Искра в ночи

***

      Запах моря был тяжелым и живым одновременно. В нем смешивались влажная соль, холодный ветер и терпкая горечь водорослей. Старый, ржавый и небольшой паром скрипел, туго раздвигая носом упрямые волны, бьющиеся о корпус, но упрямо шел вперед, будто пытаясь доказать, что он еще может послужить человеку.       Трое в плащах сидели у кармы, скрываясь в куче ящиков, крепко связанных между собой, и надеялись, что обслуживающие судна не захотят проверить товар. Гэко внимательно высматривал что-то вдалеке, будто в бесконечной водной глади мог что-то рассмотреть и сориентироваться. Рэнтаро, весь зеленый и ослабший, обнимал себя и тихо хныкал, когда паром очередной раз качался на волне чуть сильнее обычного. Он сдерживал тошноту изо всех сил и молился, что Гэко скоро скажет, что им можно прыгать с судна. — Иногда мне тебя жаль еще больше, чем обычно, — холодно подметила Миюки, будто наблюдала за ребенком, для которого легкий порез был сравним с отрубленной рукой. — Возьми себя в руки, нас же могут заметить, — шикнула она, когда его жалобный стон оказался громче допустимого. — Кто вас только в команду поставил, — шепотом негодовал Гэко, на что куноичи ничего не сказала, только испытывающе глянула на мужчину.       Он помылся, как она и просила. И теперь, вместо потрепанного и уставшего мужчины перед ними сидел человек в самом расцвете своих сил; темные прямые волосы до пояса он заплел в тугую косу, но челка все равно падала на глаза, а некоторые пряди небрежно выбивались из прически; в серых глазах можно было заметить искру уверенного и по-своему мудрого человека, жизненный опыт которого проживать не хотелось. На лице появились шрамы, до этого скрытые грязью. Мелкие и еле заметные, они были разбросаны по лицу, шее и, в особенности, рукам, но и парочка видных, все еще красноватых, пересекали губу и бровь. Миюки была уверена, что есть десятки других, но их довелось скрыть одеждой. Благо, он своровал ее сам. Они не хотели в этом участвовать, особенно тратить на это деньги. — Здесь. Вперед, — мужчина сорвался с места, перепрыгнул через перила и вскоре приземлился на воду, направляя чакру в ступни.       Миюки оказалась рядом, Рэнтаро, покачивающийся и еле держащийся на ногах, тоже. Он глубоко дышал, пытаясь прийти в себя, пытался сфокусировать зрение, но завтрак подкатил к горлу быстрее, чем юноша успел себя сдержать. Он отвернулся и очистил желудок. Миюки провела рукой по лицу и тяжело вздохнула.       Гэко с сочувствием взглянул на пацана, покачал головой и двинулся дальше. Он все никак не мог понять, зачем им нужен был Кабуто, кто они и откуда. На все вопросы они отвечали коротко и постоянно по-разному, считая его лишь проводником к цели. Он был не против: все равно, аналогично им, хотел разобраться с этим человеком тоже. За все шрамы, за каждый укол, погружающий его в забвение или выжигающее разум безумие, за издевательства и попытки убить.       Рука коснулась метки. Она, будто чувствуя то место, в котором ее создали, пульсировала все сильнее по мере приближения к барьеру, отзываясь на дух Орочимару, который еще таился в глубинах острова. Если его мысли о том, как они смогут пройти через него, окажутся ошибочными, то трое просто утонут, если потратят чакру, пытаясь дойти до ближайшего берега, если по пути не наткнуться на еще какое-нибудь судно.       Рэнтаро пришел в себя, и они двинулись дальше. Благоприятная погода позволяла им шагать по воде спокойно, море лишь иногда волновалось, будто предупреждая команду, что стихия может быть сильнее их способностей.       Гэко словил себя на мысли, что было бы неплохо после помощи ребятишкам отправиться куда-нибудь подальше отсюда, найти домик на берегу моря и зажить себе спокойно, не зная того, что происходит в этом ужасном мире. Сидеть вечером на берегу, массировать пятую точку давно сточенными камнями и слушать безмятежный звук прибоя. Слушать, как кричат пролетающие мимо чайки, шелестит листва позади под порывом теплого морского ветра, и знать, что никто его больше не побеспокоит.       Печать отдалась жгучей болью, и мужчина остановился, неприятно съежившись. Они стояли прямо около незримого барьера, но даже он не мог перекрыть ту смрадную чакру, которая таилась за ним. — Вам лучше чуть отойти, ребятишки. Моя печать не всегда контролируется, я могу напасть на вас, — произнес Гэко, смотря на команду через плечо. — И ты нам это говоришь только сейчас? — возмутился Рэнтаро. — Это единственный способ пройти через барьер. Я считаю, что он сможет открыться, если ощутит силу своего создателя. — Мы слишком далеко зашли, чтобы отступать. Если нападет, атакуешь его. Вокруг ведь вода, — Миюки достала из-за спины катану, приготовившись защищаться в случае чего. — Тратить чакру посреди бескрайнего моря, — усмехнулся парень, и в его тоне не было слышно ничего смешного, только осознание абсурдности ситуации. — Класс.       