Рубашка в ромашку и Сашка

Мишка просидел на полу перед диваном до самого вечера. Пялился на него недоверчиво, изредка проводил рукой по мягкому одеялу и чего-то ждал. Возвращения Саши, например, и тщательно обдумывал чистосердечное признание в любопытстве и его последствиях. Ждал, когда утренняя нега накатит на него вновь, вспомнится Сашин стон и на сердце станет чуть слаще. Ждал, когда жар кожи согреет продрогшую Мишкину душонку. Но было сыро, промозгло и по-осеннему гадко. Опустошённый взгляд всё никак не желал оторваться от вороха подушек и помятого одеяла, а мысли метались от слов продавщицы до вчерашнего дня. Мишка убеждал себя, что всё это враньё или хотя бы сильное преувеличение. Ведь если так, то он совершенно точно не сделал ничего плохого! За окном густо потемнело — скоро вернётся Саша, а он так и не придумал, как с ним объясниться. — Себе-то хотя бы не ври, — буркнул он. — Сделал! Ещё как сделал! Вытворил! Он устало свалился на пол, уставился в потолок, потёр лицо рукой и выдохнул. Осознание раскалённым прутом пронзило мозг — четырнадцать лет! Пересчитывая на пальцах возраст, он споро подорвался и крякнул: — Да вы тут с ума посходили! В семнадцать уже при дочери… Желудок свело горячей болью, Мишка подорвался в ванную, едва успел поднять крышку унитаза, как желчными волнами из него полилось отвращение. Кое-как умывшись, он напоролся взглядом на отражение в крохотном зеркале над раковиной и вздрогнул. Двинулся поближе, уставился на свою бледную физиономию с яркими веснушками, морщинами в уголках глаз и губ. Неужели он похож на того, кто мог бы заглядываться на детей? Неужели вот так о нём думает Саша? И так эта мысль кольнула точно по самолюбию, что Мишка мигом решил: из дома он носа сегодня не высунет, и завтра, а может, вообще больше никогда. Мишка устало поплёлся к кровати, хотел было уже завалиться спать, но тут раздался стук в дверь. По телу пробежал склизкий холодок, забрался по ногам, подкосил колени и устроился где-то в кишках, довольно ворочаясь и перемешивая внутренности. Он простоял так, кажется, целую вечность, вздрагивая от малейшего шороха на крыльце. К Мишке не захаживал никто, кроме Саши… — Уйди, — шёпотом простонал он. Не унявшись, тот обошёл дом, Мишка слышал глухой шорох шагов, стук по стеклу и тихий скрип. Он пялился в шторы цвета горчицы, не смея шелохнуться, мысленно благодарил себя за то, что когда-то додумался наглухо занавесить окна в спальне. Впрочем, это не помогло — робкий скрежет заднего крыльца звучал как тикающий таймер на бомбе. Он спохватился, нырнул в кровать и, только Саша появился в дверном проёме — вскочил. Уже открыл было рот, чтобы соврать, мол, спал он, не слышал, но промолчал. Не спал же Мишка прям так, в кедах, он бы мигом всё понял! Да и Саша выглядел в полумраке зала каким-то напряжённым. Они уже с полминуты пялились друг на друга, не сказав ни слова. Мишка резво выдохнул, уронил глаза в пол и выпалил: — Я… Насчёт вчерашнего, — он смолк, заслышав напряжённый смешок, и таким он показался ему громким, оглушительным почти. — Мне очень жаль… — Мишка честно пытался вытолкнуть из себя признание, но под буравящим душу взглядом слова просто отказывались слетать с языка. — Но всё это было страшной ошибкой? — окатил его Саша насмешливым холодком, лениво опершись на дверной косяк. А может, и не лениво, может, оттого, что ноги у него подкосились, Мишка наверняка не знал, страшно было глянуть. Ох, как же раздражали его такие разговоры! В конце концов, разве он знал? А Мишка ведь спрашивал! И что же ему сказали? Не его ума дело! Да если бы Мишка знал, он бы ни к Алинке, ни к Саше на пушечный выстрел не подошёл! Трещащая напряжением тишина затягивалась, шумное Сашино дыхание било по ушам с такой силой, что все оправдательные мысли планомерно сходили с рельсов. — Да, — скрипуче отозвался он. — Очень страшной, прости меня, Саш. Я не должен был… — Лезть ко мне в трусы? — вновь вставил слово Саша, в его голосе ясно слышалась закипающая ярость. Мишка покачнулся, как от удара в грудь, — неужели даже