Неустойчивые игры. Новый рассвет.

      Как и ожидалось, Захар Бернардыч забраковал страшилку про зомбо-кукол-убийц, уже в который раз требуя от Семёна придерживаться заявленного формата. Тем не менее, зачем-то аккуратно сложил его распечатки и, запаковав в конверт, подписал адрес. После чего он отдал конверт Семёну и без объяснений спровадил того на почту.       Уже в следующий понедельник ужастик Кружанского красовался в журнале страшных городских историй и довольно неплохо поспособствовал распродаже тиража.       Ещё через день позвонил довольный зомбо-дед и пригласил Кружанского на вечернее чаепитие. Семён, прогнав через тело стадо ледяных мурашек, с радостью согласился, но оставил прощальную записку – где слезно просил Антона простить ему проёбанную зажигалку. А соседу завещал свою койку в общаге и синего малыша. На всякий случай.       Встретившись в выходные, они с ВеньяминДиктычем попивали горячий глинтвейн на террасе под мерцающий свет подвесного фонаря, с поскрипыванием раскачивающегося на ветру, и предавались рассуждениям о влиянии мистицизма на культуру творчества. И не заметили, как перешли к городским легендам, от которых у Кружанского зашевелились волосы на загривке. Семён с замирающим сердцем слушал леденящие кровь истории, а сам содрогался, улавливая заунывные звуки из дома за спиной.       – Петли на двери расшатались, – только махал рукой Вениамин Бенедиктович и начинал новую историю.       А Семён туго сглатывал, но продолжал слушать, помня, чем полнится дом за этой самой закрытой дверью.              Келлер, ещё час назад подкативший по адресу, чтобы забрать Кружанского, в ожидании настукивал на руле собачий вальс, но так и не дождавшись, раздраженно ввалился на чужую территорию. И тоже был затянут в водоворот жутко занимательных историй. Подойдя к уютно расположившейся за столиком парочке отморозков, уже синих от ласкового мартовского ветра, он бесцеремонно подхватил стул, развернул его в полёте и, бухнув им меж дедом и Семёном, устроил руки на спинке. Уткнувшись подбородком, он переводил свои глаза-ультрамарины с одного на другого и, подхватив нить повествования, принялся слушать страшилку о местной «поющей» усадьбе.       Семён, сверкая тёмными зрачками, увлечённо стенографировал, Артур молча разглядывал Семёна, а сам дед, безмятежно потягивая горячий напиток, с туманным взором уже придавался воспоминаниям о своей молодости, проведённой в Англии. И своими историями вызывал у Кружанского жадное желание прожить не менее насыщенную жизнь.              Семён, наэлектризованный до предела, смотрел на Артура огромными глазами и взбудораженно вибрировал, даже не замечая сковавшего его холода. Келлер, затолкав в салон его окоченевший полутруп, включил печку на максимум и в двенадцатом часу ночи без лишних слов повернул за черту города, отчего вибрации Кружанского усилились настолько, что сотрясали всю машину.       Семён, гадая, куда его везёт этот маньяк, подпрыгивал на месте от предвкушения. Келлер, поглядывая на него в зеркало, не выдержал и, повернувшись, не смог сдержать улыбку, которая показалась Семёну не пугающей, а какой-то тёплой. И вот это испугало его по-настоящему.              Час спустя Ланд остановился, и Семён, выбравшись наружу, запищал от вожделения. Келлер довольно ухмылялся.       На фоне растущей луны заброшенное здание усадьбы выглядело невероятно жутким. В темноте, под открытым чёрным небом, заросшая плющом до самой крыши, она взирала на них своими одинокими чёрными глазницами и стонала гуляющими в ней сквозняками.       У Семёна яйца подпрыгнули к животу, когда, шурша прошлогодней сухой травой, пробивающейся из-под сходящего снега, он подошёл к калитке, и та со скрежетом подалась под его рукой. Но тут Келлер всё обломал, врубив охотничий фонарь, который лупил не хуже прожектора на морском маяке.       