Гэко отвернулся, сосредоточился и упал на колени, когда печать заскользила по коже неровными узорами. Они сливались друг с другом, делая кожу серой, почти черной. Зубы заострились, зрачок вытянулся, загоревшись желтым, звериным светом, волосы в каких-то местах поседели, стали более взъерошенными. Те, что торчали на макушке стали походить на уши зверя. Мужчина набрал массу, стал выше, руки увеличились в размерах и покрылись шипами от локтя к запястью, прорывая ткань одежды; когти укрепились и удлинились. Гэко взвыл от боли, скорчился и неожиданно провалился под воду, не способный контролировать чакру. — Твою же мать! — плюнул Рэнтаро и хотел было прыгнуть за ним, но Миюки остановила его, схватив за капюшон. — Ты серьезно? Он же там подохнет! — И тебя с собой захватит, если он себя не контролирует, — холодно парировала Цучигумо, вернув парня на место. — Цунаде сказала быть осторожнее и не умирать. — Мы доверились незнакомцу, о какой осторожности идет речь? — парень присел, пытаясь в водной глади высмотреть очертания Гэко, но мутная синева препятствовала этому. — Если не выплывет через пару минут — сматываемся, — продолжала травить душу куноичи. Рэнтаро было тяжело признать, что, к сожалению, она права. Гэко вынырнул чуть поодаль от того места, где исчез, но команда не расслаблялась, готовая напасть в любой момент. — Вы засранцы! А если бы я там и задохнулся? — слышно его было будто сквозь пелену. — Ну знаешь, за тобой увязаться не хотелось! — съязвил Судзумари и поднялся, направляясь к мужчине, но тот жестом его остановил. — Погоди. Я не знаю, что будет, если барьера коснется кто-то другой, — Гэко коснулся незримой стены и указал паре, где именно им стоит проходить.       Ничего нового они не увидели. Из тумана медленно выступало серое здание, вросшее в чёрный камень так глубоко, будто его не строили, а вырезали прямо внутри мертвой скалы. От убежища веяло знакомым холодом: стерильным, болезненным, пропитанным запахом лекарств, сырости и чего-то сладковато-гнилого, что неизменно сопровождало все места, принадлежавшие Орочимару. Даже шум моря здесь звучал иначе: волны с глухим грохотом разбивались о скалы далеко внизу, но сам остров оставался пугающе тихим, словно давно перестал быть частью живого мира.       Это место почти не походило на остров. Скорее на огромный кусок горы, сорванный с материка и брошенный посреди океана. Черные отвесные скалы поднимались прямо из воды, влажные от соленых брызг и покрытые трещинами, в которых не росло ничего живого. Ни травы, ни деревьев, ни даже птиц, обычно кружащих над морем. Только голый камень и серое строение наверху, чьи узкие окна напоминали пустые глазницы.       Подняться оказалось сложнее, чем они рассчитывали. Скала была почти отвесной, а мокрый камень постоянно осыпался под ногами. Приходилось цепляться чакрой за поверхность, вдавливая подошвы в трещины и медленно подниматься вверх под ледяными порывами ветра. Соленая вода долетала даже сюда, оседая на коже липкой влагой, а океан внизу казался слишком далеким и темным, чтобы пережить падение.       Рэнтаро поднимался первым, напряженно всматриваясь наверх, где среди серого тумана почти терялся силуэт убежища, а Гэко всё чаще ловил себя на ощущении, будто за ними наблюдают.       Чем ближе они подбирались к вершине, тем сильнее становилось давление чужой чакры, въевшейся в это место за годы экспериментов и смертей. Казалось, даже камень здесь пропитался чужими стонами и кровью. — Не обращайте внимания на то, что здание на вид небольшое. Этажи были выбиты глубоко вниз, поэтому стараемся держаться рядом, — понизив голос, предупредил Гэко, подходя к черному входу, который почти невозможно было заметить невооруженным глазом. — Нужно спешить, я больше не могу поддерживать печать.       Он был скрыт под камень и рельеф здания. Мужчина коснулся его, направил чакру — и вход отворился, пропуская команду внутрь. В нос ударил запах гниющей плоти, что заслезились глаза. Рэнтаро позеленел вновь, закрыл нос рукавом плаща, как и остальные, и кивнул Гэко, чтобы он вел их дальше. И было понятно, куда именно он должен был их привести.       Они двигались медленно, скрывая чакру и стараясь не нарушать тяжелую тишину убежища. Узкие коридоры тянулись глубоко внутрь скалы, влажные стены поблескивали в тусклом свете редких ламп, а под ногами временами хрустело что-то мелкое и ломкое, на что никто не решался смотреть слишком внимательно. Воздух был пропитан запахом лекарств, крови и гнили, въевшимся в камень настолько глубоко, будто само убежище дышало этим смрадом.       Они шли ровно друг за другом, заглядывая в камеры, если те оказывались не заперты. Некоторые помещения пустовали: железные кровати с ремнями, засохшие бурые пятна на полу, ржавые инструменты, оставленные так, будто хозяин собирался вернуться через несколько минут. В других комнатах вдоль стен стояли высокие сосуды, заполненные мутной жидкостью, внутри которой неподвижно плавали человеческие тела. Или то, что когда-то было людьми.       У одного мужчины отсутствовала нижняя часть лица, а вместо неё из плоти торчали тонкие белёсые корни, уходящие глубоко в грудную клетку. В соседнем сосуде находился ребенок с закрытыми глазами и чужими руками, пришитыми вдоль позвоночника, словно дополнительный ряд конечностей. Некоторые тела выглядели почти целыми: слишком спокойные лица, будто люди внутри умерли не от боли, а просто однажды перестали просыпаться.       Рэнтаро и Миюки уже бывали в убежищах Орочимару раньше, однако те места казались временными укрытиями, лабораториями для отдельных экспериментов или детскими забавами безумца, которому нравилось играть с чужими телами. Здесь всё ощущалось иначе. Это место было настоящим. Казалось, именно на этом острове Орочимару переставал притворяться человеком окончательно.       В одной из камер к стене был прикован человек без ног. Вместо них к тазу грубо присоединили массивные щупальца осьминога, уже начавшие срастаться с человеческой кожей. Тело давно умерло, но сами щупальца продолжали едва заметно подрагивать, словно нервная система всё ещё пыталась заставить их двигаться.       Миюки резко отвернулась, зажимая рот рукой.       