Рубашка в ромашку и Сашка

До первых петухов Мишка пролежал в кровати, хмуро пялясь на пятнистый потолок. Звенящая пощёчина «какой-то мужик» обратилась самой натуральной, назойливой и противной мухой. Сколько бы он ни отмахивался, ни перекатывался с одного бока на другой, а болючие слова в ушах звенеть не перестали. Нет, он, конечно, не дурак и понимал! Отцовское негодование Саши, справедливую обиду и не такой уж радужный и безобидный опыт его детства… Понимал и его переборчивый возраст: юношеский порыв брать всё, что дают, уже поутих, а чувство одиночества ещё не дышит в затылок, но… — Какой-то мужик, значит… — спёртым грудным выдохом прошептал Мишка. — Ладно, — пожал он плечами делано безразлично, перевернул подушку и ткнулся полыхающей от обиды кислой миной в прохладу свежей наволочки. С тем и уснул, быстро и удивительно спокойно. Да так крепко, что в очередной раз проспал и принесённый кем-то будто бы примирительный кусок пирога, очередное занятие и возвращение Саши на обед. Ну, или почти. Чахоточное тарахтение его старой «Лады» Мишка услышал, казалось, ещё когда та плелась где-то в районе станции. Услышал, но только недовольно сунулся под подушку, послав пару проклятий российскому автопрому. Выбравшись на кухню, лишь когда время на часах перевалило за половину четвёртого, Мишка привычно водрузил чайник на плиту, уселся на скрипучий стул и от скуки взялся за телефон. Удивительная тишь, — не успел подумать он, как тот завибрировал. Настроение у Мишки случилось подозрительно хорошим. «Видимо, так и живут люди без секретов», — хмыкнул он и улыбнулся. Даже высветившееся на экране «Лизка-дура» вызвало вместо привычного разглядывания черепной коробки приятное и мягкое тепло за грудиной. — Чего тебе, противная? — промурлыкал он, устраиваясь поудобнее. Прибитый радиоволнами к его уху выдох тут же оторвал Мишку от стула. Слишком уж горький и оборванный, на заднем фоне слышались причитания и мамины уговоры: невнятные, гулкие и явно слезливые. — Нас тут второй день глушат, — охриплым, сухим и тусклым голосом отозвалась Лизка. Бог его знает, что в этот миг пронеслось в Мишкиной голове, он уже было потянулся к старенькому ещё пузатому телевизору в зале, но она продолжила: — Ба… Послышался треск сломанной двери, Лизкин вскрик и ругань. Мишкино сердце забилось бешеной сойкой в тесной клетке, он кое-как уселся перед экраном, щёлкая рябящие помехами каналы. Магазин на диване, реклама со сборами для детей-инвалидов, сериалы про ментов и советские мультики… — Лиза, прекрати немедленно! — тяжёлым басом рявкнул отец, да так оглушительно, что Мишка невольно скривился и отдёрнул телефон от уха, но и это не спасло его от слов: — Я сказал, нехуй ему тут делать! Мало нам с матерью проблем, так и ты решила накинуть говна на вентилятор?! — Да что происходит? — взбесился Мишка, заорав так громко, что даже всхлипы мамы утихли. — Баба Лида умерла, — выкрикнула Лизка. — Похороны се… Короткие телефонные гудки донесли её слова в Мишкин ещё не проснувшийся мозг. «Сегодня», — догадался он, покачнулся, осел на пол, бездельно оглядывая зал. Актёры по ту сторону экрана заливисто хохотали невпопад, а всё вокруг сделалось мутным и липким. В углах, подсвеченное угасающим солнцем, показалось деревянное крошево сгнившей до трухи стены. Мишка кое-как поднялся, осел на диван: промятый поролон уже не выдерживал напора ржавых пружин, и те больно впивались в спину и бёдра даже через пушное одеяло. За окном гоготали гуси, наверняка плескаясь в Алинкином бассейне, под крышей сонно стрекотали летучие мыши, а на кухне хрипло верещал чайник. Жизнь продолжалась, но Мишка в ней словно застыл. И нет, конечно нет, он не строил себе иллюзий о том, что баба Лида проживёт ещё хотя бы пару лет. Чего греха таить, потому он и согласился на эту безрассудную авантюру — остаться. Да, больно, но больше пакостно, гадко и обидно оттого, что