Искра в ночи

***

      Он очнулся в пустой палате, жмурясь от солнца, пробивающегося сквозь тонкие, почти прозрачные шторы. Одеяло давило сверху приятной тяжестью. Рука сразу устремилась к плечу — боль отсутствовала, и произошедшее в Лесу Смерти на мгновение показалось сном, от которого Саске только что пробудился. Сколько он проспал? В теле еще чувствовалась слабость, но он, сделав усилие, сел, получив подарок в виде головокружения. Он шумно выдохнул, закрывая ладонью лицо. — Проснулся?       Взгляд темных глаз устремился в сторону двери, в которых стоял учитель, улыбаясь глазом — единственное, что было видно на его лице. Учиха молча кивнул, поджав губы: он пытался прийти в себя, глубоко дыша. С каждой минутой после пробуждения он понимал, насколько ему паршиво, и думал, что лучше бы он проспал еще какое-то время. Немного потупив в стену, Учиха все-таки все так же беззвучно лег обратно. — Пришел к тебе с новостями, — продолжил Какаши, не встретив сопротивления со стороны своего ученика, и вошел, закрыв за собой дверь. Он развернул стул, стоящий около кровати, сел лицом к спинке и уперся о нее локтями, вытянув руки. — В третий этап прошли; ты; Наруто; Гаара, Темари, Канкуро из песка; Абураме Шино; Шикамару Нара; Досу Кинута из Звука, Неджи Хьюго и Харугаке Хотару.       Еще сонный и затуманенный своими мыслями взгляд на секунду прояснился, что не скрылось от гостя, но из-за маски и повязки на лице было невозможно угадать, какое выражение оно приняло. Саске как бы невзначай, будто хотел посмотреть на учителя, глянул на прикроватную тумбочку, и внутри родилось странное чувство — он ожидал увидеть рядом тот самый белый цветок, который она тогда принесла ему в палату, и на мгновение ощутил себя невообразимо одиноким. Она не заходила к нему в этот раз?       Он точно был уверен в том, что она что-то хотела сказать, когда пересеклась с ним взглядом в башне, заставив его замереть и пропустить мимо ушей все, что пыталась донести до него Сакура. Под действием разрушенной иллюзии, под открывшейся правдой возрожденных в нем воспоминаний ему было не до нравоучений. Странно ощущать, что раньше ты имел близкого друга, знать, что вот он, был рядом каждый день, протяни руку — и ты дотронешься до него, но вы оба чувствовали себя чужими друг для друга, почему-то не хотели познакомиться вновь: может, в этом была виновата его отстраненность и ее застенчивость; другие приоритеты, появившиеся с возрастом. — Была жеребьевка. Так как ты и Хотару были без сознания после отборочного боя, — Учиха непроизвольно сжал одеяло, мельком глянув на Какаши-сенсея, — то оставшиеся жребии вслепую брали представители команд, то есть я и Сэйдзи Мори — так определили пары для сражений в третьем этапе. Ты будешь сражаться с Гаарой. — А Наруто? — наконец подал голос полностью пробудившийся Учиха: осознание, что его ждет бой с настолько сильным противником, возбуждало в нем желание тут же начать тренироваться, чтобы превзойти его, но и знать, насколько сильнее станет его вечный соперник, тоже хотел. — Наруто дерется с Неджи Хьюго, Хотару — с Досу Кинута, — ответил Какаши, как ни в чем не бывало, и встал, подойдя к окну, чтобы не смущать ученика своим пристальным взглядом. Саске нахмурился, когда учитель ответил на его еще не заданный вопрос, но реагировать — значит, признать его догадки. — Нам нужно начать тренировки как можно быстрее. Твои вещи в шкафу, остальное возьмешь дома. — Но врач еще не подтвердил мою выписку. — Она тебе ни к чему, — отрезал Какаши, многозначительно смотря на Учиху, открывая окно и глубоко вдыхая свежий воздух. — Здесь невысоко, ты справишься. Даю тебе день подготовиться, привести себя в порядок, а завтра с раннего утра жду тебя на скалистом перевале. Ты проспал почти 2 недели, у нас примерно столько же на то, чтобы сделать из тебя достойного Гааре противника, — сенсей запрыгнул на подоконник, достал книгу и, махнув рукой подопечному, исчез, будто его здесь и не было.       С минуту опешив, Учиха подскочил с кровати и чуть ли не подлетел к шкафу, доставая оттуда свою одежду и в спешке натягивая ее на себя. Две недели! Тело будто тоже услышало эти слова и сразу принялось подчиняться своему хозяину, совсем позабыв об усталости. Одевшись, он аккуратно приоткрыл дверь — проверить, есть ли кто поблизости и как быстро его хватятся, если заметят его исчезновение, и уже хотел было бежать и притворяться спящим, когда услышал шаги где-то справа, если бы не разговор двух людей. — Она все еще не проснулась. Та же ситуация, что и с Учихой Саске — на ее теле печать Орочимару, но сила, исходящая от этой джоуин, иного рода: она оскверняет чакру девочки, видимо, создает в ее голове иллюзии, которые ее и держат в таком состоянии, — задумчиво рассуждал кто-то. Видимо, один из медиков. — Судя по следам на шее Учихи, ему поставили печать посредством укуса, у Хотару же печать иного рода, мы никогда с этим не сталкивались. Анко рассказала нам все, что знала, но ни одно из ее предположений к этому случаю не подходит. Орочимару явно подошел к этому случаю с особым энтузиазмом. Если она не очнется через неделю, то ее придется снять с экзамена. За оставшееся время, если Хотару проснется, она все равно на ноги не встанет, а если это затянется на месяц и больше… — Не затянется, — резко оборвал врача мужчина. Саске мог только догадываться, учитель это или отец Хотару: он их никогда не слышал. Только Сэйдзи-сенсея, и то не запомнил его голос. — Вы должны сделать все, что в ваших силах, чтобы моя ученица поднялась на ноги как можно быстрее. Она — незаменимый член команды. Я не хочу, чтобы мои первые ученики сталкивались с такими ситуациями в юном возрасте, — Мори вновь заговорил спокойно, пусть легкая дрожь в его возрасте и выдавала волнение мужчины. — Весна юности еще не закончена, мой хмурый Сэйдзи! Ты помог своим росткам пустить корни. А ты ведь помнишь, как растут самые крепкие деревья в самом темном лесу? — Гай-сенсея было тяжело спутать с кем-то другим. Кто-то из его команды тоже здесь? Отборочные бои прошли с видимыми потерями. — Их ростки пробиваются сквозь самую плотную хвою и самый грубый камень. Им приходится бороться за каждый лучик света, но именно это делает их стволы несгибаемыми! Твои ученики…они как такие ростки. И путь тернист, их свет пока скрыт тенью, но их корни уж цепляются за жизнь с силой, достойной истинной весны! — Гай… — Мори, по видимому, тяжело вздохнул. — Она не сломалась, Мори. Ее юность просто ведет тяжелую битву внутри себя. И когда она проснется… — Гай же — заплакал, — ее расцвет будет великолепнее сакуры в полном цвету! Это я, Майто Гай, тебе обещаю! — Можно к ней зайти? — Мори старался не обращать внимание на рыдающего друга. — Да, конечно, — медик пришел в себя после речи толстобрового учителя, будто проснулся от кошмара. — Мы как раз дошли. Мы разместили их рядом, чтобы эффективнее следить за бедными жертвами Орочимару.       