В другом помещении под потолком висели коконы из полупрозрачной плоти. Внутри них можно было различить человеческие силуэты — слишком худые, с вытянутыми конечностями и деформированными черепами. Некоторые ещё дышали. Медленно. Хрипло. Один из коконов дрогнул, когда Рэнтаро случайно задел его взглядом, и изнутри на стекловидную поверхность прижалась ладонь с неестественно длинными пальцами.       Никто не произнес ни слова.       Даже Гэко, знавший Орочимару дольше остальных, выглядел напряженнее обычного. Чем глубже они спускались, тем сильнее казалось, что стены вокруг постепенно сужаются. Временами из вентиляции доносились странные звуки — не то дыхание, не то тихий шепот множества голосов, а под ногами всё чаще попадались царапины, будто кто-то пытался выбраться наружу, ломая ногти о металл и камень.       За одной из камер послышались шаги, Гэко остановился, аккуратно заглядывая в щель. Они были в самом низу убежища: чуть ли не половина просторной, огромной лаборатории уходила под воду. Она просачивалась сквозь щели в полу, а между металлических платформ располагались трубы, по которым текла мутная жидкость, попадающая в большие резервуары.       Никого не было видно. Шаги стихли, и Гэко предположил, что это были лишь звуки воды, что капала с труб. Он медленно открыл дверь полностью, вошел. Остальные зашли за ним. Никто уже не разговаривал: все были истощены и никто не ожидал, что это место окажется настолько ужасным. В резервуарах плавали части тел и человека, и животных, их внутренние органы. Большим это помещение похвастаться не могло, кроме столов для препарирования и разбросанных инструментов. — Оу, у меня гости. Извините, но я никого не приглашал.       Команда обернулась на шипящий, приторно-сладкий вежливый голос. Их цель стояла прямо перед ними, и у Рэнтаро вскипела кровь: вот он, Кабуто. Они захватят его — или убьют — и отправятся домой. А там он признается в своих чувствах к Миюки, и они прекрасно заживут.       То, что осталось от Кабуто, с интересом вглядывалось в каждого человека. Он изменился и больше походил на змею, чем на того, с кем Рэнтаро и Миюки пересеклись на экзамене. Несмотря на внешнее сходство с ней, по ощущениям он напоминал паука, слишком долго просидевшего в темноте. Он двигался спокойно и плавно, почти бесшумно, а улыбка появлялась на лице так же незаметно, как паутина возникает между ветвей ночью — человек замечает ее лишь тогда, когда уже касается лицом липких нитей. И команда уже попала в нее.       Они перемещались, старались занять более удобные позиции для нападения. — Вы же друзья Хотару? — он сузил глаза, всматриваясь в лица, и остановился взглядом на Гэко, остановившись. — И ты здесь? Видимо, что-то случилось с Южным убежищем… Ну оно и понятно, Саске у нас такой взбалмошный мальчик, я говорил Орочимару держать его в узде, но он все лелеял его. И где Орочимару теперь? — Якуши хрипло засмеялся, будто разговаривая с самим собой. — Если ты сдашься добровольно, то мы можем обещать тебе более бережное отношение по пути в Коноху, — Рэнтаро вышел вперед, доставая катану и направляя ее на противника. — При сопротивлении нам придется применить силу.       Кабуто безоружно поднял ладони, тень его улыбки продолжала искажать его измененное лицо. Миюки достала и свое оружие, Гэко был готов активировать метку. Змей склонил голову чуть набок, будто всерьез обдумывал предложение Рэнтаро. Лампы под потолком тускло мерцали, отражаясь в круглых стеклах его очков, а за спиной Якуши в полумраке виднелись ряды сосудов с мутной жидкостью. Что-то внутри них едва заметно двигалось, заставляя тени на стенах дрожать, словно помещение дышало вместе с их содержимым. — Коноха… — протянул он задумчиво, растягивая слова с неприятной мягкостью. — Знаете, я ведь когда-то тоже туда возвращался. Каждый раз мне казалось, что люди там улыбаются слишком натянуто. Будто все вокруг отчаянно стараются выглядеть нормальными, пока под деревней гниют чужие органы и детские кости. Как бы старик Третий не пытался создать рай на земле, он убил многих для этого.       Улыбка на его лице стала шире.       Миюки почувствовала, как по спине проходит холод. Кабуто говорил спокойно, почти лениво, но рядом с ним все сильнее возникало ощущение невидимой паутины, медленно затягивающейся вокруг них. Его чакра расползалась по лаборатории тонкими нитями, цепляясь за стены, потолок и людей так незаметно, что хотелось немедленно стряхнуть ее с кожи.       Рэнтаро напрягся сильнее, и электричество коротко треснуло вдоль лезвия катаны. — Хватит болтать. — Как грубо, — Кабуто тихо усмехнулся. — Хотя тебе идет. Обычно первыми нападают именно те, кто боится остановиться и подумать.       Его взгляд скользнул по Рэнтаро так внимательно, будто он уже вскрывал его тело где-то у себя в голове, изучая мышцы, сухожилия и то, сколько электричества способен выдержать человеческий нерв.       Гэко почувствовал движение раньше остальных, но не успел окликнуть ребят. Что-то изменилось в самом помещении. Тихий металлический звук донесся откуда-то из глубины комплекса, а затем по полу прошла слабая вибрация. Кабуто заметил, как дрогнул его взгляд, и улыбнулся чуть заметнее. — Ты всегда был наблюдательнее остальных, Гэко. Может, поэтому твоя метка вышла такой нестабильной? Если бы все прошло хорошо, ты бы стал сильнее многих, кого я знаю.       Слова прозвучали почти дружелюбно. Сущность Орочимару, поселившаяся в нем, тянулась к мужчине, будто к своему ребенку, которого он с заботой и трепетом создавал. Миюки сжала рукоять оружия крепче, оглядываясь по сторонам. Теперь она тоже чувствовала: лаборатория вокруг словно медленно просыпалась. Где-то за стенами загудели старые механизмы, в трубах зашипела жидкость, а в глубине коридоров начали опускаться тяжелые перегородки. — Скажите… — голос Кабуто вновь разрезал тишину мягко и спокойно. — Хотару знает, что вы пришли сюда умирать?       