Десятка жезлов

Ви сам не понимает, зачем тащит Вика в центр Найт-Сити. Они могли поехать в любое другое место, но почему-то отправились в центр — безумно красивый в тёмное время суток, сверкающий неоновыми огнями всех цветов радуги, но вместе с тем дико шумный и беспокойный. Ви мог повезти его в парк, под сень шелестящих от ветра деревьев — такие места в Найт-Сити на вес золота, мог отвести на пляж в Пасифике, где они топтали бы грязный песок и смотрели, как волны, пенясь, накатывают на берег. Но он потащил его в центр — многолюдный, бездушный и кричащий, переполненный людьми в этот вечер. На самом деле причина была проста: его невольно тянуло туда, где ещё относительно недавно проходила значительная часть его жизни — на Площадь корпораций. Он не врал Вику, когда говорил, что ему нравится шум прибоя и что вода его успокаивает. Но сейчас ему хотелось чего-то иного. Ему хотелось воспоминаний. К тому же в центре ночью и впрямь было красиво. Ви вырос в Найт-Сити, не вылезал из Делового центра, пока работал на «Арасаку», он видел всё это уже много раз, но очарование ночного города всё равно влекло его к себе и не отпускало. С детства его завораживали пронзающие небосвод здания корпораций — эти громады из пластика, стекла и металла, тёмные — темнее самой ночи — и величественные. Джеки как-то пошутил по этому поводу, что все эти небоскрёбы напоминают ему огромные гробы да и только. Он и предоставить не мог, насколько окажется близок к истине. Ви на центральных улицах — как рыба в воде. Ловит себя на мысли: надень на него сейчас костюм, и он почувствует себя всё тем же пиджаком, каким был полгода назад. Можно вытравить менеджера из корпы, но корпу из менеджера не вытравишь никогда. Джеки и тут оказался прав. В центре шумно и много людей, но в Найт-Сити их почти везде много. Они бодро идут им навстречу — хорошо и дорого одетые, и Ви чувствует себя до смешного неуместным здесь в своей майке и джинсах. Мимо проходят несколько корпоратов, важно переговаривающихся о чём-то с высоко поднятыми головами. Хозяева мира. Ви себя тоже когда-то таким считал, пока его не выбросили за ненадобностью. Он много думал о том, как бы сложилась его жизнь, останься он в «Арасаке». Может, ненамного лучше. Может, его бы уже обнулили за все те дела, которые он проворачивал на пару со своим начальником. Может, он бы сам стал начальником и самодовольно глядел на городской центр сквозь панорамные окна своего кабинета. Впрочем, рассуждать об этом не было смысла — всё это осталось в прошлом и уже не имело значения. Но не возвращаться вновь и вновь к этим мыслям Ви тоже не мог. Он был воспитан для служения корпорации. Его готовили к тому, чтобы стать частью системы, а не бороться с ней. И даже после того, как эта система его прожевала и выплюнула, он по-прежнему, будто по старой памяти, испытывал к ней какое-то болезненное влечение. Как будто со временем вся та грязь, которой он насмотрелся, пока работал в «Арасаке», впиталась в него, проникла под кожу, стала неотъемлемой частью его натуры, глубоко пустив корни в его душе. Он знал, что это останется с ним навсегда, и только смерть задушит в нём эту странную тягу. Он искоса глядит на Виктора, смотрит, как неоновый свет вывесок ложится на его лицо, отражается в тёмных стёклах очков — он вообще их снимает хоть изредка? — и пытается вспомнить, когда они выбирались куда-нибудь вместе в последний раз. Вспоминает — чуть больше месяца назад, ещё до биочипа. Всего ничего времени прошло, а ему кажется, будто минула вечность. Слишком много всего случилось. Слишком многое изменилось. Многое, но только не его всепоглощающая привязанность к Вику. Виктор ловит на себе его взгляд, смотрит в ответ. — Что такое? — спрашивает, но