Соседняя дверь открылась, но Саске сделал пару шагов к окну, уже желая бежать отсюда — он и так здесь задержался. Она снова рядом, и снова они не могли поговорить, и он не был уверен в том, что с нее тоже спала иллюзия. Это злило, откровенно выводило из себя, будто его связали, а тем, что он сильнее всего желал и наконец нашел, водили прямо перед носом, дразня еще больше. Ему не отдавали приобретенные воспоминания, и, пока он не встретится с человеком из них, они так и останутся лишь сном, неуловимым желанием обрести частичку себя. Прошлого себя, которого он потерял в ту самую ночь.       Спустя минуту палата оказалась пустой, и медсестра, которая проводила в нее двух девочек, Ино и Сакуру, сразу запаниковала, выбежав из палаты, чтобы оповестить главного врача о побеге.

***

      В Безмолвной Бамбуковой Роще, там, где время текло иначе, Сэй-Рё покоилась в центре Озера Спящего Отражения. Её тело, отлитое из золотистого, почти прозрачного света, иногда переливающегося иными цветами, было украшено-сковано тончайшими каменными пластинами, похожими на древний доспех, во многих местах отсутствовший: только половина длинной мордочки была укрыта каменным шлемом, спина и лапы до ступней. Они были испещрены таинственными письменами, но теперь эти письмена пересекала сеть тончайших, едва заметных трещин, вот-вот готовых избавить Сэй-Рё и от этой ноши. Она пробудилась уже давно. И ждала.       Прошли годы. Или века. Для неё разницы не было. Но ожидание, прежде бывшее медитацией, теперь стало фоном для иного — лёгкого, почти неуловимого безумия.       Её хвосты, шесть самостоятельных сущностей, давно скучали по делу. И их терпение лопнуло. — Она, вероятно, заблудилась, — раздался в её сознании ясный, как горный ручей, голос. Это был Сэй-Мэй, Хвост Ясности. — Возможно, не видит путь за деревьями. Или не может отличить истинную тропу от ложной. Жаль. Я бы ей показал, но даже ее разум не может с нами связаться. — Или она просто плачет в углу, — мягко, словно убаюкивая, вступил Сэй-Бо, Хвост Забвения. — Её переполняет боль. Она боится её забыть, потому что не знает, что я могу её унести. Я бы помог.       Сэй-Рё не шевельнулась. Только свет, исходящий из-под её каменных лат, пульсировал чуть ярче. — А может, она танцует! — воскликнул Сэй-Кан, Хвост Чувства, вибрируя от возбуждения. — Или смеётся! Я чувствую столько радости в мире! Может, одна из них — её? Она просто… забыла прийти, потому что ей слишком весело!       Величественная голова Сэй-Рё медленно повернулась, и её бездонные золотые глаза уставились на собственные хвосты. По каменным пластинам на её спине пробежала новая, чуть более заметная трещина. Она фыркнула, раздраженно дернув большими ушками. — Неверный резонанс, — пропел Сэй-Ин, Хвост Гармонии. — Её чакра, должно быть, диссонирует с нашей. Возможно, у неё фальшивый «звук». Мы не сможем сыграть дуэтом. Жаль. Я уже настроился.       Затем заговорил Сэй-Эй, Хвост Отражения, его голос был тихим и многозначительным. — А что, если она уже здесь? Но мы её не видим. Потому что она… это мы. И мы ждём сами себя. Это была бы очень глубокая шутка. Над самими собой.       И тут, последним, в пространстве повис тяжёлый, меланхоличный вздох. Это был Сэй-Дзан, Хвост Памяти. — Я помню, как последняя настоящая Жрица уронила свой посох, — прошелестел он. — Я помню звук. И как паук сплёл паутину на нём за триста лет. Возможно, новая жрица… просто опоздает на столько же. Это вполне вероятно.       Вот тогда Сэй-Рё не выдержала.       Она не зарычала. Она не засветилась яростным светом. Она просто… выдохнула.       Этот выдох не был звуком. Это была волна чистой, безмолвной энергии, которая заставила светящийся бамбук вокруг на мгновение погаснуть, а неподвижную гладь озера — покрыться рябью. Все шесть хвостов разом замолкли, словно их прижало к земле. — Довольно, — прозвучал в их разуме её голос, тихий, но полный безраздельной власти. — Если вы так сильны в своих догадках, может, один из вас, о Великий Сэй-Мэй, ясно увидит, где она? Или ты, о Сострадательный Сэй-Бо, забудешь моё желание её видеть? А ты, о Чуткий Сэй-Кан, не ощутишь ли её тоски по этому месту?       Она медленно поднялась, и с её движением посыпалась каменная пыль с её лат. Трещины стали глубже. — Я жду не потому, что слаба. Я жду, потому что Договор ещё не исполнен. Зеркало не лжёт. Оно покажет её, когда придёт время. А до тех пор… — её свет вспыхнул, становясь ослепительным и невыносимым даже для них, — ваши шутки столь же глупы, как шепот руин, которым не с кем поделиться своей историей. Я четко прочувствовала инородный холод, яд в ее душе, когда она пыталась нами связаться. Если Жрица знает, что ей нужно делать, если кто-нибудь сможет ей помочь…она явится. Обязательно.       Хвосты поникли, их сияние померкло. Они поняли. Они задели не её терпение, а её веру. Веру в предначертанное.       Сэй-Рё снова легла, уткнув морду в лапы, и закрыла глаза. Роща вновь погрузилась в звенящую тишину, нарушаемую лишь тиканьем каменных часов её собственного тела. Она снова ждала. Но теперь одна, в окружении шести притихших, устыдившихся своих детских игр частей своей же бессмертной души. Жрица еще жива — она это знала точно, иначе бы окружение, она сама это почувствовали. Так же, если бы явилась новая. А пока Сэй-Рё ощущала его где-то там, за пределами Рощи, в мире, который постепенно погружался во мрак, и ее свет никак не мог ему помочь без достойного проводника.