Рэнтаро сорвался первым.       Молния вспыхнула резко и ярко, осветив лабораторию болезненно-белым светом. Катана рассекла воздух с треском электричества, и в тот же миг Кабуто двинулся навстречу, плавно, почти бесшумно, словно паук, наконец почувствовавший дрожь собственной сети.       Удар столкнулся с медицинским скальпелем, высекая искры.       Рэнтаро едва успел заметить, как Кабуто оказался почти вплотную. Белая змеиная чешуя коротко блеснула под рукавом его одежды, а затем Якуши мягко вывернулся из-под следующего удара, будто заранее знал каждое движение противника.       Вибрация под ногами усилилась.       Позади них с оглушительным грохотом начала опускаться первая металлическая перегородка. Из труб по стенам хлынула мутная вода, быстро растекаясь по полу, а свет ламп тревожно замигал, окрашивая помещение короткими вспышками то в холодный белый, то в болезненно-красный цвет.       Только Рэнтаро приготовился к следующему рывку, путь ему преградила решетка. Он двинулся в другую сторону — опустилась еще одна. Плохо дело. Помещение наполнялось водой, и его техники сделают только хуже.       Кабуто двинулся к Миюки, ловко скользя по воде. Он подсек ее — она заблокировала. Но следующий удар рукой-змеями откинул ее в резервуары. Стекло разлетелось во все стороны, части животных и людей вместе с жидкостью обрушились на девушку и растеклись по полу удушающим смрадом.       Гэко, уже активировавший метку, оказался рядом с Судзумари, пытаясь когтями проломить решетку, но подсознательно он понимал, что все в этом убежище было сделано для удержания монстров. — Ты сможешь выбраться, — понизил голос Рэнтаро. — Убежище реагирует на тебя по-другому, воспользуйся этим. В последнем сообщении я сообщил Пятой, что мы нашли тебя. Направляйся в Коноху, расскажи обо всем, — тараторил он, пока Кабуто занимался Миюки. — Живо! — парень оттолкнул Гэко от решетки и кивнул на все еще открытую дверь в помещение.       Гэко поджал губы, впервые сомневаясь, бежать ему или нет, но время поджимало. — Черт, — плюнул он и рванул к выходу, пока метка не дала сбой. — Гэко, я тебя вижу, — сладко пропел Кабуто, бросив девушку на платформу, оставшуюся после резервуара, и заскользил к мужчине. — Уносишь ноги, как и всегда!       Биение сердца отдавалось в ушах. Рэнтаро, казалось, забыл, как дышать. Он метнул взгляд на Цучигумо — она не касалась воды, ее не должно было зацепить напрямую. Парень стремительно сложил печати, направил руку в сторону Кабуто, сплел пальцы в виде “пистолета” и выстрелил несколько раз. — Рэнтаро, стой! — закричала девушка.       Перед глазами опустилась темнота.

***

      Роща постепенно оправилась после появления в ней чужака, которого, вопреки собственным законам, впустила сама. Напряжение медленно покидало пространство, словно древнее место нехотя смирилось с присутствием Итачи и теперь осторожно прислушивалось к его дыханию, слишком слабому для живого человека. Черные кольца больше не расходились по воде от его тела, треск бамбука стих, а тяжелый холод, наполнивший Озеро в первые минуты, растворился среди мягкого золотистого света.       Тишина вновь стала привычной.       Высокий бамбук лениво покачивался под едва ощутимым ветром, тонкие листья тихо шелестели где-то высоко над водой, а золотистые огни светлячков медленно дрейфовали среди белесого тумана. Иногда один из них опускался совсем низко к поверхности Озера, и тогда вода под ним вспыхивала мягкими кругами света, словно сама Роща наблюдала за каждым движением своих гостей.       Хотару уснула рядом с Итачи почти случайно. Усталость навалилась слишком резко после долгих часов — а может, дней — лечения, когда ей приходилось раз за разом пропускать через себя чужую чакру, удерживая его тело на границе между жизнью и смертью. Она сидела совсем близко, прислонившись плечом к влажному стеблю бамбука, и лишь в какой-то момент глаза начали закрываться сами.       Свет под ее кожей теперь мерцал слабо и неровно.       Озеро под ней мягко светилось сквозь толщу воды, будто сочувствующе откликаясь на истощение своей жрицы. Теплая чакра Рощи медленно поднималась от поверхности вверх, окутывая Хотару едва заметным золотистым сиянием и помогая телу восстанавливать силы быстрее, чем это было возможно в обычном мире.       Сэй-Рё ушла сразу после того, как Хотару закончила лечение Итачи. Древняя лисица исчезла бесшумно, растворившись в тумане между бамбуковыми стеблями, однако ощущение ее присутствия оставалось здесь — тяжелое, внимательное, наблюдающее. Роща не спала полностью. Она присматривалась к человеку, лежащему на поверхности Озера, словно до сих пор не могла решить, действительно ли позволила ему остаться.       Сам Итачи все еще не приходил в сознание.       Он лежал неподвижно, и лишь едва заметное дыхание нарушало пугающее ощущение мертвого спокойствия. Темные волосы расплывались по воде, касаясь золотистых бликов, а лицо теперь казалось непривычно расслабленным без постоянного напряжения и боли, которые Хотару успела почувствовать внутри него слишком хорошо. Только иногда тени под закрытыми глазами едва заметно дрожали, будто где-то глубоко внутри сознание продолжало бороться с чем-то, что не отпускало его даже здесь.       Роща молчала, но временами бамбук тихо шелестел сильнее обычного, словно перешептывались о человеке, которого не должно было существовать среди этого света.

