После ста

      — Это не поможет, — с томным тёмным смешком замечаю я.       Я знаю, что Дима слышит меня, но что-то питает его убеждённость, что в этом странном сне он сможет от меня сбежать. Вокруг, куда хватает взгляда — зыбкая тьма, освещённая огромными рыжим шарами. Как восковая лампа… они нагреваются от пола, плавящий жар которого остро ощущаю даже я, поднимаются вверх, остывают и падают вниз. Воздух по вязкости похоже на воду. В ней и правда можно плыть: Дима пытается, стремится куда-то вверх. Но есть ли там верх? Я отталкиваюсь от пола и чуть всплываю выше. Чувствую, как мои волосы распадаются на отдельные волосинки и движутся в воде как облако. Это движение приятно щекочет кожу головы. Я делаю один мощный гребок, отдаваясь на волю потока. Мимо проплывают светящиеся шары, лениво, в вечном цикле. Пальцы увязают в воске, когда я ловлю один, он дробится на несколько маленьких шариков и устремляется вверх быстрее. Подплыв к Диме, я тяну его за ногу вниз, и мы вместе оказываемся на полу, от которого идёт жаркая рябь.       — Надоело в кровати мне являться? — шипит Дима и упрямо вскидывает голову.       — Не нравится антураж?       — Да плевать мне! — Дима с раздражением отпихивает от себя шар, который облепляет его, насмехаясь над этой попыткой, и вскоре устремляется вверх. — Чтоб тебя. Что это будет сегодня? Привяжешь меня? Заставишь самого себя истязать? Или просто выебешь?       — А бывало «просто»?       Дима выругался и отвернулся. Я не знаю, что там нашептала ему моя кровь в прошлые ночи, может быть всё что угодно. Но это место отчасти тоже фантазия Димы, возможно отражение того, как он воспринимает мир с его взлётами и падениями или цикличность всего. Или может быть это и правда какой-то водоём с плавающими проблемами, а наверху есть свет или поверхность. Не знаю. Но здесь потусторонне красиво и уединённо — во тьме, где только мягкие рыжие отсветы подсвечивают нас. Я подплываю ближе и запускаю руки в льняное облако волос Димы и притягиваю для поцелуя. В его ответе горчит смирение, но мне всё равно нравится изучать его рот языком. Нереальность, если в неё потеряться, всегда гипертрофирована, и может дать поцелую вкус: концентрированного пережаренного кофе. Это заставляет меня усмехнуться. Словно Дима раскладывается на составляющие. Его кожа и волосы распространяют концентрированный запах моря — как будто откинул крышку флакона и принюхался. Я сделал так однажды, когда шарился в его вещах. Меня тогда передёрнуло, а сейчас… восприятие изменилось. Привычка или… принятие? Не могу оторваться от него. Я притягиваю Диму вплотную, не знаю, куда уже ближе, но я хочу выпить из него саму жизнь, так настойчиво я сплетаю наши языки. Мне мало… физически. Что мне сделать, что я могу сделать, чтобы слиться с ним? Чтобы он был только моим. Я отрываюсь от его губ и слышу свой же протестующий стон.       Что ты со мной делаешь?..       Дима смотрит на меня — я читаю сомнения, подозрения… и похоть. Изначальную и откровенную. С ухмылкой я рву его жалкий домашний прикид, вот бы и в жизни это повторить. Звуки здесь иные… ни как на земле, ни как под водой. Рвущаяся ткань шуршит, распадаясь на куски и растворяясь без следа. И я вижу, наконец, тот самый пирсинг, что заставил Диму сделать. Маленькие серебристые штанги. Жаль, что не колечки.       — Тебе идёт… Так вызывающе сексуально, — я довольно смеюсь, что мгновенно делает лицо Димы пунцовым.       — Зачем?       — Разве есть что-то плохое в желании тебя украсить?       — Я тебе не игрушка, — почти рычит Дима, и глаза его вспыхивают зелёно-золотыми искрами, рождая во мне животную тягу.             Я никогда не смогу насытиться им, даже если выпью всё его дыхание. Дима злится на меня, сминает мою рубашку у ворота и отвечает на новый поцелуй так страстно, что на секунду я могу поверить в искренность происходящего за пределами чего-то настолько сырого, как похоть. Я притягиваю к себе его неотзывчивое напряжённое тело, целую в висок, чтобы после спуститься ниже — к шее. Его щетина колется, когда я оставляю прикосновение на его челюсти. А после провожу языком по ней, влажно, жадно, собирая солоноватый вкус кожи и моря. Дима издаёт непонятный мне звук, что-то между нетерпением и раздражением.       — Что?       — Обычно ты не нежничаешь. Что это с тобой?       — Чередую, чтобы не привыкал. — Я пихнул его на горячий восковой ковёр.       Каждая клетка моего тела взывает к нему, желая слиться или хотя бы заставить его стонать. И совершенно внезапно ко мне приходит другая, дикая мысль: отдаться. Со мной такое вообще было?       — Хочешь взять меня? — тихо спрашиваю я, не до конца уверенный, что собираюсь делать.       Дима изгибает бровь, это выглядит невероятно притягательно: интерес, вопрос и огонёк задора, отражающийся на его лице.       — Серьёзно?       Я валюсь на воск рядом с ним — горячо точно до той степени, когда ещё можно не обжечься. Дима поворачивает ко мне голову. А затем почти в одно движение оказывается надо мной. Я и не знал, какой это прекрасный ракурс, когда смотришь на того, от кого не хочется отрываться ни на мгновение. Мне интересно, как Дима проявит инициативу, что сделает, когда ему нечем станет оправдать свои действия кроме собственного желания? Во мне трепещет предвкушение, и я развратно облизываю губы. Смотри на меня. Обожай меня.       — Возьми меня, — шепчу я, срывая с себя куски одежды, хлопья которой тут же растворяются. — Трахни так, чтобы у меня звёзды из глаз посыпались. Мои жадные руки хватают Диму за впалые ягодицы, притянуть, потереться кожа к коже. Его дыхание прерывается, а затем становится глубже, тяжелее. Я уже представляю его во мне, без подготовки — это всё равно сон, а отголосок боли я потерплю как незначительную мелочь. Беспорядочно ласкающие меня прикосновения вызывают желание извиваться в нетерпении. Мало! Я хватаю Диму за руку.       — Поимей меня. Делай что хочешь. Ну же!..       В разошедшихся до чёрных озёр зрачках Дима полыхает отголосок злости, что смешивается со страстью. Он переворачивает меня на живот и наматывает волосы на кулак. Сучёнышь! Я маскирую шипением желание зарычать, когда Дима, раздвинув мне ноги коленями, загоняет в меня палец. Это куда больнее, чем я ожидал. Словно хлыстом между ног огрели, и я срываюсь на задушенный вскрик. Вой, скулёж… по мере того как меня заполняют пальцы. Изгибаюсь так, будто намерен переломить себе спину. Больно… Прекрасно… Мои чувства смешиваются с жарким, мстительным удовлетворением и похотью Димы. Я дрожу он возбуждения, пока он безжалостно терзает меня пальцами. Не потому что моё тело отзывается физически, а потому что это выпускает что-то во мне на волю. Я падаю в это фантасмагоричное ощущение, реальность размывается, не отвечая мне, и вокруг вместо воска клубится тьма, в которой есть только мы. И когда меня изнутри распирает член, я кричу в ментальной агонии, не зная, где я, а где Дима, чьими эмоциями я пропитан насквозь. Я пахну им, он во мне, словно капля соли, растворенная в воде. Блаженство. Безумие. Наше. Я подаюсь ему навстречу так, будто это всё, что я создан делать в жизни, извиваясь, крича, пока Дима не кончает во мне, и я не распластываюсь по тьме, тяжело дыша. Я чувствую его тяжесть и улыбаюсь. Это блаженство… это катарсис. А может быть, даже… любовь?

✦───∞──✧ ✦ ✧──∞───✦

      Обычно Вайолет мне не звонит, а пишет, потому нехорошее предчувствие остро скребёт мои лопатки, когда на экране телефона я вижу её имя.       — Что случилось?       Мне отвечают протяжные шорохи и тяжёлое дыхание. Вайолет заговаривает после долгой паузы, голос у неё истерично-злой.       — Этот… этот… следователь! С п-пистолетом. Всё обшарил, забрал всё из сейфа: бумаги… карты… Он говорит, что это ты убил Гавриила! Он уверен, что это ты! — На фоне слышен звон стекла, Вайолет всхлипывает и пыхтит, наверное, подметает или наоборот, расшвыривает всё ногами. — Приезжай немедленно. Приезжай и объясни мне это иначе я…       Она издаёт полукрик полурык, и я не сомневаюсь, что телефон улетел в стену. Дима, ну что же ты творишь?       Первая моя мысль — перенестись немедленно. Но я заставляю себя постоять минуту, успокоить сердцебиение. Аккуратно взять телефон. Мысль о Диме, угрожающем моей сестре оружием, просто не укладывается в голове. Да что такого страшного произошло, что он сорвался? Один звонок и за такое его уволят и внесут в чёрный список. Нужный номер у меня есть, но я не хочу рубить сплеча. Потому оказываюсь на пороге дома сестры и откладываю телефон на тумбочку.       Странно. Гавриила нет уже давно, а брезгливое ощущение всё равно не выветривается из стен.       — Вай? — я подаю голос, не зная наверху она или на кухне.       Взгляд цепляет небольшой участок гостиной в отражении зеркала, на полу лежат куски рамок, часть осколков перемолота в крошку, будто их давили ногами. Внутри меня всё холодеет. Дима бы не стал, он не такой, даже если сорвался. Я медленно захожу в комнату, усыпанную серыми осколками. Пальцы дрожат, когда я тянусь к ним, подбираю, пытаюсь соединить окончательно разрушенное. Так же нельзя… это же дети. Даже если больно, даже если злишься. Так нельзя. Осколки высыпаются сквозь мои пальцы. Чёрт… бесполезно. Этот перетёртый в труху пазл не собрать.       — Брось, — раздался холодный голос Вайолет, от которого я вздрогнул.       Я обернулся на неё — всё такую же болезненно худую, одетую в полу расстёгнутую мятую рубашку Гавриила и спортивные штаны. Она состригла волосы до плеч, наверное, сама, потому вышло ужасно неровно.       — Зачем? — я поднимаюсь с колен и показываю на осколки.       В груди жжёт раздражение, которое не становится гневом только из-за неверия в то, что Вайолет это сделала. Её дети. Мои племянники. Зачем?       — Это… неважно. — Вайолет фыркает и садится на диван, подвернув под себя ногу. Её безразличие пронзает меня как нож. — Признайся, ты убил Гавриила? Я видела фото. Только бессмертный мог сотворить такое. Применить такую силу. Только кто-то, кто его очень сильно ненавидел. — Мы встречаемся глазами. — Это был ты?..       Она и так знает ответ, потому и разбила рамки. Чтобы сделать мне больно. Наверное, я должен злиться, но меня иссушает беспомощность, неосознанный до конца страх неизбежности этого разговора. И мне правда страшно, что когда я озвучу то, что она и так знает, я потеряю её, и больше у меня никого не останется.       — Да, это был я. — Слова звучат глухо, либо у меня заложило уши. — Я его убил. И сделал бы это тысячу раз, если бы мог.       Выражение её осунувшегося лица не меняется. Она просто смотрит, и у меня в ушах звучит тиннитус. Из недр памяти всплывает голос Гавриила, нервный, быстрый, он знал, что я не был намерен его слушать, и слова лились из него так быстро, что паузы между ними почти исчезли. «Ты не понимаешь, это не только моё решение!» — его крик до того, как моя рука пробила его грудную клетку сквозь несколько слоёв одежды. Кожа. Мышцы. Никогда раньше я такого не делал. Осколки костей впились в мои пальцы, раня до крови. Да, ублюдок, я не понимаю. Я и не должен.       — Зачем? — спрашивает Вайолет, возвращая меня в слабоосвещённую из-за пасмурной погоды гостиную.       — Зачем? — шёпотом повторяю я. И тут моё онемение смывает гневом. — Зачем?! — мне нечем дышать, я поднимаю самый большой кусок рамки. — Что это вообще за вопрос?! За этим! Вот этим! — я трясу рукой, сжимающей осколок. Что происходит?! Как она может не понимать?! — Он убил их, Вай! Он их убил! Твоих детей. Моих племянников. Я…       Горло перехватывает, и я издаю жалкий задыхающийся звук. Сердце колотится так сильно, что мне становится жарко. Я расстёгиваю пиджак, ослабляю галстук, расстёгиваю пару пуговиц. Мне нехорошо, я почти не чувствую рук. Я не могу… не могу… они же дети. Так нельзя!       И будто метеорит, упавший в воду, звучит голос Вайолет:       — Я знаю.       Кусок рамки падает из моих ослабевших пальцев, глухо ударяясь об пол.       Нет.       Это ложь!       Это…       — Что?... Знаешь?.. И… Что это значит?! Что это значит, мать твою?!       Из глаз Вайолет начинают течь слёзы, её губы жалко изгибаются, начинают трястись. Она всхлипывает.       — Я не знала, как тебе сказать… — она мнёт руками диван, оставляя на обивке глубокие, тёмные следы. — Ты бы никогда не понял! Ты, кто заставил меня тогда пообещать… Я хотела нормальных детей! — выкрикивает она, и зло утирает лицо рукавом, от чего оно становится ещё более красным. — Хотела хотя бы смертных, если не получатся ангелы…       Я отшатываюсь от неё быстрее, чем осознаю это действие, на интуитивном, висцеральном уровне. Меня тошнит, воротит от неё, словно за секунду она превратилась из моей сестры в худший кошмар. Хотела ангелов?! Хотела настолько, чтобы избавляться от неудачных попыток?! Отцовские гены. Даже смотреть на неё не могу… Придушил бы, если бы не омерзение, которое меня скручивает. Я не знаю, что делать, потому тащусь в коридор. Вайолет меня не останавливает. Когда в моих трясущихся руках оказывается телефон, я пролистываю контакты, не осознавая, что именно пытаюсь сделать. Пока не нажимаю вызов.       — Делия Морро, — отзывается голос с французским акцентом.       — Мне нужен… — не могу договорить, делаю вдох, пытаюсь снова. Не выходит. — Вы знаете.       Чёрт. Я набрал номер, который никто из демонов никогда не хочет набирать. Чтобы вызвать того, кого никто не хотел посвящать в свои проблемы, боясь показаться слабым. Нашего негласного, непризнанного и за глаза высмеянного миллиарды раз демонического главу. Захарию Де`Верра.       — Ожидайте.       Я кладу телефон обратно на тумбочку и смотрю на свои руки. Во мне пустота.