***

      Хотару неожиданно открыла глаза, солнце сразу ударило прямо в них, приводя ее в чувства с первых же мгновений. Ей что-то снилось, но она никак не могла вспомнить что, но это помогло ей вырваться из, казалось, вечного кошмара.       Попытавшись закрыть рукой глаза, Хотару поняла, что ей некомфортно двигать ею — мешал катетер рядом стоящей капельницы. Ей пришлось проморгаться, чтобы осознать, где она находится: недоумевающий взгляд скользил по палате, пока пальцы разбирались с иглой в вене, вытаскивая ее грубее, чем ей хотелось бы — тело не слушалось. Обычная палата, ничего особенного. На ней — серая больничная сорочка, волосы распущены: видимо, хвост мешал нормально зафиксировать голову на подушке. Рука потянулась к тумбочке, пытаясь нащупать резинку, и, когда наткнулась на что-то твердое, обернулась.       Резкое движение отдалось головокружением, пришлось вновь фокусировать взгляд. Букет белых колокольчиков стоял в стеклянной обычной вазе, наверное, найденной впопыхах у медсестры в коморке. Такое специально в больницы не покупали. Рядом с букетом — стакан воды, на нем еще была испарина после растаявшего в воде льда. Кто-то был здесь совсем недавно, и Харукаге была ему благодарна, кто бы это ни был.       Пальцы еле сомкнулись на стакане, чтобы поднести его с пересохшим губам, и девушка только сейчас задумалась о том, сколько же она проспала, что ее накрыла такая слабость. Стакан вскоре опустел, стало полегче. Нужно было разобраться, какой сейчас день, ведь Харукаге помнила, что прошла в третий этап, но дальнейшие инструкции она благополучно проспала.       Дверь противно скрипнула. Сейчас даже дыхание казалось ей громким, но дар хотя бы не улавливал чувств других людей вокруг. Казалось, что она здесь одна, что это еще сон, от которого она не отошла. Холодный пол обжигал ступни, рука все еще болела от иглы, ноги еле плелись, неся чуть сгорбленное под весом усталости тело. Волосы падали на лицо, водопадом струились по спине, кончиками достигая почти середины бедер. Хотару вышла в вестибюль, осмотрелась, нашла стойки регистратуры и направилась к ней, все так же осматриваясь в поисках хоть одной живой души, и ее макушка все-таки показалась за длинным столом. — Извините, — Хотару закашляла, в ее горле будто лежала вековая пыль, и даже стакан воды не смог ее смыть. Сонная девушка за стойкой встрепенулась и подняла взгляд, всматриваясь в бледное лицо пациентки с минуту, а после широко открыла глаза, подскочила и подбежала к Хотару, подхватив ее под локоть. — Боже, мы уже боялись, что вы не очнетесь. Еще немного — и вас сняли бы с экзамена! Пройдемте в палату, вам нужно отдохнуть, а я пока позову вашего сенсея. Какое счастье! — медсестра повела удивленную девушку обратно, Хотару чувствовала себя улиткой, которая ползла в одну сторону, а доброжелательный прохожий заботливо перекладывал ее на листик на противоположной стороне. — Извините, я… — вновь попыталась начать Харукаге, но девушка покачала головой, сразу же говоря об отдыхе и о том, что нужно беречь силы. — Кто…кто оставил мне цветы? — уже отчаянно задала вопрос Хотару, когда ее насильно укладывали в постель: третьего сбежавшего из палаты пациента медсестра бы не пережила, порхая над ней и укрывая одеялом, хотя было жарко.       Она выпрямилась, закончив работать, как пчелка, и посмотрела на букет, тепло улыбнувшись и томно вздохнув. Брюнетка предалась каким-то своим мыслям и воспоминаниям, чуть качаясь и сжимая ладони у сердца. — Извините?.. — Хотару наклонила голову набок и помахала рукой мечтательнице, настойчиво глядя на нее. — А… Вам принес его Учиха Саске. Мы не пускаем обычно никого так рано, еще нет даже шести утра, но он был так настойчив, что я сделала для него исключение: мальчик сейчас все же готовится к третьему этапу. Явно убивается на тренировках, судя по его виду — столько ссадин! Но это понятно, ведь столько людей хочет увидеть именно его бой. Знаменитый Учиха Саске, последний наследник клана… — Кто-нибудь еще заходил? — Ваша команда, Узумаки Наруто с Какаши сенсеем и… все.       Харукаге дальше уже не слушала, нервно кусая губы и сжимая одеяло тонкими пальцами. Медсестра выпорхнула из палаты через пару минут, ей нужно было связаться с Сэйдзи-сенсеем. Саске был здесь. Он помнил. Тепло неожиданно расцвело в ее груди, будто огненный цветок, что Хотару даже подумала о неожиданно активировавшейся печати, но чувство это было не болезненным, как раньше. Не вызывало в ней страха, не побуждало ее тело переходить в стадии — бей, беги или замри. Это было что-то другое: родное, обволакивающее, будто материнские объятья. Рука сжала ткань у ключицы. Навещали ли ее родители?       Теперь — неожиданный укол прямо в сердце. Так даже лучше, если бы они и шагу не делали в сторону больницы: она бы не хотела, чтобы эти люди после всего проявляли подобие заботы, особенно Цукими. Все, что они делали, привело к этому моменту, привело Орочимару прямо к ней, или ее — к нему. Взгляд вновь метнулся в сторону цветов, будто они были спасательным кругом в бушующем море лжи, лицемерия и ее же страданий из-за знания родителей. Знания того, что могло бы спасти не одну жизнь, но они просто струсили, поставили свои интересы выше ее. Ребенок же глупый, ребенок ничего не знает, ни о чем не догадывается. Если позволить стереть ему память.       