там, на последнем прощании с ней, его не ждут. Хотя, судя по тону отца, «не ждут» — это мягко сказано. Мишка подорвался, выключил чайник, схватил пачку сигарет и поплёлся на крыльцо. Он вздрогнул, когда телефон завибрировал снова. «Мама», — высветилось на экране. Сейчас Здравствуй Мишенька. Она всё писала и писала, явно что-то подтирала, переписывала и подбирала слова, но Мишка выключил телефон раньше. Её «Мишенька» ещё ни разу ничем хорошим не кончилось. В глазах помутнело от слёз, парочка капнула на пыльный настил под ногами, а он всё никак не мог понять: с чего бы? Ему действительно грустно или терпеть уже невмоготу? А чего терпеть-то? Крамольной мыслью, в которой он сам себе никогда бы не признался, Мишка родителей понимал. «Не как у всех» — и его радовало, только с одной-единственной припиской: «…а лучше». Но поведение их раздражало, и с каждым годом всё сильнее. В самом деле! Неужели так сложно просто закрыть на его предпочтения глаза и быть всё теми же мамой и папой? Не притаскивал же он к ним на порог своих кавалеров знакомиться! Да и говорил об этом исключительно по инициативе мамы. А так бы… А так бы молчал до гробовой доски и жил бы, в это Мишка верил свято и непреклонно, счастливо! Но так уж сложилось, «особенный» Мишка родительской благосклонности или хотя бы терпимости не сыскал. О том, что умер дед, он узнал только через неделю после похорон. Мишка их не винил, понимал: отец боялся адской смеси из пьяных языков родственников, его горюющей матери и сына, который только-только стал предметом семейных сплетен. Но теперь… Почему даже теперь ему нельзя там появиться? Кого на этот раз общеизвестная тайна грозит уложить в могилу? — Дважды я вам такого удовольствия не доставлю, — прохрипел он, упёршись взглядом в протёртые деревянные доски. Детские ручки обхватили его за шею, прижали к себе и мягко погладили по голове. Мишка вздрогнул, глянул на страшно грустную и растерянную Алинку: нижняя губа выпячена и дрожит, подбородок дёргается вверх-вниз, того и гляди — сейчас разревётся. А жизнь вдруг взяла его нахрапом: квохтание кур у крыльца, щебет птиц и запах. Оказывается, Алинка пахла чистой водой, его любимыми конфетами и детской зубной пастой, наверняка клубничной. Мишка криво улыбнулся, опустил голову на её меленькое плечико и выдохнул. — А ты-то с чего реветь вздумала? — Не знаю, — всхлипнула Алинка, уже размазывая по его плечу не то пока ещё слёзы, не то уже сопли. — А сам-то? Пацанам плакать нельзя! Мишка хохотнул как-то совсем невесело, но кивнул. Поднялся на гудящих, точно набитых трухой ногах, потрепал её по макушке и, бросив выгоревший окурок в пепельницу, шагнул в дом. Выискав в залежах рукописных дедовых рецептов самогона огрызок чистого листа, быстренько начеркал Саше короткую записку с номером телефона и вернулся на крыльцо. — На вот, — прочистив горло, подал голос Мишка, протягивая тщательно сложенную бумажку, — папаше своему передай. — И стоило Алинке начать ту деловито разворачивать, как он тут же добавил: — И только попробуй прочитать, коза. Я тогда мигом про твои побеги из дому припомню, так и знай! Сработало моментально — Алинка насупилась, нахмурилась, тут же передумала плакать и, кажется, всерьёз записала его во враги народа. Не прощаясь и не обещая чего-то там передавать, она посильнее смяла записку в мелком дрожащем кулачке, рванула с крыльца. — Ябеда! Мишка и глазом моргнуть не успел, как Алинка проскользнула в дырку забора и, по-отцовски хлобыстнув дверью, скрылась в доме. Он горько вздохнул и поплёлся в дом. Порылся немного в дедовом шкафу, уж больно не хотелось ему в пропахшую Владиком квартиру возвращаться за приличным костюмом. Да и не знал он, был ли такой у него вообще. Впрочем, тут тоже ничего не нашлось — вот вам новость, Михаил Андреевич, — у деда такой был, но всего один, в нём наверняка и похоронили. Посмаковав мысль о том, а не