Ви только слегка улыбается уголками губ. — Ничего. И опускает взгляд, и снова думает. Потом вспоминает, что вообще-то вызвался быть гидом, и приступает к экскурсии. И сам удивляется тому, насколько хорошо помнит здесь каждый закоулок. Гордо возвышающиеся небоскрёбы корпораций не нуждаются в представлении — их логотипы и вывески говорят сами за себя, но Ви знает и может рассказать намного больше, чем видно невооружённым взглядом. Когда-то он был частью этого мира и видел его изнутри. И он говорит и говорит — впервые так много говорит о своём прошлом с тех пор, как «Арасака» выбросила его на улицу. Ему невольно вспоминаются дни, когда он всё ещё работал на корпорацию. Как иногда засыпал прямо на рабочем месте. Или как возвращался домой посреди ночи, дай Бог чтобы часа в два, принимал душ — потому что нужно было из последних сил держать себя в форме — и валился на диван, даже не успев толком обсохнуть. Проваливался в сон — глубокий и тяжёлый, словно грузовик — ошалело распахивал глаза часа через три — за пару минут до будильника, словно машина, запрограммированная включаться в одно и то же время, и снова влетал в этот непрекращающийся круговорот бесконечных переговоров, созвонов, совещаний, авралов, с опозданием подписанных документов, отчётов о проделанной работе, материалов из отдела аналитики и докладов о промышленном шпионаже. Сейчас, вспоминая обо всём этом, он даже не представлял, как ему удавалось выживать в те лихие деньки. Он работал днями и ночами, сидел на стимуляторах, раз за разом повышая дозу. Выжимал из себя всё до последней капли, и при этом ему двадцать четыре на семь нужно было выглядеть свежим, умытым и презентабельным, словно автомобиль, только что вышедший с конвейера. В какой бы глубокой жопе он не находился. Когда работаешь на корпу, фраза «сгореть на работе» — ни фига не метафора, а суровая правда жизни. Ви рассказывает о тех, кого знал, пока работал в «Арасаке». О том, что пиджаки — обычные люди, которым тоже бывает страшно, больно и плохо. У которых тоже есть семьи и дети. И из которых корпорация так же выжимает соки, как из всех остальных. Да, есть среди них подонки, ублюдки и психопаты — Ви на таких насмотрелся по самое не хочу, он и сам едва не стал таким — но плохих людей полно везде, а не только в корпорациях. Виктор слушает внимательно, не перебивает, так что Ви в какой-то момент даже забывает, что кому-то всё это рассказывает, а не просто размышляет вслух. Потом вдруг, словно очнувшись ото сна, глядит на рипера почти виновато. — Прости, Вик, зря я поднял эту тему. Тебе всё это вообще, наверное, не интересно. — Да нет, почему же. Ви опускает голову, слегка улыбаясь. На языке вертится мысль, которую он хотел озвучить уже давно. — Знаешь, я всегда был тебе благодарен за то, что ты не презирал меня за работу в корпорации. По лицу Виктора скользит тень недоумения. — С чего я должен тебя за это презирать? Это ведь было в прошлом. Какое это теперь имеет значение? — Ну, некоторым этого хватает, чтобы докопаться. Меня иногда останавливает на улице какая-нибудь шпана и начинает мне затирать, что я корпоратская крыса. Что бывших пиджаков не бывает и прочее. Они, конечно, полные идиоты ещё и бухие в хлам, как правило. Но факт остаётся фактом. Виктор слегка усмехается. — Знаешь, — начинает протяжно, будто колеблется, — будь я сейчас твоего возраста, я бы, неверное, тоже до тебя докопался. Ви смеётся неверяще. — Серьёзно? — Вполне. Я по молодости не отличался особой… терпимостью к корпоратам. — А теперь? — А теперь… — в голосе рипера слышится что-то грустное, почти тоскливое. — А теперь — ты и сам знаешь. Мне всё равно. Важно лишь то, какой ты человек. А на чьей ты стороне — не имеет значения. Пока ты не