***

      Его веки дрогнули спустя время, которое здесь, среди вечного света Рощи, будто перестало существовать. Маленький светлячок, осторожно перебирающий лапками по бледной коже его щеки, вспорхнул вверх и растворился в тумане, стоило дыханию Итачи стать чуть глубже.       Сознание возвращалось тяжело.       Сначала пришел звук: тихий шелест бамбука где-то высоко над головой и едва уловимое движение воды под телом. Затем — свет. Мягкий, золотистый, непривычно теплый после мрака убежища Учиха и ослепительных вспышек чакры, сжигавших глаза до боли. И только потом Итачи понял, что чувствует собственное тело.       Еще живой.       Он открыл глаза осторожно, почти боязно, будто ожидал увидеть перед собой пустоту или бесконечную темноту, в которую так долго и спокойно готовился уйти. Взгляд медленно фокусировался, цепляясь за размытые силуэты бамбука, золотые отблески на воде и туман, лениво плывущий над Озером.       Дыхание сбилось.       Итачи нахмурился едва заметно, пытаясь приподняться, но тело отозвалось слабостью и тупой тяжестью, будто каждая мышца была наполнена водой. Внутри больше не бушевала та разрушительная боль, к которой он привык за последние годы, однако это не приносило облегчения. Наоборот — отсутствие привычного страдания ощущалось почти чужим.       Его взгляд наконец остановился на Хотару.       Она сидела рядом, прислонившись плечом к бамбуку, и спала слишком беспокойно для человека, который наконец мог позволить себе отдых. Свет Рощи мягко скользил по ее лицу, делая кожу почти прозрачной, а под глазами залегли глубокие тени усталости. Даже во сне ее тело оставалось напряженным, будто она продолжала удерживать что-то из последних сил. Влажные пряди волос липли к шее, ладонь все еще лежала рядом с его рукой, словно Хотару уснула, боясь отпустить его окончательно.       Итачи долго смотрел на нее молча, и понимание пришло быстро — она спасла его. Мысль вызвала внутри неожиданно сложное чувство, от которого стало тяжело дышать. Раздражение поднялось первым, холодное, почти злое. Все это было неправильно. Не по плану. Он слишком долго шел к собственной смерти, слишком тщательно выстраивал каждую деталь, чтобы в последний момент кто-то просто вытащил его обратно.       Саске должен был победить. Должен был возненавидеть его до конца. Должен был остаться один с этой победой и той правдой, которую ему собирался открыть Мадара.       Итачи медленно отвернулся, прикрывая глаза ладонью. С губ сорвался тихий, усталый выдох. Где-то глубоко внутри раздражение смешивалось с чем-то гораздо более опасным — облегчением. Он все еще был жив.       Эта мысль не приносила радости в привычном понимании, но тело реагировало на нее предательски жадно. Легкие втягивали воздух. Сердце продолжало биться. Мир не исчез. После стольких лет, проведенных рядом со смертью, после бесконечной усталости и ощущения медленно разрушающегося тела сама жизнь вдруг начала ощущаться почти болезненно яркой, потому что какая-то часть внутри — маленькая, глубоко спрятанная и почти забытая — не хотела умирать.       Итачи сжал пальцы чуть сильнее, чувствуя под ладонью холодную воду Озера. Мысли постепенно становились яснее. Что произошло после битвы? Забрал ли Мадара Саске? Скорее всего, да. Он все предусмотрел. Переданная сила глаз должна была защитить младшего брата, если Тоби попробует приблизиться слишком рано, но его планы уже могли пойти под откос, потому что Итачи жив. И этот второй шанс, который ему подарила Хотару, он теперь не пустит под откос. — Тебе лучше резко не двигаться, — послышалось совсем рядом, и Итачи повернул голову в сторону девушки.       Она подозрительно глядела на него, и в ее взгляде он мог прочитать то, что она все знает. Все. — Ты все видела, — понял Учиха. Он не знал истинных способностей ее клана, но предполагал, что они могут не только пропускать через себя боль тех, к кому прикасаются. — Видела, — резко ответила Хотару, слишком раздраженно, но не от злости: она переживала за него после всего того, что смогла увидеть. — Почему ты меня спасла, если все поняла? — Ты не хотел умирать. Мне пришлось вмешаться. Я считала, что так будет правильно… Особенно, если Саске узнает правду от собственного старшего брата.       Он посмотрел на нее и только сейчас по-настоящему осознал, насколько сильно Хотару изменилась с того дня, когда он в последний раз видел её так близко. Тогда перед ним была девочка с дрожащими руками и слишком живыми глазами, пытавшаяся скрыть страх за упрямством. Теперь же рядом сидела совсем другой человек.       Роща мягко подсвечивала ее лицо золотистым светом, и в этой тишине усталость Хотару казалась почти осязаемой. Черты стали резче, взрослее, взгляд — тяжелее. В нем больше не было той наивной открытости, с которой люди обычно смотрят на мир до первой настоящей боли. Слишком многое прошло через нее за это время: Орочимару, Саске, собственная печать, очищение и все то, о чем Итачи мог только догадываться…и сам провоцировать это, являясь к ней во снах.       Она больше не реагировала только сердцем; теперь ее недоверие стало осторожным и взрослым, выросшим вместе с ней самой.       