Пальцы коснулись нежных небольших бутонов в надежде, что они смогут унять вновь родившиеся, разъедающие ее душу, эмоции, и это немного, но помогло. Ощущать, будто он здесь рядом, дарит ей букет прямо в руки, смотрит в глаза, но неловко отводит взгляд, не привыкнув проявлять такое внимание к девушкам. Может, так было даже лучше. Они не были готовы к этому разговору. — Хотару! — низкий голос прорезался сквозь мысли, и Харукаге повернула голову в сторону источника звука, отметив, что она никогда еще не видела учителя взволнованным, хотя это проявлялось только в чуть удивленных глазах и выбившейся пряди из обычно идеальной прически. Его ученица не сдержала улыбки, сев и прижавшись спиной к стене, чтобы дать понять — она может двигаться, может приступить к тренировкам. — Тебя уже хотели снимать с экзамена, и даже с учетом того, что ты очнулась сейчас, это остается под вопросом, — он вновь принял невозмутимый вид, все еще стоя в дверях и подозрительно дергаясь: кто-то толкался за его спиной. — Сэйдзи-сенсей! — Рэнтаро не мог не прийти, оставалось только увидеть Миюки. — Отойдите!       Раздвинув двери, в палату ввалились двое, непривычно чистые и опрятные, ведь в последний раз они виделись в башне после пяти дней изнурительного испытания. Они не стали переодеваться и бежали в больницу в пижамах. Благо, они были у них приличными, только Рэнтаро вместо сандалий влетел в тапочки. Хотару засмеялась, и друзья, видимо, только заметили наряды друг друга, хлопая глазами какое-то время. — Проходила жеребьевка, ты дерешься с Досу Кинута из деревни Звука, — продолжал Мори, пока двое тыкали в штаны друг друга: у одного — мишки, у другой — цветочки. У Цучигумо, и цветочки… — У нас осталось чуть больше недели, турнир проходит 7 июля. Сегодня тобой займутся медики, завтра — приходишь на тренировочную площадку. И…я рад, что ты очнулась, — чуть тише произнес учитель, сжав зубы, чтобы сдержать какие-то свои, глубокие, спрятанные от чужих глаз эмоции. — Я искала упоминания о таких техниках в свитках общественной библиотеки и библиотеки моего клана, — привычно рассуждала Миюки, все еще поглядывая на мишек Рэнтаро, — но не нашла ни одного упоминания техник, которые так бы влияли на человека. — Конечно! Это сто процентов запретная техника, которая хранится в таких же запретных секциях, дурная ты башка, — сумничал Рэнтаро, покачав головой. Хотару задумалась, когда он успел прокачать свой интеллект. — А этот Орочимару, как я узнал, — нукенин, укравший множество свитков, спрятанных в самых скрытых от глаз жителей местах. Говорят, он успел даже разорить некоторые храмы, которые защищали секретные техники. Неудивительно, что он использует их, зная, что никто не сможет им противостоять. — А кто оставил букет? — решив не вступать в дискуссию с Судзумари, Миюки сделала акцент на чем-то, за что смогла зацепиться. — Не знаю, — неожиданно для себя соврала Хотару, но тут же добавила частичку правды, будто так сохраняя баланс, — но они очень красивые. Вы провалили отборочный этап? — сменила она тему, вглядываясь в друзей так, будто теперь пыталась запомнить их в моменте: вдруг она опять погрузится в кому. — Ну, как сказать… — парнишка смутился, уперев руки в боки. — Пар для нас из других команд не осталось, поэтому мы бились друг с другом… — И получилась ничья, — недовольно продолжила брюнетка. — Так как мы были вымотаны и никто из нас не смог встать, экзаменатор сказал, что такая ничья не дает нам билета в третий этап. — Победила дружба, — подытожил Рэнтаро, поддерживая командный дух, но Миюки только фыркнула, не став спорить с довольным сокомандником, и тот продолжил уже тише, наклонившись к Хотару. — Гекко Хаяте был убит совсем недавно. — Как?.. — Харукаге думала, что его мог убить только кашель. — Чего вдруг ты сказал об этом? — она сначала не поняла, как относится к этому происшествию. — Что-то затевается, третий этап пройдет не спокойно, — Мори принял на себя участь рассказывать о такой серьезной теме, но о причине смерти экзаменатора не сказал. Видимо, сам не знал. — Но Третий не хочет прерывать экзамен: он уверен, что при угрозе мы сможем отбить атаку. Он верит в ниндзя Конохи, это укрепилось в его сознании, когда он увидел, сколько команд из нашей деревни выделились на экзамене. Даже генины способны защищать Лист от серьезных противников. Поэтому мы должны постараться, Хотару. Ты должна быть готова. Твою катану я оставил у себя, не стал отдавать родителям. — Я постараюсь, — отрапортовала девушка, приняв свою цель на ближайшую неделю. Она не стала спрашивать о семье Команда побыла с ней еще около получаса, рассказав о том, что еще произошло в деревне за две недели, и, в общем и целом, все было пока относительно спокойно.