✦───∞──✧ ✦ ✧──∞───✦

      Когда Захария подходит ко мне, я впервые за несколько часов двигаюсь, и тело отзывается неприятно. Нехотя. По моим венам курсирует успокоительное такой силы, что я не чувствую лица. Несколько демонов забрали истерящую Вайолет. Я даже не спросил куда. Вместо того чтобы что-то анализировать, я думал только об одном: натяжной потолок — это дизайнерская импотенция.       — Малкольм? Полагаю, что использовать ваше ненастоящее имя всё же лучше, чтобы не вызывать проблемы с реадаптацией. — Демон в дорогом скучно-чёрном костюме тройке ставит передо мной стул и садится. — Можете звать меня Зак. Обычно к этому все приходят, так что я не против.       Киваю. Мне всё равно.       — Простите за ухо, — наконец говорю я, вдруг вспомнив, как взбесился, когда мне попытались вколоть лекарства.       — Не сто́ит извиняться, — улыбается Зак, из-за чего на его лице появляются красивые ямочки, а синие почти до черноты глаза становятся ярче. — Обычная реакция. Это моя вина: привык работать с молодыми демонами, позабыл насколько физически сильны долгожители. — Он встал. — Если вы не возражаете, я бы хотел оценить ваше состояние. Кажется, я ощущаю неправильное движение энергии.       Мне неловко, но я позволяю. Согласие вообще не имеет смысла, когда имеешь дело с трёхсотлетним демоном, который скрутит тебя одним пальцем. Я вкладываю свою вялую холодную руку в его — на контрасте меня на секунду обжигает. Пройдётся по мне как плуг по полю… но я на удивление не чувствую сильного вмешательства.       — Хм… Монопитание, Малкольм, — с укором говорит Зак, чуть наклоняя голову вбок, из-за чего тень от его прямого узкого носа падает на щёку серой выделяющейся полосой. — Идеальный источник. Ранняя стадия. Вам повезло, с этим ещё можно работать.       Я чувствую, как тепло разливается по щекам от его тона, будто я сделал что-то нелепое и предосудительное.       — Он насыщает меня по-настоящему. Как никто другой.       Уголок губ Зака дёргается в усмешке, но глаза у него понимающие, спокойные.       — Это распространённое заблуждение. — Он, наконец, отпускает мою руку, и я роняю её на колени. — Оно уйдёт с прогрессом лечения.       — А моя сестра?       Зак хмурится и бросает взгляд в сторону коридора, будто тоже слышит отголоски воплей Вайолет.       — Ей понадобится длительная терапия.       — Не знал, что у нас есть мозгоправы.       — Есть, — Зак изящным жестом показал на себя.       Ну ладно… док.       — Работы предстоит много, Вайолет нестабильна. Мне бы не хотелось, чтобы она дала показания против вас Белому Совету. Мы изолируем её на продолжительное время. Никому из нас не нужны ангелы за плечом.       — Согласен. — у меня засосало под ложечкой. Вай… сдала бы меня ангелам? Теперь я даже не знаю… — Никому не нужны ангелы за плечом.       Зак делает быстрые пометки в планшете, движения скупые и профессиональные. Он, правда, психотерапевт для демонов? Ну кто бы знал…Закончив, тот поднимает на меня глаза, и под его взглядом я снова чувствую себя неразумным дитя.       — Малкольм, сейчас в ваших интересах рассказать мне всё с самого начала. И тогда я смогу помочь вам выпутаться из этой ситуации.       Спасёт меня от ангелов и вылечит сестру? Выбора у меня всё равно нет, но страшно подумать, во что мне встанет такое «одолжение». С другой стороны… а чего может не быть у трёхсотлетнего демона? Может быть, это призвание, раз он этим занимается? И я рассказываю всё… действительно всё. Отец. Могилы. Рамки. Вся правда лежит перед Заком голая. Он не комментирует, даже не записывает. И когда я заканчиваю, он лишь коротко кивает.       — Белый Совет продолжит ковырять это дело, — говорит он, бросив взгляд за окно, где на синем, как его глаза небе виден убывающий лунный серп. — Пока они не знают, что ваша сестра замешана, и винят Гавриила, вы в безопасности. Пусть так и остаётся. Постарайтесь свести всё к завершению. Я буду навещать вас каждый вечер лично, чтобы контролировать ситуацию. Надеюсь, вы понимаете, что избегать меня не стоит.       Я кивнул. Избегать? Смешная шутка… ха-ха…       Зак отправляет меня домой одним жестом. Я даже не знал, что так можно делать без личного участия в переносе. Но стоило мне перестать изумляться, замерев посреди квартиры, как я увидел взломанную дверь, очерченную холодным светом из коридора. Дима… следовало ожидать.       Я прохожусь по комнатам и оказываюсь прав. Он забрал сейфы, ноутбук, планшет… новый, между прочим, — всё, что только могло содержать данные. А после он найдёт и мои хранилища, если захочет. В банковские ячейки не пролезет, но в обычные точно сунет нос. И обнаружит что-то компрометирующее. Я слишком устал, чтобы ему мешать. Карман оттягивает осколок одной из рамок. Вайолет… как ты могла предать меня? Нашу клятву? Как ты могла?! Мой гнев матовый, всё ещё заглушённый успокоительным, и я плетусь спать, сбрасывая одежду на пол, наплевав на всё.