в этом он облажался? Мысли закружились взбесившимися осами. А ведь всё с самого начала пошло наперекосяк, всё кричало о том, чтобы он отстал! Вот вам новость, Михаил Андреевич, — шорты и майки люди носят в жару, потому что им, чёрт возьми, жарко! А не ради возбуждения ваших чресл! Неужели сложно было догадаться? До боли и ноющих дёсен стиснув зубы, он глухо выдохнул: — Да… — Ладно, — буркнул он и хохотнул как-то совсем невесело. — Сам виноват, надо было догадаться, что ты просто ёбаная шлюха. Разогнавшийся локомотив самобичевания затормозил с оглушительным свистом. Вперёд понимания услышанного в груди вспыхнула обиженная злость. Мишка так резко вскинул голову, что ясно услышал, как шейные позвонки непоправимо хрустнули. — Чего? — охрипло уточнил он, мигом позабыв всю вину: и свою, надуманную, и действительную. — Ничего, передавай привет Владику, — огрызнулся Саша, споро развернулся и зашагал прочь. Контуженный Мишка подорвался следом, запнулся на пороге, кое-как уцепился за Сашину рубашку. Каким-то чудом не свалившись ему в ноги и не спустив до кучи с него штаны в полёте, Мишка вывернулся, сшиб плечом заунывно скрипнувший книжный шкаф. Тут же получил вразумительный толчок в плечо и, кое-как пригвоздив Сашу к стене, выдохнул, силясь сообразить, при чём тут вообще этот придурок Владик. Да, именно придурок! Ну потому что сил уже не было его терпеть! Из каждой щели это имя! Даже хуже, чем клятая Анечка! — Ты чего несёшь? — хрипло рявкнул он, со всей дури дёрнув Сашу за руку, развернул лицом к себе. Может, он и не был деревенским мужиком с… с чем они там обычно ходят наперевес? Но Саша всё же был ростом его пониже и, может, даже чуть Мишки полегче. Бегая по кривящемуся злостью лицу удивлённым взглядом, он с трудом терпел взбесившиеся толчки и брыкания. — Он-то тут вообще при чём? — задыхаясь от возмущения, волнения и обиды разом, прошипел Мишка. — А чего тебе тогда жаль, блядь? — рыкнул Саша, пихаясь то в грудь, то в плечо. Он едва успел увернуться, когда тот совсем одурел и замахнулся ногой на самое святое! — Доброй ночи, люблю тебя и очень скуча-а-аю, — насупленно буркнул он. Мишка отступил, смерил покрасневшего, трясущегося Сашу внимательным взглядом. Тщательно затянутый узел, в какой скрутилась его душонка, лопнул с оглушительным треском. Накатившее облегчение едва не сбило его с ног, неожиданно для самого себя Мишка хохотнул. Тут же ойкнул и вылетел из зала пулей — смешок этот Саше в корне не понравился. Тот рванул на него с таким бешенством в почерневших глазах, что он даже объяснения придумать не успел. Признаешься тут, как же! Вылетев за порог, он ринулся к ореху и, споткнувшись о садовую темноту, замялся, соображая, что вообще делать, в чём каяться и когда это Саша поимел наглость влезать в его телефон. Впрочем, соображать было поздно: Саша на спуск по ступеням времени не тратил, прыгнул на него с крыльца и свалил на скошенную траву. Мир покачнулся, хрустнул, а может, и не мир, а Мишкино колено или черепушка. Но всё это сейчас совсем не беспокоило, Мишка выгнулся, почуял разом миллион острых игл по торсу и голым ногам, чертовски болючий камень, впившийся острым углом в бедро. Кое-как развернувшись, он глянул на Сашу, и почему-то его злобная физиономия его так рассмешила, что он едва не подавился слюной. — Ревнуешь? — улыбнулся Мишка, устраиваясь поудобнее. — Какая же ты… Закончить очередное неласковое словцо он не успел: Мишка приподнялся, дёрнул его за плечи и повалил на себя, прижал, сцепив пальцы замком на талии, обхватил ногами и, зацеловывая то Сашино ухо, то шею, то висок, прошептал: — Так вы, значит, собственник и ревнивец, — заискивающе тычась носом в щёку, понуждал заглянуть себе в глаза. — Какой кошмар! — наигранно вздохнул Мишка. — Видите ли, Александр, это всё страшное недоразумение, и я легко могу всё объяснить. Сашка каким-то чудом вырвался, злобно его растолкал, прижал к земле, усевшись на живот, и почему-то замер. Быть может, от широченной, почти безумной улыбки на губах, а может, от Мишкиной руки, уже забравшейся