Неустойчивые игры. Новый рассвет.

      Когда Антон подъехал к общаге, Кружанский сидел на лавке, вытянув ноги. И, оттопырив нижнюю губу, пускал нить слюны, целясь в иссохший листик, запоздало сорвавшийся с дерева.       – И чем ты тут занимаешься?       – Плюю в отношения, – пробубнил Семён, не отрываясь от занятия, и слюна, сорвавшись, плюхнулась мимо.       – Чел, ты промахнулся, – Антон проводил взглядом листик, подхваченный ветром и понесшийся от Кружанского прочь.       Семён соскочил с лавки и, пружиня шаг, подошёл к машине, сверкая широко распахнутыми глазами. Этот болезненный блеск Антону тоже не понравился. Он похлопал Кружанского по плечу и, не задавая вопросов, забрался в салон.       И так было понятно, что Луганов качественно налажал.       Они, как и собирались, поехали в книжный. Там Семён прикупил себе самоучитель по итальянскому, и, чтобы убедиться в действенности методик, решил позаигрывать с хорошенькой девочкой за кассой.       – Ciao, сoncita, come va? Tutto bene? – поинтересовался он, пафосно косясь в словарик.       Девочка, распознав в его подкате только слово «кончита», яростно обложила его матюками всех стран мира, которые пришли на ум.       – Шшш, горрррячая!.. – Семён, заценив экспрессивный ответ красотки, снова уткнулся в перевод.       – Он ошибся, – невозмутимо объяснил Антон, отрываясь от своих книг. – Он хотел сказать chiquita. Этот кретин всё перепутал, но он всё равно милый, согласна? – Антон, весело оскалившись, подмигнул продавщице. Кружанский, стоя рядом и ни на что не реагируя, продолжал сосредоточенно штудировать итальянский самоучитель.       – Ой! – девочка сконфуженно схватилась за щёки, выправляя маску и натягивая обратно лицо милашки.       – Да ладно, он всё равно ничего не понял, – отмахнулся Антон.       Девочка начиркала что-то на бумажке и протянула сложенный пополам листок, зажатый меж двух наманикюренных пальчиков.       – Я бы хотела извиниться перед ним лично, – прошептала она, облокотившись своим шикарным декольте о прилавок, и подмигнула Антону в ответ.       Тот галантно взял бумажку, послал ей воздушный поцелуй и, толкнув Кружанского, передал ему записку. Семён пробежал её глазами, присвистнул и бережно вложил в книгу.       – БЕРУ!!! – выпалил он, вдохновенно прижимая самоучитель к груди.       – Пффф!!! Benissimo, amico mio, – прыснул Антон. И вернулся к выбору собственных книг, поглядывая на Семёна и девочку, быстро нашедших общий язык.       Больно было на это смотреть.       И понимать, что ничего у Кружанского нормально уже не будет.              После книжного они заскочили перекусить в фаст-фуд, заказали вредной еды и принялись свинячить картошкой фри, пытаясь закидывать соломку друг другу в рот. Насытившись, они отправились на набережную, и, не зная, чем бы ещё себя развлечь, согнали с качелей на берегу детишек.       Раскачавшись до стука, они вопили каждый раз, когда качели то взмывали вверх, заставляя их цепляться друг за друга, то падали вниз, подбрасывая их на месте. Бесконечное множество раз, под восхищённые взгляды ребятни, они то летели в небо, то падали в землю.       По такой же шкале рвалась наружу боль Семёна.       Антон чувствовал её во всём. Всё в Кружанском было слишком. Слишком громко он вопил, слишком заливисто смеялся, слишком блестели его глаза.       Кому-то могло показаться, что рыжему слишком весело. Только Антон понимал, что ему слишком больно. Антон видел это в его глазах, в осанке, в действиях, слышал в голосе, просто чувствовал. Они отчаянно веселились, плеская больными эмоциями.       Они продолжали раскачиваться, описывая почти идеальный круг. Для завершения окружности им мешала только конструкция качели. Потому что их собственные тормоза уже отказали. Семён, вцепившись в Антона, перешёл на фальцет. Антон, прижимая его к себе и хохоча, мечтал, чтобы эти качели сорвались и отправили их в полёт, который обрушит их в самую глубину реки. И прошибая первый тонкий лед, они пойдут прямо ко дну в её тёмные холодные недра.       У него слезы лились от смеха.       Но вот с Кружанским нужно было что-то делать.              Прощаться было тяжелее всего. Антон смотрел в глаза Семёна, лучащиеся нездоровым задором, утопленным в боли, и не хотел оставлять его одного. В таком состоянии Кружанский вполне мог пойти отыскать итальяно брюнэто и дать сделать с собой то, что ему было уготовано изначально. Антон ещё после выпускного понял, что для Семёна это ненормальный, но самый действенный способ заглушить боль. Потому что групповуха была для него самым худшим, что могло с ним произойти. В этом они были похожи.       Но остаться он тоже не мог. Из Кружанского рвалось слишком опасное желание близости. Антон задумчиво затянулся, не сводя с него глаз, и застыл от неожиданности. Семён невесомо припал к его губам, втягивая в лёгкие выдыхаемый им дым, заторможенно отстранился, оставляя на губах своё тепло, и, засунув руки в карманы, поспешил скрыться в общаге.       Антон обалдело сделал шаг вслед и остановился, с усилием заглушая ответный порыв. Стоял, пялясь на дверь, за которой скрылся Семён. И выбросил только было подкуренную сигарету, не желая менять одно тактильное ощущение на другое.       С Кружанским нужно было что-то делать прямо сейчас.       Он забрался с ногами на заснеженную лавку, устроился, плотнее сжавшись на этом промозглом холоде, вынул телефон и, не давая себе времени на раздумья, набрал номер.       – Приезжай завтра, – без предисловий бросил он.       – До выходных подождать не можешь? – раздражённо поинтересовалась трубка.       – Я могу, мальчик мой. Кружанский не может, – ласково огрызнулся Антон, раздражаясь следом.       – Что с ним? – тут же насторожилась трубка. И Антон понял, что добьётся своего.       – Раз посадил свою зверушку в клетку, то хотя бы уделяй ей побольше внимания.       – Он не зверушка.       – Мне видится другое.       – Что ещё тебе видится?       – Что нормальные хозяева своих питомцев, по крайней мере, не ебут.       – Что за бред ты несёшь, Окс?! – прошипела трубка, впадая в бешенство.       – Либо относись к нему по-человечески, ЛИБО ИДИ НА ХУЙ, КЕЛЛЕР, – рявкнул Антон и сбросил вызов.              Он сидел на лавке и крутил телефон меж пальцев, до тех пор, пока те не окоченели.       Только когда телефон выскользнул и плюхнулся в снег, он поднялся, с трудом заставляя промёрзшее тело шевелиться, подобрал его и деревянной походкой пошагал к своей машине.       Но, снова и снова прогоняя по своим губам ощущение чужого тёплого касания, так и не смог для себя решить, правильно он поступил или нет.