***

      Двери больницы Скрытого Листа закрылись за её спиной с тихим, окончательным щелчком. Воздух, пахнущий антисептиком и тоской, сменился запахом влажной земли после дождя и далёкого дыма очагов. Харукаге Хотару стояла на ступенях, и казалось, что она впервые вдохнула по-настоящему. Ей все это было нужно: пережить стресс, столкнуться со страхом и болью, побыть в тишине, подумать о своем. Проснуться.       Её тело, всё ещё помнящее ломоту и слабость, было теперь лишь оболочкой. Внутри бушевало нечто новое. Не просто свет, а воля. Острая, как лезвие, и холодная, как утренний иней. Словно кто-то выжег в ней всё мягкое и жалостливое, оставив только стальной стержень. И это было не работой медиков, которые проработали с ней весь оставшийся день, когда ее команда ушла забирать оставшиеся частички сна, которые у них украли рано утром.       Она шла по знакомым улицам, но не узнавала их. Призрачная девочка, которая когда-то кралась по этим же переулкам, стараясь стать ещё незаметнее и быстрее добежать до дома по правилам отца, исчезла. Её походка была теперь твёрдой, взгляд — прямым.       Небольшой квартал клана Харукаге встретил её звенящей тишиной. Даже обычно приятно журчащий ручеек, пробирающийся через двор и вынуждающий построить через него несколько мостиков, затих. Занавески на окнах дрогнули, тени замерли в дверных проёмах. Они все знали. Знают, что она вернулась. И знают, что не навещали.       Дверь её родного дома была заперта. Она не постучала. Приложила ладонь к дереву, и в щель под дверью брызнул сноп искр — короткий, жёсткий разряд чакры. Замок с внутренней стороны с щелчком отскочил.       Внутри пахло пылью и замшелым благополучием. Всё было на своих местах, идеально и безжизненно, как будто за время ее отсутствия никто ничего не тронул. На столе в гостиной лежала нераспечатанная пачка её любимого чая — намёк на заботу, которую поленились даже развернуть. Хотару покачала головой: даже родители порой вели себя, как дети, и не могли просто взять и поговорить. Не доводить до такого.       Она поднялась в свою комнату. Кукла в кимоно, подарок матери на пятый день рождения, сидела на полке, уставившись в пустоту стеклянными глазами. Когда-то Хотару вытирала с неё пыль каждый день. Теперь она взяла куклу в руки, посмотрела на это воплощение хрупкости, которое ей когда-то навязали, и положила обратно. Навсегда.       Она собрала вещи в один небольшой рюкзак: практичную одежду, инструменты для ухода за оружием, несколько свитков с базовыми техниками клана. Ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы о «той» жизни. Она будет жить на тренировочной площадке, принимать душ — у Миюки или Рэнтаро. Они уже поговорили об этом с родителями, пусть те и согласились с неохотой. Ей хотелось максимально снизить время пребывания в этом месте. Хотару даже не смогла забрать с собой букет — его некуда будет поставить, поэтому она поставила его на регистрационную стойку, прежде чем покинуть больницу.       Спускаясь вниз, она увидела их. Отец и мать стояли в прихожей, словно только что вернулись или специально вышли ей навстречу. На их лицах застыла не радость, не облегчение, а… напряжённая оценка. Они с минуту молчали, не находя слов или ожидая, пока дочь заговорит с ними первая. Хотару сжала челюсти, в ее зеленых глазах промелькнула стальная нотка. — Хотару, — голос отца, Кайто, прозвучал ровно, как отчёт командира. — Врачи сообщили о твоей выписке. Ты выглядишь… восстановившейся.       Она остановилась на пару ступеней выше, глядя на них сверху-вниз. Её глаза, всегда такие мягкие, теперь горели ровным, неумолимым светом. На мгновение ее лицо украсила брезгливость, губы пренебрежительно дрогнули. — Я не «восстановилась», отец, — её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Я проснулась. Меня не было. А теперь — есть. Мать, Цукими, сделала неуверенный шаг вперёд. — Дитя моё… мы… боялись потревожить твой покой. Ты была так слаба. — Слаба? — Хотару позволила себе лёгкую, холодную улыбку. Её свет на мгновение дрогнул, и в воздухе запахло озоном. — И поэтому вы оставили слабого ребёнка одного в беде? Интересная логика. Впрочем, это уже не имеет значения. Она сошла с лестницы и прошла мимо них к выходу, не ускоряя шаг. — Ты уходишь? — в голосе Кайто прозвучала наконец трещина. Не боль отца, а тревога хранителя правил и порядка. — Твой долг… наш дар…       Хотару остановилась в дверном проёме, оглядывая дом, который никогда не был крепостью, а был красивой, удобной клеткой. Взгляд упал на мать, прижимающие дрожащие ладони к груди и почему-то чуть качающей головой. И Хотару почувствовала — отец не знает о ее грехе. Это знание промелькнуло в ее глазах, и Цукими сложила ладони в молитвенном жесте, вот-вот готовая упасть и молить о том, чтобы дочь ничего не рассказала. Она боялась не за Хотару — девушка была права, — а за саму себя, за мнение Кайто, за ожидание старейшин. Только Цукими не могла догадаться, что ее девочка больше не желала терпеть лжи. — Отец, — начала Хотару, сжав лямку рюкзака, а так хотелось почувствовать рукоять катаны — поддержку непоколебимого сенсея. — Ты ведь еще не знаешь. Тяжело жить во лжи, да?       Воздух в прихожей дома Харукаге застыл, словно его тоже запечатали в свиток. Пылинки, поднятые резким входом Хотару, медленно танцевали в луче закатного света, падавшем из гостиной. Она стояла в дверном проёме, не гостья и не хозяйка, а живое воплощение того, что все они так старались забыть.       Перед ней, чуть ближе к центру комнаты, застыли двое. Кайто, её отец, с непроницаемым лицом полководца, готового выслушать донесение. И Цукими, её мать, чьи пальцы бессознательно впились в рукав его кимоно. Глаза Цукими были полены бездонным, животным страхом. Она видела в дочери не вернувшуюся странницу, а часовой механизм бомбы, и её пальцы молили мужа: «Останови её, не дай ей сказать».       Хотару видела этот немой жест. И ей было всё равно. Её спокойствие было страшнее любой ярости. — Орочимару шлёт привет, мать, — её голос прозвучал тихо, но каждое слово упало в тишину с весом гири, край губ изогнулся в усмешке, когда она увидела ожидаемую реакцию женщины.       Цукими аж вздрогнула, будто её хлестнули по лицу. Кайто нахмурился, его брови сомкнулись в единую тёмную линию. Он знал, кто это: такое исчадие ада не могло быть связано с ними. — Хотару, прекрати этот спектакль, — сказал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Твои обиды не оправдывают… — Он рассказал мне забавную историю, — перебила его Хотару, её глаза, горящие холодным зеленым светом, были прикованы к вытянувшемуся лицу Цукими. — О том, как одна женщина, благородная дама из древнего рода, приползла в его логово. Не за силой для себя. О нет. Она была слишком горда для такого простого греха. Она пришла с более… возвышенной просьбой.       