под рубашку. Горячая, чуть взмокшая кожа, мурашки от его прикосновений, стрёкот сверчков, запах Саши и каких-то далёких полевых цветов заваривали в мозгу натуральную эфирную кашу. «Ревнует!» — кружилась в голове ликующая мысль, и всё то, чем Мишка успел себя наградить, утекало вместе с теплом куда-то в траву. Он кое-как растолкал сконфуженного и явно потерянного Сашу, схватил его за руку, повалил рядом с собой и выудил из кармана телефон. Открыл диалог с Владиком и быстро пролистал: сообщений там, даже к Мишкиному удивлению, скопилась сотня-две, не меньше, и ни на одно он так и не ответил. — Видишь? — самодовольно заулыбался Мишка, уткнувшись лбом ему в плечо. — Плевать мне на этого придурка. Саша выхватил телефон раньше, чем он успел договорить. Делано отодвинулся, взялся за него двумя руками и, к Мишкиному смеху и ужасу, принялся читать! Он ведь сам их не читал! Мишка дёрнулся ему под бок, занырнул под руку и быстро пробежал глазами по тексту, до мозга долетали только обрывки: «я не понимаю», «как ты можешь», «разве ты не говорил» — тут уж он не удержался и расхохотался. Да чего он там только не говорил! Ты только ходи с блокнотиком и всё записывай! Мысленно благодаря себя за то, что додумался удалить переписку, и Владика за то, что он не прислал ему чего поувесистее простого «скучаю». От слов ещё можно было отмахнуться, но вот от пары сотен ничуть не скромных видео и фото, наглядно показывающих его «скучаю», Мишка бы уже не отвертелся… — И чего ты тогда его не заблокировал, раз плевать? — недоверчиво, с явным скепсисом в голосе, но уже спокойнее поинтересовался он. Напряжённые руки расслабились, одной Саша даже приобнял его примирительно за талию. Вздохнув, Мишка забрал телефон, не задумываясь даже, заблокировал контакт и снова удалил переписку у двоих. С тем и выбросил его куда-то в траву для пущей убедительности и драматизма. Глянул на окончательно потерянного Сашу с вызовом, потом по сторонам — кругом темень, одни только летучие мыши стрекочут под крышей и какая-то мелкая погань шуршит в траве. Тишь. Облизнув губы, Мишка подался к нему ближе, оседлал бёдра и повалил в траву. Склонился, мягко уткнулся носом в шею, вдохнул поглубже дурманящий аромат дешёвой пены для бритья, нащупал бешено бьющийся пульс и медленно-медленно выдохнул. — А жаль тогда чего? — буркнул он, всё пытаясь вывернуться, улизнуть и не бог весть что ещё. Мишка замялся, так и не решившись на поцелуй: неожиданный вопрос мигом выстудил из него весь пыл. Он аккуратно уложил голову Саше на грудь, прислушиваясь, как тарабанит его сердце. «Злится», — догадался Мишка. Решив, что правда об их с Алинкой походе на речку может и потерпеть, выпалил правду другую, сомнительную, но всё же душонку его волнующую: — Мне кажется, я заставил тебя вчера, что ты не хотел… — он затих, аккуратно и незаметно вытирая вспотевшие ладони о футболку. — Не хотел меня, и вообще. Я такой дурак. И там на дедовом причале напортачил, сбежал, вернулся и снова напортачил в тот же день! А вчера… Он прикусил язык, так и не выпалив ни узнанной правды, ни того, как ему вчера клизма почудилась. Саша мигом утихомирился, слушал, казалось, очень внимательно — даже сердце забилось чуть тише и грудь замерла. Хохотнув как-то злорадно, точно услышал самую ничтожную шутку на свете, он приподнялся на локтях, смерил Мишку недоверчивым прищуром, хмыкнул и самодовольно заявил: — Работу себе найди, что ли, а то от скуки скоро такого навыдумываешь, что мне нервов не хватит, — и посмотрел впервые так мягко и ласково. Под взглядом этим у Мишки снова непоправимо потеплело в груди. Он и хотел бы возразить, но резко отступившая тревога сделала самую гадкую пакость на свете — в желудке заныло. А потом предательски заурчало так громко, что кто-то в ближайших кустах малины испуганно заторопился с его двора подальше. Саша поднялся, протянул ему руку, оглядел так, будто он не человек никакой, а щенок, прибившийся под забор. Вздохнул, стряхнул с себя налипшую траву и кивком позвал за собой. — У меня Анечка вязала, — шагая