✦───∞──✧ ✦ ✧──∞───✦

      Ранним утром, когда солнце ещё не изволило появиться, я сижу на кухне и пью кофе. Вернее, сижу над ним, дышу его запахом и делаю вид, что рутина соблюдается. Не хочу идти на работу, не хочу даже предупреждать, что меня не будет. Нет сил. Всё, что остались, я употребляю на слежку за Димой: зависаю над ним как прозрачное облако и следую, пока не услышу яркую эмоцию, выбивающуюся из потока. По указке Зака я вызвал эскорт, и мы мило поболтали с девушкой. От её энергии меня до сих пор тошнит: тело отказывается её принимать. Я словно съел что-то на день забытое на чердаке: пыльное, ссохшееся.       Меня так воротит, что я не сразу улавливаю ступор Димы и яркую вспышку гнева. Что там у тебя? Я закрываю глаза и вижу то, о чём слышал только в рассказах: как подчищают концы ангелы. Небольшая тёмная квартира завалена пеплом. Старые книжные полки, столы, пол: всё покрыто ровным слоем серой пыли. Дима мечется: к шкафу, где, вероятно, были нужные ему доказательства, потом к столу, выдвигает ящик — там такая же пыль. Он хватает её и просыпает между пальцев, принюхивается, а потом яростно отбрасывает её от себя, матерясь во весь голос. А после начинает всё обыскивать, пока не открывает дверь в туалет. Что он там изначально хотел найти? Не знаю, может быть что-то за панелью, где трубы. Но мы оба смотрим на большое количество серой пыли вокруг туалета. Дима отшатывается, я же рассматриваю то, что осталось от человека и выглядит сейчас как сильно ужатая тень. Дима вылетает из квартиры, а я ещё несколько минут не сдвигаюсь с места. Да уж, ангелы, подчистили. Только Дима точно на меня подумает, а это убожество вообще не мой почерк!       Когда раздаётся звонок в дверь, я слегка озадачен, потому что двери как бы и нет, что Дима прекрасно знает. Он ждёт меня посреди коридора, в руке пистолет, пока что направленный в пол. Меня окатывает прогорклым страхом. Я, конечно, бессмертный, но не неуязвимый. Не надо в меня стрелять.       — Интересная у тебя штучка, убрал бы ты её, — напряжённо прошу я.       Дима сверлит меня взглядом, в котором читается угроза. Пока что не смерть – уже хорошо.       — Ты что сделал с той несчастной конспирологшей?       — Понятия не имею, о ком ты.       — Хватит врать! — рука Димы сильнее сжимает пистолет. — Тём всё превратилось в пепел! Как ты это сделал? Она что, была права?!       Я сжимаю переносицу, потому что голова у меня начинает резко болеть. Я бессознательно потянулся к эмоциям Димы, и блок, который поставил Зак, бьёт мне прямо в виски. Больно так, что зрение расплывается.       — Я понятия не имею, о чём ты говоришь. Что за конспирология? — я сам слышу, как устало и измученно звучит мой голос. — Давай ты уберёшь пистолет, и мы сядем и поговорим.       — Нет!       Я вздрагиваю, когда мой плавающий взгляд сходится с дулом пистолета. Этот чёрный круг бездны заставляет меня чувствовать себя беспомощным. Незначительным. Смертным.       — Не знаю, что тут происходит, но ты точно замешан. И я это докажу. А если ты что-нибудь выкинешь… Богом клянусь, я пристрелю тебя!       — Если ты меня пристрелишь, — медленно говорю я, — тебя посадят.       — Посадят?! — Дима зло рассмеялся. — Или запихнут в кремационную печь, а потом ровным слоем рассыплют прах по моей квартире?! Они… или ты. Моё расследование ещё не закончено. Если хотя бы что-то из того, что ты говоришь, правда, лучше не рыпайся.       Похоже, сверхъестественное всё ещё не может пробить его логику, даже если он видел очевидное. Дима попятился, а затем открыл дверь, всё ещё держа меня на мушке. И вышел.       Я выдохнул и упёрся рукой в стену. Что за конспиролог ещё?! Мне потребовалась минута, прежде чем я смог отойти от стены – колени постыдно ослабели. Через час, когда я успокоился, у меня на телефоне высветился набранный мой номер секретаря Белого Совета. Сраные ангелы… пока они думают, что Гавриил во всём виноват, они будут подчищать хвосты почище, чем мафия. И если я хочу, чтобы Дима остался жив, придётся сделать что-то радикальное. Я стираю номер. С этим чуть позже. Сперва я позвоню на несколько голов выше Димы и скажу, чтобы его уволили. Да, он всё равно будет бегать и рыть носом, но уже без удостоверения и без закона на его стороне. Вот бы ещё и без пистолета.