Цукими издала сдавленный звук, похожий на стон. Её рука сжала рукав Кайто так, что костяшки побелели. Казалось она забыла, как дышать. — Она умоляла его… усовершенствовать. Своего ещё не рождённого ребёнка, — Хотару сделала лёгкую паузу, давая словам просочиться в сознание отца, как яду. — Боялась, видишь ли, что её дитя окажется недостаточно сильным. Недостаточно чистым. Что оно опозорит свой клан. И его отца. — Ложь! — выдохнула Цукими, но её голос был беззвучным шепотом, полным отчаяния. — Он описал ритуал, — продолжала Хотару, не обращая на неё внимания. — Как вплетал в плоть зародыша нити чужеродной чакры. Как менял саму её природу, делая её способной выдерживать то, что должно было её убить. Он назвал это своим величайшим экспериментом. Превратить существо света в нечто… большее. Или меньшее. Он не был уверен. Ему было просто интересно.       Кайто стоял, окаменев. Его взгляд медленно, с невыразимым ужасом, переполз с дочери на жену. Он искал в её глазах опровержение, находил только панику и вину. — Он сказал, что ты платила ему не деньгами, — голос Хотару стал ещё тише, ещё опаснее. — Ты платила доступом. К архивам клана. К нашим секретам. Ты продавала знания предков, чтобы эта тварь… помогла тебе создать идеальную дочь. — Молчи! — вдруг крикнула Цукими, и в её крике была агония. — Я делала это ради тебя! Ради нас всех! Чтобы наш род не угас в безвестности! Ты могла не родиться, если бы не его помощь! Я боялась за твою жизнь! — Чтобы отец гордился тобой? То-то же старейшина Хироши умер как-то неестественно, и твой папаша, Соши, быстренько занял его место. Думаю, тут тоже Орочимару постарался. Я слышала, как работники переговариваются между собой, мать. Старик умер не естественной смертью, старость убивает по-другому. Как хорошо, что вы меня учили молчать, верно? — Хотару наклонила голову. Её свет, обычно тёплый, был теперь безжалостным, операционным. — Или ты это сделала, чтобы ты сама могла гордиться собой, мать? Создательница нового, удивительного существа. Жена, подарившая мужу не просто ребёнка, а шедевр.       Она посмотрела на Кайто, чьё лицо окончательно потеряло всякий цвет. — Поздравляю, отец. Ты получил свой шедевр. Посмотри на него. А украденные воспоминания… — ее голос впервые дрогнул, перед глазами всплыл образ Саске в теплом свете летающего фонарика, но она не повелась на это и не смячилась. — Вы знали, что Учиха Итачи наложил на меня гендзютсу и стер этим все детские воспоминания о том, как я близко дружила с его младшим братом?       Теперь съежился отец, а Цукими бросила на него все еще виноватый и испуганный взгляд. Ясно. Они стоили друг друга. — Вы хотели создать шедевр, хотя сами полны дерьма, — Хотару не могла найти другого слова. — В вас самих столько пороков, и я рада, что не мне искупать их всю оставшуюся жизнь.       Хотару развернулась и вышла за дверь, не оглянувшись. Она оставила за собой не тишину, а гробовое молчание, разорванное лишь прерывистым, захлёбывающимся дыханием Цукими и безмолвным, разрушительным шквалом в глазах Кайто. Она сожгла последний мост, и теперь на том берегу остались лишь два человека, обречённые видеть в друг друге искажённое отражение собственных страхов и амбиций.

***

— Харукаге Хотару очнулась, Лорд Третий, — отрапортовал АНБУ, встав на одно колено. — Она направилась в дом и вскоре вышла из него с вещами. Как я знаю, она все же хочет принимать участие в третьем этапе и будет тренироваться со своим учителем оставшиеся дни. Выглядит здоровой, медики хорошо с ней поработали, как вы и просили.       Воздух был густым, пахнущим дымом от трубки Третьего и старой бумагой. Сарутоби сидел за столом, и его глаза, освещенные закатным светом, был неподвижен и тяжел. — Встань, Хагума, — голос Хирузена был ровным, но в его глубине таилась усталость, знакомая лишь тем, кто годами носил на плечах тяжесть всей деревни.       Оперативник поднялся. Его собственная тень, отброшенная на стену, казалась больше и зловещее его самого. Он снял маску. Под ней было молодое, но до странности бесстрастное лицо с глазами, видевшими и понимающими слишком многое. — Ее свет… он больше не чист, — агент сделал паузу, подбирая слова. — Трава под ее техниками гниет за секунды. Это уже не техника клана Харукаге, а техника уничтожения. Она осквернена, и она это знает. Ненавидит себя за это. Ненавидит тех, кто к этому привел, поэтому Сэйдзи Мори решил помочь ей в кэндзютсу, чтобы Хотару прибегала к своим техникам по минимуму. Это было ее инициативой.       Хокаге молча затянулся трубкой. Клубы дыма закрутились в воздухе, пытаясь скрыть тяжесть в его взгляде. — А клан? Цукими, Кайто? — Цукими стала чаще ходить в храм. Видимо, она очень волнуется за дочь, но не делится этим с ней, переживая все в одиночестве. Кайто беспристрастен, он отпустил дочь на экзамен и считает, что произошедшее, — не его ответственность, а Хотару может выкарабкаться сама. Думаете, мы правильно поступили, оставив на эту девочку ответственность сказать родителям о произошедшем в лесу? Они ее даже не навестили в больнице за две недели.       Хирузен закрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. В тишине кабинета был слышен лишь треск поленьев. — Они не видят бомбы, на которой сидят, — тихо прошептал он, больше себе, чем агенту. — Для них она — воплощение их древнего генкай, дитя света и тени. Они забыли, что ей тринадцать лет, и что сломанный светлячок, пытаясь вспыхнуть, может спалить все вокруг. Они должны поговорить друг с другом сами, раскрыться и довериться друг другу.       Он открыл глаза и посмотрел на АНБУ. — Она — искра в пороховом погребе, которым стал ее собственный клан. Она может взорвать деревню из-за ошибок семьи…       Он не договорил. Не нужно было. Хагума все понял и без слов, смотря куда-то в пол. — Усиль наблюдение, — приказал Хокаге, и его голос вновь обрел стальную твердость. — За ней. За ними всеми. Я не позволю, чтобы чья-то боль разрушила мое селение. Увидишь намек на что-то, что может стать угрозой для Конохи, — веди ко мне или убей на месте при сопротивлении.       АНБУ кивнул, вновь скрыл лицо под маской и растворился в тенях, из которых и появился. А Хокаге остался сидеть в одиночестве, всматриваясь в дым и думая о том, как хрупок мир и как легко свет одной души может превратиться в всепожирающий огонь.

