Неустойчивые игры. Новый рассвет.

      Два часа спустя Семён выплыл из ванной комнаты другим человеком, но всё ещё хромым и бордовым. И целенаправленно поковылял к гардеробной.       – Ну и зачем тебе понадобилась моя одежда? – поинтересовался Антон, глядя, как яростно Семён копошится на его полках.       – Хочу выглядеть серьёзно.       – Ты едешь туда в качестве помощника папарацци, а не агента по недвижимости.       Семён, проигнорировав его иронию, прикинул кое-что из вещей и разочарованно выдохнул. Как и ожидалось, в то время как Антон преображал его ущербные шмотки своей сексуальностью, одежда самого Антона на Семёне смотрелись, как на бляди. Такое вот перекидывание одеждой и отображало их сущности.       Спустя полчаса перетряхивания чужого шкафа, Семён взвыл и раздражённо скинул с себя очередной блядский прикид. Антон, оторвав голову от конспекта и уже некоторое время наблюдая за его копошениями, не выдержал:       – Кружанский, котик мой, прекрати маячить передо мной своей голой задницей.       – Уничтожаю твоё чувство прекрасного? – процедил Семён, заталкивая всю одежду обратно в гардероб.       – Наоборот, взываешь. Я уже девять раз перечитал один и тот же параграф, но усвоил только то, что твоя жопа состоит из двух идеальных половинок. А это административное нарушение.       – Я ещё передом не поворачивался.       – Не смей. Это уже статья.       Семён обернулся и игриво закусил губу.       – Даже не думай, Кружанский. ДАЖЕ НЕ ДУМАЙ!!! – завопил Антон, но рыжая торпеда уже влетела в него и повалила на кровати.       Семён навис сверху, и сердце Антона стукнуло в рёбра. Они никогда не зависали наедине как раз из-за таких вот ситуаций. Снова накатило это манящее оцепенение.       – Кружанский…– предупреждающе прохрипел Антон, намереваясь вырваться из-под его телозахвата. Семён замер, изучающе шаря взглядом по его лицу. Потом провёл рукой по повязке на глазу, поддел её пальцем и стащил с лица.       – Всегда было интересно, что там, – он внимательно уставился в стеклянный зрачок.       – Доволен? – буркнул Антон, смотря на него одним глазом и зная, что второй направлен куда угодно, только не туда, куда должен.       – Вполне. Выглядит обалденно, – Семён почесал кончиком языка уголок рта, о чём-то раздумывая, а потом этим же кончиком провёл по раскрытой глазнице, облизывая протез и обводя по кругу внутренние веки. – Вынь свой глаз, Окс, – прошелестел он осипшим голосом.       – Зачем тебе мой глаз? – боясь вздохнуть, выдавил Антон.       – Я хочу его пососать, – Семён вжался в Антона, теснее прижимая его к кровати. – Я хочу взять в рот и пососать твой глаз, – выдохнул он, и Антона бросило в жар.       – Кружанский, ты далбаёб, – заключил Антон, понимая, что тот не шутит.       – Давай, вынимай его, – глаза Семёна начинали мерцать каким-то нездоровым огнем. – Вынимай. Вытащи его, Окс.       – Ты, кажется, не жопой повредился, а головой, – бросил Антон. – Хотя… Мозг у тебя всегда был не там, где надо.       – Ха-ха-ха-ха!!!       – Хы-хы-хы-хы!!!       – Чёрт, я тоже далбаёб, не могу я тебе отказать, – он провёл рукой по рыжим вискам, – и ты это знаешь.       – Знаю.       Антон с некоторыми манипуляциями выудил стеклянный шар из глазницы. Семён, подхватив губами, всосал его в рот, скатился с Антона и, развалившись на спине, принялся гонять языком во рту протез с голубым зрачком, тёплый, согретый внутри глазницы. Будто карамель.       Потом вытащил его и, зажав в пальцах, принялся играть с ним кончиком языка, водя по радужке. Антон, повернув голову, смотрел на его нездоровые игры и раздумывал о том, что в своих экспериментах Кружанский начинал сворачивать куда-то не туда.       – А глазницу твою можно вылезать? – оторвавшись от занятия, поинтересовался Семён. Его тёмные глаза были такими бездонными, что Антону показалось – ещё чуть-чуть, и он провалится в эту бездну.       – Всё, Кружанский. Делай со мной всё, что хочешь, только не смотри на меня так. Ты пугаешь.       Семён снова навис над ним, тяжело дыша, припал к глазнице, и его язык скользнул меж сомкнутых ввалившихся век в горячий провал. Он водил кончиком языка по стенкам, изучая маленькое живое пространство, служащее переходником между мозгом и внешним миром. Антон балдел от новых ощущений, которых не в состоянии был описать. Открытые ткани охотно вступали во взаимодействие с влажным игривым язычком. И ему даже хотелось, чтобы он проник поглубже, внутрь его мозга, в самую его сущность.       Если Кружанский не двинулся головой, то, похоже, что его изощрённый ум нашёл единственный способ их физического контакта, не нарушающий границ, обозначенных Келлером.       В конце концов в обсасывании чужих глаз и вылизывании дырки в черепе не было ничего противоестественного. Все любят тянуть что-то в рот и совать куда-то свой язык. И сексуального подтекста эти действия чаще не несут, чем несут.       Антон пытался найти брешь в своих рассуждениях, но не находил, потому что искал её, намеренно закрывая глаза на несостыковки. Правда была в том, что они друг друга хотели и не знали, как это выразить, не пересекая черту, которую провёл между ними Артур.       – А я хочу укусить твою зверушку за хребет, – игриво промурлыкал Антон, поглаживая Кружанского по бедру.       Семён на мгновение застыл, пропустив через тело разряд возбуждения, и, оцепенело оторвавшись от глазницы Антона, повалился на спину, открывая его взору уже давно отвердевший член. Антон облизнул пересохшие губы. Теперь пришла его очередь играть с ним в больные игры.       Он скользнул к его бедру и прижался губами к рубцованным шрамам, белесым монстром протянувшимся от внутренней стороны бедра и вгрызающимся в живот. Он играл с ним языком и покусывал, продвигаясь губами всё выше к животу, а его рука поглаживала шрамированную кожу на бедре, задевая фалангами пальцев мошонку, совсем чуть-чуть.       Он играл с белесым монстром на теле Кружанского, а не с ним самим. Так что ничего неправильного они не делали. Член Семёна лип к животу, упав прямо на голову монстру. Антон вылизывал рельефную чешую на морде, в опасной близости от сочащейся головки. Впивался ногтями в бедро Кружанского, сдирая нежную кожу в кровь.       Семён застонал, обхватил член рукой и, не выдержав, начал двигать всего в нескольких сантиметрах от губ и языка Антона. Его чудище исторгло из своего рта струю вязкой белой массы, и она тяжелыми брызгами осела на его живот и грудь. Антон, с остекленевшим взглядом, потянулся к этим брызгам и собрал их всех языком, забывая, что эта территория принадлежит уже не чудищу.       Мучительно выдохнув, он упёрся лбом во вздымающуюся грудь Кружанского. Ещё через мгновение скатился с него и рванул в ванную. В конечном счёте они облажались.       Полчаса спустя Антон вышел посвежевший, влажный и растрёпанный. Бухнулся на кровать и натянул одеяло на обоих. Семён, успевший задремать, сонно что-то пробубнил и сгрёб его в охапку, привычно устраиваясь головой на его животе. Антон, погружаясь в сон следом за Семёном, прикидывал, проснётся ли он залитый его слюнями, если в этот раз они не пили. И решил, что скорее всего нет.              Но на следующий день всё осталось по-прежнему.       Семён, выпятив голый зад, лежал на кровати и шипел, пропуская через тело волны пронзающей боли. Лекс, устроившись меж его ног, сшивал погнутой иглой две половинки его разорванной жопы. Антон, развалившись в кресле с бутылочкой газировки и попкорном, поглядывал на то, как член Кружанского дёргается от каждого прикосновения иглы к его симпатичным круговым мышцам, и решил, что они втроём неплохо проводят время.       По крайней мере, он его проводил просто великолепно.