переходишь границы, не трогаешь меня и моих близких — я тебя тоже не трону. Вот такая философия. Я рад, что ты понял её намного раньше меня, Ви. Вдали показывается Арасака-тауэр и Ви останавливается, вглядываясь в стройный ряд горящих белым букв. Усмехается невесело. Он долго глядит на аккуратный логотип, прислушивается к себе, но не находит в душе ни капли ненависти. Внутри не осталось ничего — ни злобы, ни гнева, одна только смертельная усталость, тяжело придавливающая к земле. Времена, когда у него в голове возникали мысли типа «Если бы «Арасака» не изобретала свой сраный чип, я б сейчас не подыхал» давно прошли. «Арасака» не виновата. Никто не виноват. Просто так получилось. В конце концов, он же сам вставил себе в голову этот чип. Так что если кого и винить, то себя самого. Обидно? Да. Глупо? Ещё бы. Хочется биться головой об стенку от безысходности? Определённо. Но от того, что он будет искать виноватых, ничего не изменится. Он переводит взгляд на Виктора — тот тоже смотрит в сторону Арасака-тауэр, и Ви по остро выступающим скулам и напряжённой линии челюсти в одно мгновение понимает — риперу не слишком-то нравится здесь находиться. — Знаешь, я никогда особо не скучал по дням, когда работал в «Арасаке», но время от времени меня почему-то сюда тянет, — Винсент словно пытается оправдаться за то, что привёл его сюда, — наверное, воспоминание о том, что когда-то я рассчитывал обрести здесь силу и власть. — Значит, ты хотел силы и власти? — спрашивает Вик. В его голосе не слышится ни осуждения, ни презрения, на которые Ви вполне мог бы рассчитывать. И он отвечает честно, не стыдясь, чётко и ясно: — Хотел. — И сейчас хочешь? Наёмник слегка усмехается, мотает головой. — Да куда уж мне теперь? Мне бы просто не подохнуть в ближайшее время, — он замолкает, потом снова заговаривает необычайно серьёзным тоном, — знаешь, я кое-что понял с тех пор, как меня выперли из корпы. Не сразу, конечно. Но со временем я осознал, что свобода дороже любой силы и власти. И ещё, что свобода — внутри. Люди обычно ищут её где-то вовне. Пытаются за неё бороться. Но она, — он прикладывает сжатую в кулак ладонь к груди, — вот здесь. Виктор медленно кивает. — Красиво сказано. А теперь пойдём отсюда. — Куда? — машинально спрашивает Ви. — Куда хочешь, только пойдём. Может, тебя вблизи Арасака-тауэр и тянет на философские размышления, но мне не особо приятно тут торчать. Никак не могу отделаться от мысли, что во всём том дерьме, что с тобой происходит, так или иначе виноваты они. Ви задумчиво глядит на логотип «Арасаки». — Даже если так, свою часть сделки они выполнили. Они извлекли чип. Это они дали мне последний шанс, Вик. Этого ты отрицать не можешь. Виктор устало вздыхает, а потом почему-то смеётся. — Из тебя никогда не выйдет настоящего панка, малыш. Ви улыбается. — Может, поэтому мы с Джонни так не поладили? Они добираются до машины и за считаные минуты оказываются в Парке Примирения. Здесь — деревья и груды мусора, как и везде в Найт-Сити. Ви с видом знатока находит место, где не так сильно воняет, отпихивает носком кроссовка пустую жестянку. Забирается на скамейку с ногами, садится по-турецки, округляет спину, кладёт локти на колени. Виктор присаживается рядом. — Я приходил сюда иногда, когда работал в корпорации. Если вдруг находилось свободное время. Не то чтобы это часто случалось. Мысленно одёргивает себя — опять он про «Арасаку», сколько можно? Как будто в его жизни ничего больше не было, кроме тех двух лет. Он затыкается — заставляет себя заткнуться. Между ними повисает молчание — не сказать, чтобы неловкое — по крайней мире Ви никогда не ощущал дискомфорта, когда диалог с Виктором обрывался и они некоторое время проводили в тишине, не зная, что