✦───∞──✧ ✦ ✧──∞───✦

      Мы сидим с Заком в светлой комнате где-то в Швейцарии.       — Как ваши дела, Малкольм? – спрашивает он и берёт планшет, чтобы включить спокойную фоновую lo-fi музыку.       — Ну… неделю назад мне угрожали пистолетом. Мой идеальный источник хочет меня посадить или прикончить. Моя сестра в… «клинике», — Зак в прошлый раз резко поправил меня, когда я сказал «дурка». — Я убил ангела, которого считал ответственным за её выкидыши. Вернее… он ответственен. Но с её согласия. Моя сестра предала нашу клятву. И в довершение меня едва не выворачивает каждый раз, когда я питаюсь. Ничего не изменилось с прошлого раза. И позапрошлого… и позапозапрошлого…       — Ничего и не изменится, — с утончённой жестокостью говорит Зак, глядя на меня с отвратительным снисхождением, — пока вы не прекратите упиваться собственными страданиями как смертный. Поступок Вайолет — это её выбор. А то, что вы не просто прикончили ангела, а ещё и вывернули всё так, что ангельский Совет бегает за вами и просит прощения — это победа, которой любой демон упивался бы до конца дней своих. Проблема, о которой вы не хотите говорить — это расследование, которое ведёт ваш идеальный источник. Вы не хотите сделать очевидную и правильную вещь: убить его. И жить дальше.       — А вы бы убили свой идеальный источник?! — я подскочил из мягкого кресла, меряя комнату шагами, и меня это не успокаивает совсем.       — Давайте не будем переводить стрелки. Моя задача — помочь вам найти решение, а не хвастаться своими стратегиями выживания. Ответьте на вопрос: что отличает демона, пережившего свой идеальный источник от того, кто умер вместе с ним?       — И что же?       — Подумайте, Малкольм.       — Сила воли? — я раздражённо взмахиваю руками. Мне не нравится, куда он меня ведёт.       Зак поднял на меня взгляд. В его глазах не было вызова, лишь холодный интерес исследователя, наблюдающего реакцию подопытного. — Отчасти. Живого демона отличает способность приносить эмоции в жертву выживанию. Вы были не подготовлены к встрече со своим идеальным источником, ваш шок и желание присвоить его и никогда не отпускать понятны. Но теперь вы знаете, к чему это приведёт.       — Но!.. — слова резко застревают в моём горле.       — Нельзя питаться идеальным источником, Малкольм. Это самая частая причина смерти демонов: зависимость от него и гибель вместе с ним.       Мне становится нечем дышать. Одна мысль убить Диму заставляет меня потеть как смертного, будто при панической атаке. Как же жалко я, должно быть, выгляжу. Отвратительно. И что хуже всего, я вижу холодную, как сталь улыбку дока.       — Давайте рассуждать логически: основных вариантов выхода из ситуации всего три. Первый: вы убиваете его. Это самозащита. Вы проживёте ещё столетия, наслаждаясь своим бессмертием и силой. Когда вы переживёте эту утрату и остальные, то со временем найдёте в себе силы понять свою сестру. Всё наладится. Второй: вы ничего не делаете. Плывёте по течению и встречаете все последствия, что свалятся на вас как на безвольную жертву. Может быть, ваш идеальный источник убьют ангелы, а может быть, он вернётся к вам не с табельным пистолетом, а со стволом с чёрного рынка. И третий: вы бросаете всё и переезжаете. Исчезаете и больше не следите за ним даже внутренним взором. Ваш идеальный источник живёт свою смертную жизнь, а вы свою бессмертную. Остаётся вопрос, хватит ли вам воли на такое самоотречение? — Зак чуть склоняет голову, и его взгляд режет меня.       Во мне всё взрывается. Он что, подразумевает, что я не владею собой?!       — Не смей считать меня слабаком! — планшет вырывает из рук дока и вбивает телекинезом в потолок.       