В ее глазах еще жила злость. Не яркая и вспыльчивая, а глухая, оставшаяся после всего, через что он заставил ее пройти. Где-то под ней пряталось недоверие, осторожное и колючее, словно Хотару до сих пор ждала от него очередной лжи или попытки использовать ее ради чужих целей.       Но рядом с этим он видел и другое — понимание. Она понимала его намного больше, чем должна была. И с этим пониманием в ее взгляде оставался страх. Не перед ним — перед тем, что будет дальше. Перед тем, как изменится все вокруг после того, как человек, который должен был умереть, внезапно остался жив. — Тебе лучше больше не использовать шаринган, хотя ты в любой момент мог умереть из-за другого, — взгляд девушки метнулся вниз, куда-то к сердцу Итачи, и он только понял, насколько свободно он может дышать. — Я не смогла вылечить тебя полностью, но тебе хватит провести еще какое-то время с Саске, если только он тебя не убьет еще раз после всего того, что ты натворил. Болезнь потом захватит твои легкие снова. Вряд ли мы сможем добиться аудиенции с Пятой, она не с особым энтузиазмом будет лечить преступника. Если только за тебя не вступится Наруто. Так что полезности от тебя живого сейчас ровно столько, сколько и от мертвого. — Думаю, уж где-то я смогу пригодиться, — возразил Итачи, которого немного задели слова девушки. — Вот уж представить себе не могла, что когда-то я буду говорить такое самому Итачи Учихе, — Хотару вдруг засмеялась и поднялась. — Но нам нельзя здесь засиживаться. Неизвестно, сколько времени прошло снаружи, однако я не хочу, чтобы Саске долго проводил времени с человеком в маске. — С Мадарой?       Хотару непонимающе взглянула на него, покачав головой. — Он назвался Тоби, второй был Зецу. И он… дал мне тебя забрать, несмотря на то, что должен был принести тебя в убежище.       Голос Хотару прозвучал тише под конец фразы, словно даже сейчас ей было трудно поверить в произошедшее. Озеро лениво колыхнулось вокруг них, отражая золотистый свет Рощи, а Итачи медленно отвел взгляд в сторону, погружаясь в размышления.       Зецу…       Итачи почти не пересекался с этим существом напрямую. Зецу всегда держался в стороне, наблюдал, слушал, растворялся среди стен и земли так тихо, что временами о его присутствии забывали вовсе. Он казался странным, но не опасным — скорее очередным инструментом Акацуки, полезным для слежки и разведки. Однако Итачи слишком долго прожил среди убийц и манипуляторов, чтобы верить подобным впечатлениям.       Член Акацуки не мог просто пойти против своих. Особенно в такой ситуации.       Тишина между ними продлилась недолго.       Туман над Озером медленно дрогнул, золотистые огни светлячков расступились в стороны, и из дымки вновь появилась Сэй-Рё. Огромная лисица двигалась плавно и бесшумно, словно сама Роща расступалась перед ней. Она принципиально не смотрела на Итачи, будто его присутствие здесь оставалось ошибкой, которую древнее божество не желало признавать окончательно. Это место принадлежало только ей и клану Харукаге. — У Мадары иная чакра, — произнесла она спокойно, и ее голос прокатился над Озером низкой вибрацией, отзываясь шелестом в бамбуке. — Тяжёлая. Древняя. Она помнит слишком много ненависти.       Хотару подняла взгляд на божество внимательнее. Сэй-Рё словно прислушивалась к далекому эху чужой силы за пределами Рощи. — Чакра же этого человека… — она сделала короткую паузу, — слаба и осквернена вмешательством извне. Будто смешана с чужой и более древней.       Итачи едва заметно нахмурился. Внутри неприятно шевельнулось воспоминание о маске Тоби, единственном шарингане и странном ощущении неправильности, которое всегда оставалось после разговоров с ним. Слишком многое в этом человеке не сходилось. Его чакра действительно ощущалась иначе, но до сих пор Итачи считал это лишь последствиями техник или травм.       Теперь же слова Сэй-Рё заставили задуматься сильнее. — Ты хочешь сказать, что он не Учиха? — спросила Хотару.       Сэй-Рё не ответила сразу. Лишь золотое свечение под каменными пластинами стало чуть ярче, а туман вокруг нее медленно заклубился. — Я хочу сказать, — тихо произнесла лисица, — что внутри него есть нечто, что не должно принадлежать живому человеку.       Несколько секунд после слов Сэй-Рё никто не произносил ни звука. Итачи медленно поднял настороженный взгляд на Сэй-Рё. Слишком многое за последние годы он научился принимать без лишних эмоций, однако слова древнего существа все же задели что-то внутри. В памяти всплывали короткие детали, которые раньше казались незначительными: слишком странное поведение Тоби, его знания, невозможная осведомленность о вещах, свидетелем которых он не мог быть.       Хотару заметила, как напряженно дрогнули его пальцы. — Ты ведь уже думал об этом раньше, — тихо произнесла она. — У него слишком много знаний для человека, который представился Мадарой, — спокойно ответил он спустя некоторое время. — И слишком мало ненависти.       Сэй-Рё медленно скользнула ближе. Огромная тень лисицы дрогнула на поверхности Озера, и золотые отблески света прошли по каменным пластинам ее тела. — Ненависть принадлежит людям, — произнесла она. — То, что живет внутри него, старше. Что-то смогло завладеть членом клана Учиха.       