сказать. Им рядом друг с другом было хорошо и без пустой болтовни. За неимением тем для разговора Ви погружается глубоко в свои мысли и на него опять вдруг накатывает — в голове проносится последний месяц и всё то дерьмо, которое в нём было. Отчаянная борьба за жизнь, царапающая смесь страха и злобы в груди, а в финале — просто отсрочка. Он глубоко и взволнованно вздыхает, запрокидывает голову назад, ловит лицом ставший прохладным ветер и упирается взглядом в небо, где неподвижно висит луна. — Ну, что скажешь? Голос Виктора заставляет его вздрогнуть. Он вырывает его из стремительного потока мыслей, возвращает к реальности. Он отвечает не сразу, медлит. Слова выходят из его рта с неохотой. — Да что тут скажешь? Я умираю, Вик. И от этого никуда не деться. Ви ненавидит себя за то, что произносит это. Он не хочет портить вечер ни Вику, ни себе. Но гнёт обстоятельств оказывается сильнее его, и он честно говорит, что лежит у него на сердце. Виктор опускает голову, съёживается, вся его фигура в одно мгновение как будто становится меньше. — Мне очень жаль, что я не могу тебе ничем помочь. — Да брось, Вик. То что ты рядом — уже помощь. — Я хотел бы сделать больше, чем просто быть рядом. — Ну, ты ведь не волшебник, чтобы сотворить чудо. Давай лучше поговорим о чём-нибудь другом. Виктор задумчиво пожимает плечом. — Ну, можем ещё раз обсудить твою внезапную смену причёски, — видимо, ему тоже не терпится сменить тему разговора и это самое первое, что приходит на ум. — Опять ты об этом, — слабо улыбается Ви. — Просто никак не могу привыкнуть, — произносит рипер, — но знаешь, тебе идёт. Ви почему-то становится легче дышать. Горькие мысли отходят на второй план, и он вдруг явственно ощущает в себе желание жить. — Знаешь, я ведь и впрямь сбрил волосы от злости. Мне нужно было хоть что-то сделать, чтобы меня не жрало изнутри. И… В общем вот. А потом я посмотрел на себя в зеркало и понял, что довольно неплохо выгляжу. Вот уж правда, нет худа без добра. — А я как-то по молодости побрил голову налысо. У Ви вырывается смешок. — Ты? Серьёзно? — А что, ты во мне сомневаешься? — Просто не могу представить тебя лысым. — Ну ничего, ещё пару-тройку лет подождать, и даже представлять не нужно будет. Ви искренне смеётся, произносит спокойно, без горечи, без сожалений, просто констатируя факт: — Жаль, что я этого не увижу. Виктор проводит по лицу ладонью, осознавая собственную оплошность. — Чёрт, Ви, прости. Я сказал не подумав. Я не хотел лишний раз тебе напоминать о том, что… Ви осторожным жестом кладёт руку ему на плечо. — Да не бери в голову, Вик. Всё нормально. Говори, что хочешь, что считаешь нужным. Я не хочу, чтобы ты в моём присутствии постоянно боялся сказать что-то не то. Я хочу, чтобы ты был настоящим рядом со мной. Как раньше. Как всегда. Он смотрит прямо в лицо Вику, улыбается, чувствует, как снова в нём через край переливается чувство благодарности — такое необъятное, что от него становится почти больно. Это — как лезть в незажившую рану. Чтобы швы разошлись и снова хлынула кровь. Но Ви всё равно лезет — расковыривает, словно нарочно, пока не станет невыносимо, пока в груди не задрожит от нестерпимой муки. Пока не захочется упасть от бессилия, словно тяжесть всего мира внезапно обрушилась на плечи. Упасть и лежать, и надеяться на то, что кто-нибудь добьёт из милосердия. Чтобы всё это наконец-то закончилось. На Найт-Сити окончательно и бесповоротно опускается ночь, но здесь никогда не бывает по-настоящему темно — город заполнен огнями в любое время суток, и в парке светло почти как днём. Ви почему-то думает — в Пустошах сейчас шумит ветер и можно даже услышать сверчков. Там ночи совсем другие. В них чувствуется жизнь. Вот бы сейчас