На нас сыплется штукатурка. Зак лениво стряхивает её со своего шерстяного кардигана.       — Возможно, тут подошло бы другое слово. Может быть, «нерадивый ученик»? Почему вы, как и десятки других, попали в эту ловушку? Ваши родители должны были рассказать об опасности питания идеальным источником.       Мои губы сжимаются в линию, мне становится зябко. А знал ли отец об этой опасности?       — Воды? — уже чуть более тёплым тоном спросил Зак.       Я падаю в кресло, не отвечая, закрываю лицо руками. Мне почему-то становится страшно, как в раннем детстве. Зак налил воды и поставил стакан на стол. Рядом с ним он кладёт и испорченный планшет, игнорируя мою вспышку гнева. Сделав несколько маленьких глотков, я прочищаю горло.       — Нет. Мои родители… не успели мне рассказать об этом. Мама… умерла во время родов. А отец… он… тоже не успел.       Он всегда вызывал во мне чувство, что я недостаточно хорош. И я никогда не задавался вопросом, делал ли он всё, чтобы быть мне хорошим отцом?       — Мне жаль это слышать. — Зак взял ещё один планшет из ящика, спрятанного в широком подлокотнике. — Давайте встретимся снова через неделю. Вы расскажете, как ваши дела с идеальным источником, и мы поговорим о вашем детстве.       Мне почти смешно от этого подхода. «Во всём виновата мать» высмеяли ещё лет пятьдесят назад. Но раз я сам в этом ничего не смыслю, всё, что я могу — согласиться на новый сеанс и надеяться на лучшее.

✦───∞──✧ ✦ ✧──∞───✦

      Странно, что в кабинете не трясутся стёкла от ора клиента. Как его там… неважно. Что-то пошло не так по срокам или смета опять подпрыгнула. Мне космически плевать. Усталость и постоянное ощущение, что меня сейчас вывернет от энергии разных незнакомых мне людей, вымотало меня до предела. Я хочу Диму. Хочу знать, где он. Что делает. О чём думает. Мне это необходимо.       — Вы меня вообще слышите?!       — М? — я перевожу взгляд на клиента. Как же его зовут?.. — Разумеется, я вас слышу. От вашего визга стёкла трясутся.       — Моего визга?!       По иронии голос мужика становится ещё выше.       — Я за что вам деньги плачу?!       Возмущение и «праведный» гнев. Я бы выпил его до капли, происходи эта ситуация пару месяцев назад. Может быть, попробовать? Ну же… я морщусь и прижимаю руку к солнечному сплетению. Мерзость!       Мужик продолжает орать, а я соскальзываю во внутренний взор. Дима за рулём… превышает скорость. Машины и огни проносятся мимо так, что едва удаётся зацепить их взглядом. Выглядит он потрёпано. На самом деле ужасно, будто не менял одежду несколько дней и забыл про душ и бритьё. Он в перманентном бешенстве, таком притягательном, что мне хочется выть от бессилия волком. Нельзя. Нельзя питаться идеальным источником!       Нельзя.       Я пытаюсь отвлечься — перевожу взгляд на открытую папку, лежащую на пассажирском сидении. Здание я узнаю́ мгновенно, и моё сердце падает камнем куда-то в район желудка. Это дом, в котором собирается Белый Совет!       Нет!       Нет!       «Остановись!»       Я отдаю приказ, но поставленный Заком блок едва не сворачивает мои внутренности в узел.       «Оста…»       Я хватаюсь за стол, меня всего трясёт, пот струится по вискам так обильно, что капли затекают на шею, а рубашка липнет к спине.       Клиент начинает метаться по кабинету, выхватив телефон, и спрашивать, не нужна ли мне неотложка.       Я не могу прекратить попытки его остановить. Ангелы сотрут его в порошок!       — Дима, пожалуйста… — в исступлении шепчу я.       И следом чувствую, как машину заносит, резкий, как нож по бумаге страх Димы. Удар. Сворачивающий уши скрежет металла. Меня оглушает белая вспышка, и последнее, что я отслеживаю — как моё тело медленно опускается на пол.