Хотару почувствовала, как по спине проходит холод.       Роща редко говорила о подобных вещах прямо. Обычно Сэй-Рё выражалась туманно, как существо, слишком далекое от человеческого мира, однако сейчас в ее голосе звучала непривычная серьезность. Итачи прикрыл глаза на короткое мгновение, будто собирался с мыслями. — Если это правда… значит, Саске сейчас рядом с человеком, которого я сам подвел к нему.       Впервые за все время в его голосе появилась едва заметная трещина усталости и вины. Она была тихой, глубоко спрятанной, но Хотару почувствовала ее слишком ясно после всего, что пропустила через себя во время лечения. Итачи слишком долго жил с мыслью, что способен контролировать последствия собственных решений, даже если ради этого придется уничтожить самого себя, а теперь впервые что-то вышло из-под его контроля окончательно.       Хотару медленно сжала пальцы на ткани рукава. — Ты хочешь вернуться? — вопрос прозвучал осторожно.       Итачи посмотрел на нее слишком спокойно, что наоборот напрягло девушку. — У меня нет выбора. — Есть, — Хотару нахмурилась сильнее. — Ты умираешь даже сейчас. Он едва заметно усмехнулся уголком губ. — Уже нет настолько быстро, как раньше.       Слова прозвучали почти как шутка, но в глазах Итачи не было ни капли веселья.       Раньше все было проще. Смерть казалась закономерным концом.       Теперь же Роща насильно вернула его обратно в мир, где оставались незаконченные дела, Саске, Акацуки и человек в маске, который, возможно, никогда не был тем, за кого себя выдавал. Теперь какая-то часть Итачи больше не могла искренне желать умереть.       Сэй-Рё смотрела на него неподвижно и долго, будто слышала эту внутреннюю борьбу лучше самих людей. — Ты цепляешься за жизнь сильнее, чем думаешь, Учиха. После того, что Роща… что Хотару сделала для тебя, ты не имеешь права покидать этот мир так скоротечно. Я могу понять, почему это место так поступило: Учих, как и Харукаге, осталось слишком мало, и Земля не может потерять хоть еще одного члена великого клана. Что-то благородное и светлое в тебе есть, иначе Роща не пожелала бы того, чтобы ты стоял здесь и имел право говорить со мной. И я вынуждена принять ее выбор. Принять то, что Харукаге и Учихи взаимосвязаны, неотделимы друг от друга, и я надеюсь, что вы сможете восстановить и усилить ту связь, которую не раз рушили предки.       Во взгляде Итачи появилась уверенность. Он не ждал, что божество поддержит такого, как он, но вместе с этим внутри неожиданно стало тихо. Не легче — к подобному состоянию он давно отвык, — однако впервые за долгое время исчезло ощущение, будто сама земля под ногами отвергает его существование.       Он слишком долго жил как человек, уже приговоривший себя к смерти.       Каждое решение, каждая миссия, каждый новый день были лишь продолжением наказания, которое он добровольно принял после уничтожения собственного клана. Итачи никогда не пытался оправдать себя. Не искал прощения. Не надеялся, что кто-то однажды назовет его поступки правильными, поэтому слова Сэй-Рё ощущались почти неправильно.       Рядом тихо дышала Хотару, внимательно следя за выражением его лица, словно пыталась понять, о чем он сейчас думает.       Он думал о Саске. О том, каким взглядом младший брат смотрел на него перед самой смертью. О ненависти, которую Итачи растил внутри него собственными руками. И о том, что теперь всё это больше не имело прежнего смысла, потому что мертвым искупить свои ошибки было проще. — Восстановить связь… — тихо повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Учихи всегда разрушали себя, — произнесла лисица. — Вы слишком глубоко уходите в собственную тьму, забывая, что когда-то существовали люди, способные удерживать вас от падения.       Хотару едва заметно нахмурилась.       Он вспомнил отца. Вспомнил Шисуи. Вспомнил собственный клан, который годами задыхался в подозрениях, ненависти и страхе, пока не уничтожил сам себя изнутри.       Впервые за долгое время ему захотелось вернуться не ради долга, а ради шанса хоть что-то исправить.       Вместе с этой мыслью пришел страх.       Страх жизни, в которой придется смотреть Саске в глаза после всего произошедшего. Жизни, где больше нельзя будет спрятаться за ролью чудовища, принявшего наказание до конца.       Хотару словно почувствовала это. Она опустила взгляд, пальцы чуть сильнее сжались на ткани собственного рукава. — Ты не обязан нести все один, — тихо произнесла она.       Итачи посмотрел на нее внимательнее. На мгновение ему показалось странным, что именно она говорит подобные вещи. Девушка, которую он сам когда-то пытался оттолкнуть и запугать гендзюцу, теперь стояла рядом с ним в самом сердце Рощи и смотрела без ненависти. — Ты слишком добра к человеку вроде меня, — произнес он спокойно.       Хотару коротко усмехнулась, но в ее взгляде мелькнула тень раздражения. — Не обольщайся. Я все еще злюсь на тебя, — она посмотрела на него сверху-вниз и затем повернулась к лисице. — Нам пора.       Сэй-Рё в последний раз окинула взглядом собеседников, кивнула и топнула лапой по воде. Кольца размеренно разошлись от нее, возвращая пару в убежище Учиха.