Семён, раздосадовано шипя, выхватил фонарь из рук Артура, подрегулировал яркость и натянул на него край оттопыренного балахона, придавая подобающую атмосферу ужастика.       Келлер на все его шалости умилённо хмыкал, и снова пугал Кружанского, даже больше, чем сам дом.       Они бродили по заброшке, и у Семёна щемило сердце от воспоминаний о его снесённом остроге. Но на втором этаже они набрели на комнату, которая своей обстановкой отключила все его печальные мысли.       Келлер долбил его на полуразвалившейся кровати, и она стонала в такт Семёну. Полы отчаянно скрипели, а весь дом скрежетал и сыпал пылью. В это же время другая парочка любителей острых ощущений подъехала к дому с другой стороны, не заметив Ланд Крузера. Но выйдя из своей машины, они услышали жалобные, полные невыразимой тоски стенания дома, яростно вытрахиваемого Келлером. А когда Кружанский, кончая, заголосил не своим голосом, то парочка, заледенев от ужаса, сшибая друг друга, бросилась назад в машину и гнала до самого города, а потом и по городу до самой квартиры, нарушая все правила дорожного движение.       В эту ночь родилась новая легенда, по сравнению с которой поющие призраки показались мяуканьем котёнка, забредшего в усадьбу посреди ночи.       Семён, пытаясь отдышатся, глотал пыльные застоявшиеся слои воздуха, раздумывая над тем, что в итоге они потрахались даже здесь – в доме с призраками, под заунывное завывание ветра в щелях, скрежет половиц и лязганье расшатанных окон. Он не чувствовал, будто спустился по ступеням вниз. Кажется, в этот раз он вышел на вообще иной уровень. И теперь опасался, как бы этот уровень не привёл его к чему-то более нездоровому.       Но у него все было еще впереди, поэтому волноваться об этом было слишком рано.              В ту ночь Артур, решив окончательно порвать Кружанскому все шаблоны, завалился в общагу вместе с ним. ИИ, цветущая и пахнущая, сердечно рада была познакомиться с синеоким милочком Артурушкой, и тот, с её одобрения, прошествовал в опочивальни Кружанского, своим появлением доведя соседа до седины и тика правого яичка.       Артур, даже не удостоив плебея взглядом, скинул с себя королевский шмот прямо на пол и завалился в койку, сгребая Кружанского в своих нежных, ломающих кости объятиях. Семён, устроившись у него под боком, вдохновенно стучал портативкой. А на соседней койке в такт ей – тц-тц-тц-тц-тц – стучал зубами сосед.       На следующий день Артур молча потирал затёкшую шею и всё время бил поклоны влево и вправо, пытаясь вернуть чувствительность онемевшим бокам. А потом всё так же покладисто отвёз и вручил Кружанского Диману.              Когда Семён преступил порог дома Лугановых его давние опасения предварились в жизнь. Он познакомился с родителями Димана. Они сочли его обаятельным, а он, солнечно улыбаясь им в ответ, размышлял о том, что если бы эти милые люди знали, какой он на самом деле, то не пустили бы на порог. А Димана отвезли бы на другую планету и поступили бы правильно. Вот только Диман, кажется, вообще ничего плохого в их отношениях не видел.       Семён вдруг подумал, что чем яростней его имел Келлер, тем меньше к нему с этим подкатывал Луганов. Он понимал, чего хочет Диман, но не может получить из-за Артура. Вся эта игра по перетягиванию Кружанского уже порядком затянулась.       Но Димана в кровать он всё равно затащил, и родители, спящие в соседней комнате, его нисколько не смутили. Кажется, последнее время он становился отвязным парнем. Слишком уж отвязным.       Диман нежно зажимал его рот рукой, и Семён кусал его пальцы, глуша свои стоны. Хорошо, что пол был литой, а не деревянный. Семён не потел так, даже когда над ним зверствовал Келлер, но сейчас они с Диманом просто утопали друг в друге. И жаркое центральное отопление было здесь ни при чём. Вся эта тихая возня в тишине и темноте, со всхлипами, бесшумными вздохами и шелестящими движениями, будила в обоих новые грани, разрывая тела безмолвным ослепляющим огнём.