явиться ли ему в платье из гардероба бабы Лиды, чтобы уж точно кто-нибудь в разрытую могилу рухнул… Хмыкнув и взяв идею на заметку для будущих семейных застолий, которых он больше ни одного не пропустит, Мишка выискал приличного вида брюки и чёрную рубашку. Наскоро помывшись и оценивающе почесав заметно щетинистые щёки, он махнул рукой и переоделся. А дальше снова дорога, небольшие пробки у въезда в серый город. Страшно матерясь и сверля злобным взглядом каждого нерасторопного водителя, Мишка миновал пару мостов, объехал очередные дорожные работы через дворы. Телефон не умолкал ни на секундочку: даже отец сегодня расщедрился на звонок. — Понервничайте, папенька, вам полезно, — прошипел он с кривой улыбкой. Стоя на очередном светофоре, он даже задумался: не плюнуть ли? В конце концов бабе Лиде уже всё равно, кто там пришёл с ней попрощаться, а вот с родителями… Мишка мотнул головой и от мыслей этих только пуще разозлился. Ничего там уже не поправишь! — Смирись уже! — фыркнул он, выезжая на пустую дорогу. Берёзовый лес, навалившийся с двух сторон, понемногу желтел, добавляя капельку осенней грусти в уже и без того переполненную бочку. Поймав себя на мысли, что ему не доводилось бывать на похоронах, Мишка чуть запаниковал. А что, если не успеет? Место-то он помнил, баба Лида, ловя усталые вздохи и причитания родственников, хвасталась прикупленным местечком рядом с мужем. Самой недовольной от этих слов делалась баба Лена, сестра её. За сорок лет, с небольшой надбавкой за вредность, так и не удалось ей, глубоко одинокой библиотекарше, помириться с выбором бабы Лиды. Истовая петербурженка «в гробу видала этого пьющего твердолобого деревенщину!» — слова её, услышанные когда-то в детстве мельком, зазвенели в Мишкиной голове праведной яростью. Не постигла, видимо, баба Лена той любви, в которой и после смерти хочется быть рядышком. Он горько улыбнулся, сворачивая на узкую дорогу. За деревьями показались белёные, покосившиеся, деревянные, уже ржавые кресты, бетонные опалубки, густо поросшие бурьяном, а по соседству гранитные и мраморные стелы с выстриженной под линейку травой. Мишка сбавил скорость, оглядывая кладбищенские угодья. Кругом ни машин, ни людей — только берёзы да погребальные венки на свежих могилах. А таких, к недолгому удивлению Мишки, оказалось очень много. Хлебнувшая уныния паника хлестнула по сердцу: а что, если не «сегодня», а «сейчас»? Что, если он уже всё пропустил? Семейка у них, следует заметить, была размеров далеко нескромных, хоть полжизни имена заучивай, а всё равно какую-нибудь прабабку по шестому колену от матери забудешь. Да и, чего греха таить, была она ещё и сплочённой — на застольях, от посещения которых его освободили уже лет десять как, то и дело мелькали незнакомые родственники. А теперь… — Ну и где вы все? — прошептал Мишка, прочёсывая взглядом каждую тропинку, куст и дерево на пути к дедовой могиле. Путь этот был далеко не близким, а заблудиться на Южном кладбище — дело плёвое. Чем дальше он уходил по извилистым дорожкам через бетонные нагромождения, тем отчаяннее в Мишкину душонку вгрызались стальными зубищами грусть и стыд. Только теперь его накрыло осознанием: баба Лида умерла. Вот так, с концами и взаправду. От мысли этой Мишка покачнулся на одеревеневших ногах, присел на высокую опалубку у какой-то могилки и замер, не дыша. Слушал, как ветер приносит глухие и нечёткие голоса из-за деревьев, вдыхал жаркий, напитанный пыльцой и чем-то исключительно кладбищенским воздух. — Умерла, — прошептал он, вытягивая из кармана пачку сигарет. Вместе с ними под ноги упали наушники, телефон, почти севший и уставший от разрывающих его сообщений. Мишка почиркал старенькой зажигалкой, подпалил сигаретину и, затянувшись поглубже, глянул на экран. Лизка вела чуть ли не репортаж с места событий: рассказывала, кто, где и когда, объясняла дорогу до дедовой могилы с