***

      Сознание возвращалось к Саске тяжело, словно его вытаскивали из глубокой черной воды, в которой он тонул слишком долго. Все тело ломило после битвы, мышцы болезненно сводило от перенапряжения чакры, а глаза жгло так, будто шаринган продолжал медленно выедать их изнутри даже сейчас. Некоторое время он лежал неподвижно, не открывая век, прислушиваясь к собственному дыханию и к странной, непривычной тишине вокруг.       Последним воспоминанием оставались пальцы Итачи, коснувшиеся его лба.       Этот жест преследовал его даже сейчас, вспыхивая перед глазами ярче самой битвы. Саске резко открыл глаза. Потолок над ним оказался каменным, влажным от сырости, а тусклый свет лампы выхватывал из темноты очертания небольшого убежища. Воздух пах лекарствами, кровью и гарью. Где-то за стенами слышался шум воды, а вместе с ним — далекий треск дерева, будто лес снаружи продолжал гореть.       Он попытался подняться, но тело тут же пронзила резкая боль. Перед глазами потемнело, и Саске раздраженно стиснул зубы, чувствуя, как внутри поднимается знакомая злость. — Не советую двигаться так резко.       Голос прозвучал спокойно и низко, заставив Саске мгновенно напрячься. Тоби сидел в дальнем углу комнаты, почти полностью скрытый тенью. Оранжевая маска казалась еще темнее в полумраке, а единственный глаз внимательно наблюдал за Саске без привычной кривляющейся манеры, к которой тот успел привыкнуть во время боя с Дейдарой. Сейчас перед ним был совсем другой человек — тихий, собранный и почему-то пугающе спокойный. — Где Итачи?       Вопрос вырвался раньше, чем Саске успел подумать.       Тоби молчал несколько секунд, будто давая ему возможность самому понять ответ. Затем спокойно произнёс: — Ты победил его.       Слова прозвучали глухо и неправильно.       Саске смотрел перед собой неподвижно, ожидая, что внутри наконец появится то чувство, ради которого он жил столько лет. Удовлетворение. Облегчение. Конец бесконечной ненависти.       Но вместо этого грудь сдавило пустотой.       Тоби вышел к нему, снял маску, и открывшаяся картина перед Саске заставила его напрячься. В глазах кольнуло, что-то горячее потекло по щекам, и человек в маске покрылся черным пламенем, истошно крича и исчезая в тени.       Учиха резко отвел взгляд, чувствуя, как начинает шуметь кровь в висках. Он не понимал, что происходит, но не мог двигаться. Тоби перестал кричать, оставив юношу в полной тишине на несколько минут, и вскоре вышел, как ни в чем не бывало, на свет вновь, тихо посмеиваясь. — Видимо, Итачи преподнес тебе подарок перед смертью, чтобы я ничего не смог тебе рассказать. Умно. — Что? С чего Итачи это делать?       Тоби медленно подошел ближе. Его тень легла на пол длинным черным пятном. — Потому что Итачи до самого конца любил тебя.       Чакра внутри Саске дернулась резко и зло.       Комната словно стала теснее. В памяти всплывали отдельные моменты боя, которые раньше тонули в ярости: странная осторожность Итачи, его задержки перед ударами, спокойствие в последние секунды жизни. И чем больше Саске вспоминал, тем сильнее внутри росло ощущение неправильности произошедшего.       Тоби — точнее, сам Мадара, как он представился позже, — говорил долго. Спокойно и размеренно, будто вскрывал старую рану слой за слоем. Он рассказал о растущем конфликте между кланом Учиха и деревней, о готовящемся перевороте, о Данзо и старейшинах Конохи, решивших уничтожить клан раньше, чем тот поднимет мятеж. Рассказал о том, как Третий Хокаге пытался избежать резни, но не успел остановить происходящее, и как Итачи оказался человеком, которого заставили выбирать между собственной семьёй и будущим деревни.       Каждое слово впивалось в сознание Саске все глубже.       Перед глазами всплывали родители, квартал Учиха, пустые улицы, тело Шисуи и взгляд брата той ночью. Все, что столько лет казалось простым и понятным, теперь медленно рушилось, оставляя после себя что-то тяжелое и невыносимое.       Итачи убил клан ради него.       Эта мысль разрасталась внутри как яд.       Саске тяжело дышал, опустив голову, пока Тоби продолжал говорить о годах, которые Итачи провел среди Акацуки как шпион Конохи, о болезни, медленно убивающей его, и о том, что вся их последняя битва была выстроена так, чтобы Саске победил, чтобы стал героем. Чтобы возненавидел его до конца.       Он вспомнил лицо Итачи перед смертью. Не лицо убийцы. Не безумца, одержимого силой, который готов был вырвать его глаза.       Он вспомнил лицо уставшего человека, который наконец позволил себе остановиться. Учиха истошно кричал, отрицал очевидное, не мог принять того, что произошло, но все сходилось к одной точке. К тому, что Мадара говорил правду.       Тишина между ними затянулась. Где-то снаружи вновь треснуло дерево, и запах дыма стал сильнее.       Саске резко поднял голову. — Где Хотару?       Вопрос прозвучал неожиданно даже для него самого.       Тоби едва заметно склонил голову набок. — Она не появилась после битвы. Кисаме сказал, что она рванула к вам под самый конец битвы, в лес, который уже покрывался аматерасу.       Что-то неприятно сжалось внутри.       Перед глазами мгновенно вспыхнул лес вокруг убежища Учиха — черный дым, пламя аматерасу, медленно расползающееся между деревьев, и огонь, который невозможно потушить. Саске вспомнил, как пламя пожирало лес все дальше, превращая его в море черного жара.       Хотару бежала туда. К нему.       Он резко сжал пальцы до белых костяшек, чувствуя, как внутри поднимается холод. Стук сердца гулко раздавался в ушах. — Мы не нашли ее тела, — спокойно продолжил Мадара. — Но Аматерасу выжигало весь лес вокруг убежища.       Саске замер.       Мир вокруг будто стал тише. Только теперь он осознал, что все это время ждал почувствовать ее чакру рядом — тонкую, светлую, слишком живую среди всей этой крови и ненависти, но ее не было.       Он же говорил ей не следовать за ним!