***

      За неделю Хотару познала жестокую поэзию стали.       Первый день начался не с меча, а с бамбукового шеста. Сэйдзи Мори, его неподвижная фигура сливавшаяся с тенями тренировочного поля, вложила его ей в руки. Считая, что она еще не окрепла, учитель не хотел отдавать ей настоящую катану. — Меч — это прямая линия между твоей волей и реальностью, — сказал он, и его голос был ровным, как водная гладь. — Твоя воля искривлена. Выпрями её.       Она атаковала. Её движения были порывистыми, наполненными всей яростью, что клокотала внутри. Шест свистел в воздухе, описывая беспорядочные дуги. Сэйдзи парировал легким движением запястья, и каждый раз её оружие вылетало из рук с оглушительным треском. К концу дня её пальцы не разжимались, ладони покрылись кровавыми волдырями. Хотару сидела у реки — Мори сказал ей успокоить душу. Ее порывистость, ненависть к родным, мысли о другом человеке мешали ей сосредоточиться. Следующий день был направлен на медитации, комплексные тренировки на тело, выносливость и скорость.       Уже второй раз Хотару тренировалась впопыхах прямо перед экзаменом. Только теперь одна — друзей бросали на мелкие задания, запрягали в подготовке к третьему этапу, и они сами не хотели ее отвлекать от такого важного мероприятия. Собственно, к ним домой ходить ей тоже не пришлось: Мори пошел ее прихоти — не видеться с родителями — навстречу и снял ей комнату в гостевом доме с условием, что она отработает потраченную сумму на следующих заданиях, отдавая часть заработка, как только ее повысят до чуунина. Мори говорил об этом, будто она уже прошла экзамен.       На третий день он впервые вложил в её вновь перебинтованные руки родную катану. — Основа, — скомандовал Мори. — Чудан-но-камаэ.       Она замерла в стойке, чувствуя, как дрожат мышцы предплечий. Сенсэй ходил вокруг, и его тень падала на неё, холодная и неумолимая. — Плечи опущены. Локти не выдаются. Центр тяжести в животе, не в груди, — он не поправлял её руками.Только словами.       Час. Два. Солнце пекло макушку, пот заливал зеленые глаза, челка прилипла ко лбу, но она не шевелилась, впиваясь взглядом в воображаемого противника.       Пятый день был посвящен субури — бесконечным повторениям базовых рубящих ударов. — Снова, — раздавался голос Мори, когда она, обессиленная, уже опускала клинок. Он не разрешал. Воздух вновь начал рассекаться с резким свистом.       Десять раз. Сто. Тысячу. Её мир сузился до дуги, которую должен описать клинок. Плечи горели огнем, спина онемела, но ритм не должен был сбиться. В этом монотонном движении начала рождаться странная ясность. Призраки прошлого, чудовища настоящего — всё это отступало, уступая место счету и мышечной памяти. — Глаза лгут. Тело — помнит. Чакра — чувствует.       Она двигалась уже в полной темноте, полагаясь на скрип гравия под ногами, на свист стали и на едва уловимую ауру самого Мори, холодную и спокойную, как гладь озера. Впервые она услышала свой меч, почувствовала, как он разрезает потоки воздуха, как вибрирует рукоять в ладони.       Учитель кивнул, доставая катану из-за спины и вставая напротив ученицы. Спина прямая, стойка — идеальная. — Покажи мне всё.       Они скрестили клинки. Не было ярости в её движениях, только выверенная точность. Она видела каждую подготовку его мышц в его плече, их напряжение перед атакой, предугадывала ее направление по едва заметному смещению веса. Когда её клинок, выполняя идеальное цки, отвел удар и остановился в дюйме от его шеи, в воздухе повисла тишина. Её грудь вздымалась, но дыхание было ровным. В мозолистых ладонях пульсировала кровь, бинты покраснели, но хватка оставалась стальной. Взгляд — прямой, свечение в глазах — ровное.       Сэйдзи медленно опустил свой меч. Его черные глаза изучали её, и в их глубине мелькнуло нечто, похожее на одобрение. — Ты нашла не силу, чтобы уничтожать, — сказал он тихо, делая паузу, чтобы увидеть понимание в глазах ученицы. — Ты нашла опору, чтобы устоять. Этого на первую неделю достаточно. Мы занимались даже меньше, но такого результата будет достаточно, чтобы победить Досу. Ты сможешь рассекать клинком его волны.       Хотару опустила катану. Она не чувствовала триумфа. Лишь глубокую, выстраданную тишину внутри — не хрупкий мир, готовый вот-вот разрушиться, а перемирие, пусть и временное, с самой собой. — Заточи клинок завтра, сходи развеяться, приди в себя. На тебя будут смотреть уважаемые гости и вся деревня, но и я, Рэнтаро, Миюки. Мы будем рядом. И помни, — его крупная ладонь легла на плечо уставшей девушки, — что свет быстрее и сильнее, чем звук.