✦───∞──✧ ✦ ✧──∞───✦

      Серые в белых крапинках полы, будто усыпаны пеплом ангельских крыльев, светлые стены с едва заметным оттенком голубого. И запах антисептика. Я редко бываю в больницах, вопрос территории. К тому же я нахожу «спасение» фарсом. Это мерзкий танец, в котором ангелы заигрывают с отпущенным смертным временем.       Когда я спрашиваю на ресепшене про нужную палату, меня невежливым тоном посылают в другое крыло. И вскоре я оказываюсь в правильном месте и замираю, прежде чем открыть абсолютно плоскую белую дверь.       Я думал, что умираю. По-настоящему умираю…       Резко тряхнув головой и напустив на себя невозмутимый вид, я вошёл и быстро осмотрелся. Обычная комната, даже не знаю, за что я тут заплатил. За индивидуальные четыре стены? Потому что не похоже, что врачи носятся вокруг Димы, бдя день и ночь. Тот спал, мерно дыша, укрытый тонким синим шерстяным одеялом. Такой бледный и измученный, будто в последнее время питался только кофе и подозрениями в мой адрес. Медицинская голостена ничего не отображала, матово рассеивая и так приглушённое освещение.       Я подошёл к окну и слегка приподнял жалюзи. Сизые лучи раннего утра забрались в палату, но сильно светлее не стало. По двухполосной дороге медленно ползли редкие машины, а почти лысые ясени скидывали последние, самые упрямые жёлтые листья. Подоконник чуть скрипнул, когда я полуприсел на него, но противный звук даже не заставил Диму поморщиться. Я приготовился ждать сколько нужно, пока он проснётся.       Через несколько часов Дима тревожно завозился, хватая одеяло и странно двигая левой рукой, обхваченной лёгким бандажом. Когда его лицо стало недовольным от остаточной боли, я всё же поймал отголосок выгнанного из ближнего круга чувство прекрасного, когда речь шла о Диме. Щетина его… Я задавил эту мысль. Россыпь тонких алых порезов, вот что первым замечали мои глаза, и всё внутри тягостно сжималось. О травмах я старался не думать: технология склейки костей работала прекрасно и тридцать лет назад. Ну же, скажи, что выглядит он отвратительно и такими темпами убьётся по-настоящему.       — Ты меня напугал… — срывается с моих губ, и сердце делает трепещущий кульбит. — Это чудо, что ты жив.       Я презираю ангельскую концепцию чуда, но удача кажется не совсем подходящим словом в этом контексте. Дима медленно открыл глаза, затянутые поволокой. Посмотрел сначала на потолок, потом медленно обвёл взглядом палату. И посмотрел на меня — в последнюю очередь.       — У меня больше нет сил на тебя. Уйди…       Его тихий надломленный голос что-то делает со мной, затрагивая струны, о существовании которых я не знал.       — Я пытался, — безбожно вру я, не признавая свои тщетные попытки настоящими. — Не могу.       — Чего ты хочешь? — Дима медленно и неуклюже пытается сесть, а я слежу за его движениями, как ястреб, готовый броситься на помощь. — Ты уже испортил всю мою жизнь. Чего тебе ещё нужно?       Громкие слова. Ничего я окончательно не испортил, так потрепал нервы слегка. И кому из нас больше?       — Хочу закончить это… расследование, — мои пальцы сжимаются на краю пластикового подоконника. — Рассказать тебе всё.       Дима упал обратно на пролёжанную подушку с тихим шипением.       — В чём подвох? — спрашивает он после ощутимой паузы, во время которой восстанавливает дыхание.       — В том, что тебе не позволено это знать. В том, что твоя жизнь безвозвратно изменится. И что я буду единственным, у кого ты сможешь найти спасение.       Я ожидаю нервного смеха, хотя бы. Хоть какой-то понятной видимой реакции, раз я не считываю его. Блок мощностью в сотни лет опыта сильно мешает. Да и я сам не уверен, что выдержу ещё чьи-то эмоции. Но холодный взгляд… Это всё?       — Ты убийца. И твоё место за решёткой!       — Этого не будет, — я улыбаюсь снисходительно, даже зная, как это раздражает. — Но ты можешь узнать правду. Если захочешь заплатить за это цену.       Дима молчит, его напряжение говорит само за себя. Правда, результат которой — ничто. Стоит ли оно того? Я нахожу в себе крупицу благородства, чтобы предложить другой вариант.       — Ты говорил, что я разрушил твою жизнь. Но это преувеличение. Я лишь её испортил. А знание, что ты можешь получить… оно её уничтожит. Хочешь? Соглашайся. Нет? Я найду способ прекратить то, что… — я вздохнул. — Есть хорошее заведение, где с тобой поработают отличные терапевты. За мой счёт. А я уеду. Куда-нибудь далеко. Ты умный человек, выкарабкаешься, найдёшь работу, будешь жить дальше.       Дима буравит меня взглядом будто рентген, крылья носа расширяются от сильного, глубокого дыхания. Полицейская ищейка… выбор без выбора.       — Ты ответишь на все вопросы. Сразу. И честно, — голос его требовательный, вдруг вернувший свою силу, стальной. — Ты расскажешь всё. Каждую деталь.       — Я отвечу на любой вопрос, на который знаю ответ.       — Я согласен. — Глаза Димы горят, дыхание быстрое и поверхностное. — Мой первый вопрос: кто ты такой?       Первым я ожидал другой — очевидный — вопрос. Не тот, что можно грациозно обойти, выбирая любые трактовки.       Но впервые в жизни я чувствую освобождение, говоря это:       — Я демон.