чуть впереди, выдал он задумчиво и будто бы невпопад. — Хочешь, я тебе пару её журнальчиков и моток ниток одолжу? Спицы у бабы Лиды вроде были… — Ты на что это намекаешь? — тут же взвился Мишка, громыхнув за собой калиткой. Опять Анечка! Ладно этот клятый Владик, его хотя бы заблокировать можно и забыть, но вот что делать с ней, он не представлял. — Может, платье себе какое свяжешь… — расхохотался он, Мишка замахнулся, но тот уже улизнул, резво перемахнув через клумбу, покружил у почтового ящика и юркнул за забор. — Нежный ты мой… — послышалось задавленным гоготом из темноты. — Ах ты козлятина бесчувственная! — проворчал Мишка, рванув следом. — Да чтоб я ещё хоть раз… Саша замер, окинул его оценивающим взглядом, покачал головой, о чём-то хмыкнул и, окончательно его вызверив, вспрыгнул на заднее крыльцо. У порога его тут же осадили, схватили за грудки и прошептали: — Я тебя, так и быть, покормлю, но если разбудишь Алинку — шкуру с тебя спущу, усёк? Мишка отпрянул, проглотил собравшуюся во рту слюну вместе с комом в горле и кивнул. Тихонько шагнул за порог, помыл руки и, усевшись за стол, воровато наблюдал, как Саша выуживает из холодильника накрытый полотенцем противень. Он распахнул духовку, чего-то там пошаманил, включил таймер, другой рукой поджёг конфорку под чайником. И до того уверенно Саша по кухне расхаживал, с клетчатым полотенцем на плече, что Мишка не удержался. Глянул на стол, на оставленные Алинкины тетради, взял одну, развернул её и, уложив ступню на колено, откинулся на стуле. Прочистив горло, подбирая тон, Мишка вдруг выдал: — Мне запеканку, суп и котлету с пюре, и побыстрее, дорогая. С широченной улыбкой, источая железобетонные флюиды патриархата, Мишка поиграл бровями, уставился в Сашину задницу нарочито нагло и внимательно. Закусил губу до белёсых отметин и закатил глаза в наигранном оргазме. Саша фарс этот, конечно же, почуял и слов его мимо ушей не пропустил. Злобно зыркнул через плечо таким испепеляющим взглядом, что Мишка невольно раскрыл и ещё одну крохотную тайну: — Так и знал! Никакая это не Алинка готовит, а ты! — А ты всерьёз думал, что готовит восьмилетка? — саркастично скривив бровь, прошептал Саша и отвернулся к плите, пальцами отмеряя Алинкин рост. Тот приходился точно до уровня крышки небольшой кастрюли. — Да ты сама наивность… — передразнил он. Мишка тихо хохотнул: чем лучше он узнавал Сашу, тем сильнее им восхищался — казалось, во всём он был хорош. Готовил исключительно вкусно, вырастил прелестную дочь и руками работать умел. Мишка нахмурился, припоминая вчерашнее, и поправился: ну, по крайней мере за пределами постели. Облизнув губу, он отложил тетрадь, тихонько подобрался к Саше на цыпочках и обнял со спины. Вдохнул чуть пыльный, немного потный и пропитанный лесом запах, улавливая нотки свежеспиленного дерева, бензина и металла, прижимал к себе ближе. Впервые Мишка расслышал, чего он там ворчал себе под нос — сплошь мелкие пакости. Он юркнул руками под рубашку, поглаживая мигом напрягшийся живот, забирался всё выше по рёбрам к груди. Ткнувшись носом в шею, он ненадолго замер, прислушиваясь ко всему разом. К тому, как Саша зачем-то для виду открывает и закрывает шкафчики, ничего оттуда не взяв, выдвигает ящики с ложками и вилками. Прислушивался к щебету какой-то неуёмной птицы за окном и к тишине из Алинкиной спальни. Он мягко провёл пальцами по плечам, потянулся было вниз, по животу к ширинке, но замер. Поздний вечер и без того хорош, да и не хотелось ему снова чувствовать себя тем придурком, который лезет, когда его просят остановиться. А Саша наверняка так и поступил бы… Мишка вынырнул из-под рубашки, обнял его поперёк груди и прошептал: — Как же с тобой хорошо, — вдохнув напоследок ещё немного Сашиного запаха, надеясь, что тот теперь поселится у него в носу, Мишка вернулся за стол покорно дожидаться ужина. А Саша, этот чистопородный сухарь, и бровью не повёл, даже не ответил ничего! С разочарованным вздохом Мишка глянул на часы, висящие между двумя окнами кухни, — полночь. Ужинали в