***

      Утреннее солнце било прямо в глаза. В воздухе витало волнение, предвкушение и что-то тяжелое, чего Хотару не могла разобрать. Народ шел рядом с ней, направляясь к главной арене деревни. Все хотели прийти пораньше и занять лучшие места. Некоторые лавки уже открылись, желая подзаработать на этом мероприятии.       Харукаге не спешила, выйдя заранее и желая проветриться после четырех тесных стен гостиницы. Волосы были вновь затянуты в высокий хвост, руки плотно обвязаны бинтами, ведь мозоли еще не прошли. На заначку она купила новую майку под горло, поэтому вновь могла сильно не затягивать свое зеленое хаори, с которого тщательно сдирала вчера вышивку своего клана. Следы, конечно, остались, но она не хотела выступать на турнире под этим знаком, представляя Харукаге. Они все равно не явятся. — О, Хотару, ты все же придешь на экзамен! — Киба появился откуда-то сбоку, и девушка остановилась, оглядывая всю его команду. — А мы тут Шино провожаем, — Акамару, сидящий на его макушке, тяфкнул в сторону парня в черных очках. — Знали мы, что очнулась ты, только никто не сказал нам, что решишь в экзамене продолжать участвовать, — Абураме поправил очки, и четверка — вместе с Хинатой, которую Киба поддерживал за плечо: она выглядела неважно, но Хотару предпочла не спрашивать об этом, чтобы не ставить девочку в неловкое положение. Да и мысли были вовсе не об этом. — Мое участие почти до последнего оставалось под вопросом, но учитель решил меня тренировать, — объяснила Хотару.       Ребята оставшуюся дорогу перекидывались общими фразами: они не особо общались в Академии, на заданиях почти не пересекались, поэтому Харукаге обрадовалась, когда у входа на арену встретила своих друзей. — Я уже думал выходить за тебя, — весело отозвался Рэнтаро, Миюки, как обычно, покачала головой. — Готова? Мы тебя целую неделю не видели, а учитель ничего толкового нам не рассказывал. — Готова, — Хотару была рада их видеть. — А ты готов увидеть, что я стала сильнее тебя? — она похлопала друга по плечу и прошла мимо, чтобы не задерживать людей у входа; команда поплелась за ней.       Харукаге они заменили семью — она ждала именно их, чтобы смотрели за боем именно они. Люди, которые ее понимали и поддерживали. Их присутствие успокаивало и придавало сил, пусть она еще не могла им прямо сказать об этом. Хотару думала, что они и так это понимают и чувствуют то же самое. Даже волнение перед боем отступало на задний план, когда она слышала шутки Судзумари и раздраженные вздохи Миюки, которая качала головой всякий раз, когда сокомандник привлекал к ним ненужное внимание очередной выходкой. — Мы будем смотреть за тобой, — Цучигумо неожиданно заключила девушку в объятья, не крепкие, больше символические, но очень теплые. Хотару не помнила, когда ее обнимали в последний раз. Это отвлекло ее настолько, что она с минуту стояла на месте, пока команда, что-то крича ей на пути к зрительским местам, поднималась по лестнице. Учителя она не ждала — он все сказал на последней тренировке и уже находился наверху. Харукаге это знала.       Впереди ждал коридор, что вел прямо на открытую арену, и, выйдя на нее, Хотару на секунду остановилась: такое количество народа она не видела даже на праздники. Шум от возбужденных разговоров эхом отскакивал от стен, пробуждая дар Хотару. Она чувствовала волнение, радость, предвкушение и ложь.       В последнее время она оседала пеплом и горечью на языке, вызывала тошноту и легкое головокружение. Девушка мгновенно взяла себя в руки, не желая, чтобы такое количество зрителей видело ее тревогу; она проверила катану, закрепленную за спиной, и уже хотела двигаться к другим участникам, уже стоящим в ряд перед каким-то джоунином с зубочисткой во рту, как кто-то влетел в нее сзади. Ребята кубарем прокатились пару метров, пока не разлетелись в разные стороны. Как такое могло произойти? Стыд и непонимание заставили Хотару чуть ли не подскочить на ноги, отряхнуть лосины от песка и пыли и посмотреть на виновника такого унижения — Наруто. Даже злиться на него было бесполезно. Хотару ощутила себя Цучигуро, когда шумно выдохнула, чтобы сдержать накатившее раздражение. — Хотару, привет! — как ни в чем не бывало выкрикнул малец, который был ниже девушки почти на голову. — Ты все-таки приш… — Эй, вы, там, — громко окликнул их мужчина, видимо, экзаменатор, заменявший Гекко Хаяте. Пусть он говорил громко, его голос все равно был беспристрастным. — Вставайте рядом с другими участниками, пора начинать. — Извините, но Учихи Саске нет… — промямлил Узумаки, оглядывая собравшихся. Его и правда не было, и Хотару напряглась, врезаясь взглядом в каждого и пытаясь прочувствовать их эмоции и намерения.       Убийства. От одного из них, с сосудом за спиной, смердело смертельным холодом. Не таким холодным, как у Саске, а жаждущим. Жаждущим почувствовать, как тело врага умрет в его крепкой хватке. Хотару поздно заметила, как у нее задрожали руки от накатившего страха: в этом парне с татуировкой на лбу сидело что-то еще. Что-то ужасное, похожее на запечатанное в Наруто чудовище, только от светловолосого мальчишки не несло десятками трупов. Или, может, Хотару к нему просто привыкла за столько лет, что уже не замечала ничего такого. Она просто надеялась, что он не ее противник. — Итак, пока Третий готовится объявить о начале, я вам расскажу о правилах, — начал джоунин. — Меня зовут Генма Ширануи, я ваш экзаменатор. Бои на этой арене будут проводиться так же, как на отборочных этапах: пока один не умрет, не сдастся или пока я не посчитаю бой логично завершенным. Мои решения не оспариваются, прошу иметь это в виду, — он говорил так обыденно, будто для него вести экзамен, было как выйти покурить в обед и поболтать о погоде. — А как же отсутствующий участник? — голос подала куноичи их Песка с четырься хвостами. — Мы будем проводить бои последовательно, — Генма достал листок с распределением, который Хотару увидела в первый раз, поэтому хорошенько всмотрелась в него.       Саске бился вторым, она — последней. — Если он не явится к своему бою, то мы дадим следующим участникам возможность показать себя. Если Учиха не покажется после последней пары, то ему будет присвоено поражение. А теперь…слушаем Третьего Хокаге.       Все подняли взгляд на балкон, где находится Хирузен, уже вставший на краю и готовившийся произносить официальную речь. Воздух завибрировал. Экзамен начался.