулся, понимающе вздохнул и даже будто бы согласился со всем услышанным, расплатился, забыв сдачу, на ватных ногах выскользнул за дверь. — Да и откуда нам вообще знать, что не врал он? — крикнула продавщица в спину, то ли разочарованно, то ли виновато. — Пойди угадай, какой бес этим детдомовским на ухо шепчет… Жара только сильнее распаляла клокочущую за грудиной ярость. Запрыгнув в машину, он вцепился в руль и тупо уставился перед собой. Потушив первый порыв — скупить всю водку, наделать коктейлей Молотова и сжечь к чертям и церковь, и деревню, он выдохнул сквозь зубы. — Враньё! — рявкнул он, но вышло как-то пискляво и с дрожью. Мишка пролетел по дороге, собрал по пути каждую кочку, едва не сел колёсами на переезде через железную дорогу и уже на подходе к пятачку заметил одиноко стоящего мужика. Того самого, с наколками на пальцах, сединой в бровях и ненавистью в глазах. Он топтался у Сашиной калитки и что-то орал. Мишка опустил стекло и тут же потемнел лицом, заслышав пьяный, едва ли членораздельный вопль: — А ну вылезай, погань! Где твой папаша? Мишка долго не думал: прибавил газу, поднял столб пыли и проехался так к нему близко, что раздавил пару пышных кустов хризантем на клумбе. Мужик отскочил, с перепугу врезался в почтовый ящик боком, запнулся, запутался в собственных ногах и повалился на забор. Он аккуратно припарковался под ивой и вылетел из машины, прибив к земле не успевшего встать мужика. — Да ты совсем охамел, сопляк? — зарычал он, силясь скинуть с груди Мишкину ногу. — Да я тебя по этапу пущу! Таких, как ты, на зоне любят, в первый же день к мамке под юбку попросишься. Глянув по сторонам не то в поисках сторонников его мнения, не то свидетелей скорой расправы, он с ничуть не испуганной ухмылкой уронил взгляд на явно пьяного мужика. Кругом никого, только осы жужжат в раздавленной клумбе. Выдохнув кипящую злость, Мишка присел, схватил его за грудки и прошипел: — А ты сам-то из каких? Из любимых или влюблённых? — пальцы на перепачканной, провонявшей потом и сигаретным дымом майке побелели и хрустнули. — Дядь Миш! — заплаканная Алинка пугливо выглянула из окна. — Не надо обижать Витю, дядь Миш, он не плохой, просто пьяный, — крикнула она и с топотом скрылась в доме. И почему-то Мишке стало нестерпимо больно от её слов. Теряясь в мыслях о том, куда делась вся её хитрожопость, он поднял мужика на ноги, картинно отряхнул ему колени, пару раз незаметно шлёпнул по заднице и, расплываясь в широченной и до тошноты миролюбивой улыбке, уступил ему дорогу. — Если ты сюда явился спросить о том, куда делся твой стол, — приобняв его за плечо и провожая подальше от дома, говорил Мишка. Говорил спокойно и вкрадчиво, едва сдерживая желание свернуть Вите то ли шею на триста шестьдесят, то ли жизнь на сто восемьдесят градусов. — То я его выворотил, — улыбнулся он, будто это само собой разумеется. — Сам видишь, мне парковаться больше негде. — Решил, раз не местный, то всё тебе можно? — гаркнул Витя, вяло махая руками в пустой попытке вырваться из его хватки. — Думаешь, я на тебя управу не найду? — Я образованный человек, Виктор. О таком думать — себя не уважать, — снисходительно улыбнулся Мишка. — Я вот как думаю: если я прокурорский сын, то всё мне можно. Можно взять вас за шкирку, притопить в какой-нибудь луже, и ничегошеньки мне за это не будет, — лепетал он, всё сильнее стискивая пальцы на мигом вспотевшем плече, вздыхал, охал, завидев вялую реакцию в пьяных глазах. И, смеясь, будто рассказывал какую-то страшно глупую шутку, заключил: — Хочешь, прямо сейчас проверим? Ответа услышать он не успел, заслышав заплаканный Алинкин рёв: — Дядь Миш, пустите Витю! — тем самым Сашиным тоном, не просящим и не требующим, а ставящим перед фактом, заявила она, громыхнув калиткой. — А то я всё папе расскажу… — продолжила Алинка уже чуть скомканно, так и не решившись выйти за забор. «Ещё одна проповедница человеколюбия», — цыкнув, подумал Мишка, глянул на перепуганную, зарёванную Алинку. Та воинственно вылетела к почтовому ящику, готовясь защищать своего же обидчика. Покачав головой, Мишка окинул её долгим внимательным взглядом, почуяв уже натуральную дрожь под пальцами, глянул на Витю. Тот то ли протрезвел только сейчас, то ли всерьёз испугался, и явно не его слов, но начал яростно вырываться и чего-то там под нос мямлить. Мишка держать его не стал, даже чуть подтолкнул и, наблюдая, как шаткая твердь то и дело вылетает из-под Витькиных пьяных ног брызгами из луж, поплёлся к машине. Выудил из пакета обещанное мороженое и, примирительно вскинув руки, подобрался к насупленной и красной Алинке. Она тут же успокоилась, вытерла сопли рукавом и довольно улыбнулась, едва ли не прыгая на месте в ожидании обещанного лакомства. Мишка, всё ещё отыгрывая перепуганную пантомиму, тихонько, меленькими шажочками, подошёл и аккуратно, на вытянутой руке, протянул ей пломбир. И только тот выхватили у него из рук, как он с поклонами попятился домой, приговаривая: — Не сердитесь, ваше высочество…