едким замечанием: «Если ты вдруг забыл». Завидев в веренице прыгающих вверх-вниз контактов и короткое Юркино «Ты где?», Мишка невольно хохотнул. Даже его там видеть были рады, а вот родного сына и любимого внука — нет. Отец названивать устал после третьей попытки, зато мама разошлась не на шутку. С десяток безответных мольб о том, что ему следует посидеть сегодня дома, обратились истеричными требованиями. Дальше читать он не собирался, распихал безделицы по карманам и, с поклоном извинившись перед обитателем потревоженной могилки, сунул сигаретину в зубы и споро зашагал в самую глубь. Очень скоро за пушистыми кронами меленьких сосен и кручеными листьями берёз показалась траурная толпа. До того плотная и здоровенная, что ему тут же поплохело. Кто-то всхлипывал, другие старались держать скорбную мину, изнывая не то с похмелья, не то со скуки. Чёрт его знает чьи дети дёргали всех подряд за руки и канючили, требуя к себе немедленного и всеобщего внимания. В сторонке, опершись на лопаты, курили работники, до Мишки долетали обрывки их шуток: «Эх, жаль, сегодня без вдов! Прячьте утешительные гандоны…» Он невольно усмехнулся, огляделся, сообразил, что никто его пока не заметил, и, затянувшись ещё пару раз, бросил окурок в кусты. Едва он сделал шаг к толпе, как из-за куста показалась рыжая макушка. Хмурая мама с психическим спазмом на покрасневшем лице схватила его за руку и дёрнула назад. — Я же попросила тебя по-человечески! — шипела она сквозь зубы, то и дело воровато оглядываясь на родственников. — Сколько можно устраивать вокруг себя драму?! Отцу и без того плохо, ещё ты явился. Посмотри на себя! — гаркнула мама, больно ткнув Мишку в грудь острым длинным ногтем. — Ещё вырядился как чучело огородное! Где твоя совесть… — И я рад тебя видеть, — устало пожал плечами он, всеми силами стараясь не смотреть ей в глаза. Ну потому что невыносимо! Будто он наркоман с десятилетним стажем! Будто явился на похороны со шприцом в вене и придурью в глазах! Вовремя прикусив язык с комментарием о том, что пару часов назад поплохевший отец орал на Лизку очень даже бодро, он послушно шагнул подальше. Глянул ещё разок, силясь угадать в чёрных, рыжих и седых макушках отцовскую, но напоролся только на белобрысую — Юркину. А следом на такое же поголовье в лице его жены и троих детей. Даже эти явились всей свитой аж из Москвы, а он, видите ли, чучело огородное и королева драмы! Напоровшись на вечно грустный взгляд «Рабыни Изауры» в лице горячо обожаемой Танюши, которая вырядилась будто на готическую свадьбу: платье в пол, чёрное кружево вуали на прилизанном пучке, он брезгливо отвернулся. Пошлятина, — фыркнул Мишка, проглатывая желчь, вставшую в горле. Сунув в зубы уже третью за день сигаретину, он уселся в тени на лавке и уставился маме под ноги. Та всё всхлипывала не то для жалости, не то всё же искренне, копалась в малюсенькой сумочке дрожащими руками. Он спохватился, сунулся в карман и протянул ей пачку бумажных салфеток. И как-то так сложилось: в тот же миг мама выудила пару фотографий. — Посмотри! — дрожащим глухой злобой голоском пискнула она. — Посмотри, во что ты превратился, — безапелляционно заявила мама, пихнула те ему в грудь и тут же брезгливо отдёрнула руку. Тут уж Мишка не на шутку перепугался: сбитый в тугую кашу мозг за мгновение перебрал всё, за что на сей раз она могла так разозлиться. Почувствовав себя героем какой-то паршивой мелодрамы с изобличительным сюжетом, он затянулся покрепче, до колкой распирающей рези, и выдохнул. Чего греха таить, за долгие годы не самой благопристойной жизни у него в шкафу поднакопилось немало скелетов. Оставалось лишь выяснить, какой на этот раз помашет ему костлявой рукой из-за приоткрывшейся дверки. Резво перевернув фотографии, Мишка разглядел на них вполне знакомые их с Владиком довольные рожи, пейзажи недавних поездок и интерьер его квартиры и