оказаться там с Виктором — только они вдвоём и никого на много миль вокруг, и чтобы костёр потрескивал рядом, и чтобы смотреть друг на друга в отблесках пламени безотрывно и умирать внутри от этого взгляда глаза в глаза — самая прекрасная пытка на свете. В парке, конечно, не то, но тоже вполне себе сносно. Только неожиданно холодно. Ви чувствует, как влажный ночной воздух холодит плечи и коротко остриженную голову — он сидит в одной майке, куртка осталась на заднем сидении автомобиля, и наёмник запоздало понимает, что не брать её с собой было всё же опрометчивым решением. Он задумывается о том, чтобы сбегать за ней до машины, но Виктор, как и всегда, понимает, что с наёмником что-то не так задолго до того, как тот сам это осознает. Поэтому пока Ви только думает о том, чтобы забрать куртку из автомобиля, Виктор уже стягивает с себя свою и уверенным жестом набрасывает ему на плечи. — Накинь, тебе холодно. Ви машинально хватает рипера за предплечья — пальцы скользят по исколотым венам и татуировкам. Пытается отпираться — больше приличия ради. — Да не нужно, Вик, всё нормально. Но Виктор смотрит на него с таким выражением лица, будто готов обложить самым отборным матом, и Ви понимает — сопротивление бесполезно. — Даже не начинай, — произносит рипер после значительной паузы. — А как же ты? — Ничего мне не будет. — Но Вик… Тон Виктора становится жёстче, настойчивее. — Не спорь. Мало тебе того, что ты и так в заднице? Хочешь ещё простудиться вдобавок? И Ви замолкает, не осмеливаясь больше отказываться от помощи. Да он, по правде говоря, и не хочет от неё отказываться — просто ему неприятно от мысли, что Виктор будет испытывать неудобства из-за него. Но по лицу и голосу последнего предельно ясно — возражать не имеет смысла. — Спасибо, — коротко благодарит Ви, чувствуя, как холод отступает. Он кутается в куртку, чуть склоняет голову набок, чтобы носом уткнуться в воротник. В голову ударяет терпкий запах синткожи, чужого дезодоранта и ещё чего-то непонятного. И у Ви натурально сносит крышу, а сердце, кажется, уходит в очередной приступ тахикардии. Виктор, конечно, дарил ему свои куртки до этого, но это было не то — он, судя по всему, не надевал их уже довольно давно, они ничем не пахли. Сейчас было совсем другое. Эта куртка всё ещё хранила на себе и запах Виктора, и тепло его тела. Ви чувствует, как его собственное тело расслабляется, становится мягким, податливым — словно растопленный воск или кусочек подтаявшего маргарина. Он прикрывает глаза, растворяется в приятном ощущении тепла, покоя и защищённости. Он глядит на Виктора почти сонно, лениво и с каким-то немым бессилием в глазах, словно говоря — лепи из меня, что душе твоей угодно. Слегка ему улыбается, тонет в чувстве благодарности, которое опять кипит в груди, переливается через край и отголоски которого вырываются изо рта словами почти горькими, будто морская вода: — Знаешь, Вик, когда ты вот так обо мне беспокоишься, мне становится не так погано жить. Я думаю: раз со мной так возятся, может, в моей жизни действительно есть какой-нибудь смысл? Виктор долго глядит на него, прежде чем ответить. — В твоей жизни есть смысл вне зависимости от того, что я делаю. Но если тебе от моих действий становится легче, то я рад. Ви мотает головой. — Нет, я серьёзно, нет человека, который бы заботился обо мне больше, чем ты. И главное, всё это — просто так. Ни за что. — Вообще-то, — замечает Виктор, — я твой рипер, и ты платишь мне деньги за мою работу. — Да, но я сейчас не об этом. Ты ведь не только мой рипер, ты ещё и мой друг. И как друг ты делаешь для меня очень много. И к тому же, что касается денег — ты столько раз давал мне скидку и ставил хром в рассрочку… Хотя не должен был этого делать. Но