тишине. Он, конечно, пытался лениво приставать: то ногой под столом заденет, то улыбнётся заискивающе, но Саша молча уставился перед собой и только изредка краснел. Тихонько постукивали ложки по тарелкам, остывал мясной пирог, и даже Антон-придурок лежал спокойненько в Алинкином кресле, сонно позёвывая и, кажется, мурлыча. Или это холодильник… Ему и правда было хорошо, не так чтобы прям «впервые за много лет», но хорошо. Что-то уютное и по-домашнему простое селилось в Мишкину душонку всякий раз, как он переступал порог этого дома. — Мне завтра вставать в пять, — коротко бросил Саша, убирая пустые тарелки в раковину. — Поэтому сейчас я пойду спать, — уточнил он, но Мишка и так намёк понял. Тихо выскользнув на крыльцо, он похлопал себя по карманам, но сигареты так и остались в пакете. Ненароком вспомнив поездку в магазин, Мишка застыл… Уже собрался с силами и открыл было рот, оборачиваясь, но Саша подоспел раньше. Впервые обнял сам, а не в ответ на приставания, крепко-крепко, мягко поцеловал в висок и, склонившись к уху, прошептал: — Доброй ночи, рубашка в ромашку, — легонько толкнув его с крыльца, Саша выключил свет и тихо поплёлся в спальню. — Стой, — решился Мишка, схватив его за краешек рубашки, утянул на крыльцо, посадил в кресло и, упав рядом на пол, притих, глотая подступивший к горлу ком. — Ну и чего ещё ты там выдумал? — недовольно вздохнул Саша, деловито выуживая из кармана «Приму». Мишка вцепился ему в колено, чуть размял икры и бёдра, кое-как совладав с грохочущим в горле сердцем, прошептал: — Ты только пообещай дослушать до конца, — хрипло отозвался он, подняв на Сашу виноватый щенячий взгляд. Тот заметно напрягся, держа меж губ тлеющую сигаретину, нахмурился, но кивнул, медленно так, неохотно. — Вчера… Мы с Алинкой ходили на речку. Стоило словам этим сорваться с губ, как Саша тут же дёрнулся вперёд, навис над ним тенью смертельно злого папаши. Как и обещал, не перебивал, но видно было: хотелось ему страшно, не перебить, нет, сразу размазать Мишку по полу в кровавую кашу. Отступать было поздно, и, наученный горьким опытом утаек и последствиями вранья, он говорил медленно и вкрадчиво, как умел, сглаживал углы: — Она сказала, что ты разрешил, но ты только не ругай её… — Не ругай? — шёпотом прорычал Саша, впившись ему в плечо с такой силой, что у Мишки на глазах невольно выступили слёзы. — Она шляется с каким-то мужиком полуголая невесть где и когда в обход меня, а ты мне «не ругай»? Проглотив и вспыхнувшую обиду «какого-то мужика», и злость, Мишка вдохнул поглубже. Дрожащей рукой накрыл руку Сашину, мягко разглаживая трещащее в косточках напряжение. — Какой спрос с ребёнка? Я сам виноват, надо было проверить… — вкрадчивым шёпотом вещал Мишка, тщательно подбирая каждое словечко, вздох и тон. А потом сорвался и признался: — Надо было, да, но мне так тепло от её слов стало: «Отпустил». Ты ведь вон как над ней… И доверил её мне, значит… — Он проглотил давящую в горле боль и хрипло выдохнул. «Какой-то мужик» звенело в ушах, Мишка покачал головой и продолжил: — В общем, не строй из себя праведника. Все люди врут, и врут тем лучше, чем сильнее их наказывают. — Своих детей заведёшь, — распалённым дыханием злобно шипел Саша, склонившись к его уху, — тогда и будешь меня учить. Хмыкнул Мишка, кивнул, медленно встал на одеревенелых ногах, вцепившись в него давящим взглядом. Он, конечно, на многое готов закрыть глаза, за характер, за ямочки на щеках, но… — Я люблю тебя, Саш. За что, зачем и почему — не знаю, но люблю, — с удивительной твёрдостью в охрипшем голосе признался Мишка, не ему даже, себе скорее. — Ты не тот, кого я всю жизнь искал, нет, вообще ни разу. Но точно тот, кто всю жизнь был мне очень нужен. — Не переводи те… — Но и себя я люблю тоже, — перебил он заметно смутившегося, но всё такого же озлобленного Сашу. — И не позволю себе быть «каким-то мужиком». Я не сделал с ней ничего дурного и таких слов не заслужил. Не проверил, да, виноват и вину признаю. Но и ты признай. Её ложь не причина для наказания, а следствие твоего воспитания.