облегчённо выдохнул. Хохотнул даже, как показалось ему, и, судя по реакции сильно взвинченной мамы, слишком громко. — А то ты не… Робкое и неуверенное осознание пронеслось по венам. И стоило ему оформиться во вполне ясную мысль, как Мишку морально размозжило асфальтным катком, пересчитывая каждую косточку. В руках у него не просто какие-то там фотографии, а те самые, с его холодильника. Те самые, которых не хватало. Пальцы задрожали, выронив сигаретину, и мигом вспотели. Тугой ком цеплялся за кадык и всё никак не желал провалиться в желудок. Припомнился и случай недавней пропажи ключей у Лизки, и пусть не внезапное, но внеочередное сообщение от мамы в тот же день, как… «Вы же должны понимать, Михаил Андреевич», — прозвенело в голове. Он поднял взгляд на сжавшуюся в нервозный и колючий комок маму. Мишка разом всё и понял, и понимать перестал. — За что? — голос дрожал так сильно, что Мишка с трудом узнал в нём свой собственный. — Потому что это ненормально! — взвизгнула она и тут же залилась крокодильими слезами. А вместе с ними, с тушью, пудрой, румянами и парой отклеившихся ресничек поползло и лицо мамы. — Ненормально, слышишь? Ты этой гадостью всю жизнь отравил! Себе, мне, отцу — всем! И ему отравишь! Невольно припомнив тот далёкий день, когда погас отцовский взгляд, Мишка больше не мог его винить. Совсем. Сегодня он отца прекрасно понимал. Мишка смотрел на неё: всё ещё рыжая, зеленоглазая, и брезгливо морщилась она знакомо, но то, что он считал в ней материнским, родным и любимым несмотря ни на что, — исчезло. Личный рубикон преодолён — Мишка с горькой усмешкой осознал: что бы она ни сделала, как бы ни старалась, это не исправить. А значит, и ему пора бросать верить в чудеса. И такой болючей, прожигающей до звериного бешенства болью его накрыло, что Мишка выпалил, не задумываясь: — Ты заслужила, — холодно резанул он, оскалившись в самой наглой улыбке. — Вот такого отвратительного и ненормального меня, и знаешь, мам, мне страшно жаль, что в твоей жизни есть люди помимо меня. Те, кто подарил тебе хотя бы мгновение радости. Ты не имеешь на счастье никакого права. Она раскраснелась пуще прежнего, скривилась будто бы от боли. Того и гляди, сейчас за сердце схватится, — равнодушно усмехнулся Мишка, впиваясь взглядом в каждую пульсирующую на лице жилку и венку. Мама, задыхаясь не то от возмущения, не то от приступа не меньшего бешенства, выпалила: — Да как ты… — Клянусь, если я услышу о тебе ещё хоть слово… — Миш, — окликнул его вылезший чёртом из табакерки Юрка, взяв за моду появляться некстати. Вцепившись в Мишкино плечо, поволок его прочь, тихонько приговаривая: — Ну всё, пойдём, остынем… Он и не заметил, как на их интимную перепалку обратила внимание парочка слишком уж любопытных родственников. От нарастающего ропота порой отрывались мамины всхлипы, елейные утешения её любимой Танюши, но Мишка того не слышал. Грохочущее сердце перебивало все мысли. Набитые промокшей ватой лёгкие работать отказывались, и каждый вздох рвал за грудиной так, будто его нашпиговали булавками по самые гланды. Мишка оглянулся, пытаясь проглотить вываленную на него кашу. Сердобольные дамочки налетели на маму коршунами, облепили со всех сторон: кто с водой, кто с платком, а кто с переполненным ненавистью взглядом. Не на неё, конечно, она — святая женщина! Папа так и стоял у разрытой могилы, напротив — потерянное белобрысое семейство, а рядом потрёпанная и бледная Лизка. — Может, права она? — самым жалостным и понимающим тоном бросил Юрка, усаживая его на заросший полынью памятник. — Я её не оправдываю, — тут же поправился он, — отчебучила она, конечно, но… Со студентом, Миш, я же говорил: это перебор. По тонкому льду ходишь… — За своим льдом следи! — рыкнул Мишка, подорвался с места и рванул к машине, бросив напоследок: — А то, знаешь ли, я сейчас в таком раздрае, могу и тебе пару камней под ноги бросить.