всё равно делал. Мешал личное с работой, хотя это неправильно. Потому что хотел мне помочь. — Вообще-то не только поэтому, — произносит Виктор после небольшой паузы. — Серьёзно? И почему же ещё? Рипер пожимает плечами. — Ну, не знаю даже. Может, чтобы тебя удержать? Чтобы ты возвращался ко мне в клинику снова и снова? Чтобы не потерять тебя, чтобы ты всегда был рядом? — он коротко усмехается. — Я же говорил, что я эгоист, помнишь? Звучит как признание в чём-то очень личном, очень сокровенном. Ви замирает, даже дыхание задерживает — слишком боится спугнуть момент. Спрашивает тихо готовым сорваться от волнения голосом: — Но что я такого мог тебе дать, чего у тебя и так не было? Виктор медлит, а потом отвечает тихо и проникновенно: — С тобой мне стало не так одиноко. Ви качает головой, будто не верит. — Да ладно, Вик. Ты в прошлом боксёрская легенда. А сейчас — известный рипер, через которого проходит куча народу. Ты мог бы найти себе любую компанию, если бы захотел. — Ну, вот и нашёл, получается, — и смотрит, улыбаясь, прямо на Ви. Ви глядит на него в ответ — такого близкого и далёкого одновременно — и чувствует в себе желание податься вперёд, прикоснуться, почувствовать биение чужого сердца рядом со своими — это сильнее его, и кажется — вот он, идеальный момент, чтобы сдвинуться с мёртвой точки, но он тут же себя одёргивает — нельзя, не надо, может плохо кончиться. Он уже один раз так облажался с Ривером. Тогда тоже казалось, что был идеальный момент. Но нет. И хорошо ещё, что Ривер просто мягко его остановил, а не дал по роже за то, что тот полез целоваться. Сейчас Ви, конечно, был рад, что его тогда отвергли — это была лишь неуклюжая попытка забыть о Викторе хотя бы на время, но всё равно в моменте это было очень неприятно. Поэтому Ви просто улыбается и произносит: — У нас сегодня прямо вечер откровений. Виктор неловко сцепляет пальцы в замок, наклоняется вперёд. — Извини. Чем ближе к ночи, тем больше меня тянет на душевные разговоры. — Тут не за что извиняться. Виктор протяжно вздыхает. — Нет, Ви, я правда стал слишком сентиментальным в последнее время. Я старею. Хотя я уже сейчас не то чтобы молодой. Ви чувствует в себе сильнейшее желание закатить глаза. — Ну, начинается… В эфире Виктор Вектор и его передача «Я слишком стар для этого дерьма». Виктор смеётся низко, бархатисто, с небольшой хрипотцой. Ви расплывается в улыбке — он обожает этот его смех до сияющих звёзд в глазах. — Но это ведь факт. — Важен не твой возраст, а то, как ты себя ощущаешь. Не нужно списывать себя со счетов раньше времени. — Тут ты прав. Но и пытаться прыгать выше головы тоже не следует. Они замолкают, и Ви вдруг тоже позволяет себе откровенность. — Знаешь, если тебе интересно, то с определённого момента мне было уже всё равно, сделаешь ты мне скидку или нет. Я бы пришёл только к тебе, даже если бы ты накинул пару тысяч эдди сверху. — Да ладно? — Я серьёзно. Ви смотрит, как и говорит — серьёзно, серьёзнее некуда, Виктор смотрит в ответ. Почему-то становится тяжело дышать. Ви подаётся немного вперёд — совсем немного, буквально на пару сантиметров, будто разведывая новую территорию. Не видит попыток отстраниться, наклоняется корпусом ещё немного, опускает голову и осторожно, практически не дыша, утыкается лбом в плечо рипера. Протяжно выдыхает в ожидании реакции, искренне надеясь, что его не пошлют, и его не посылают. Кажется, Виктор этот его жест воспринял нормально. Даже лучше, чем планировалось, потому что пару секунд спустя наёмник чувствует широкую ладонь Виктора на своем плече. Вау. Ну, прямо как в самых смелых его фантазиях. Ви с облегчением выдыхает, позволяет себе расслабиться, чувствует, как губы растягивают в улыбке. — Виктор? — М-м? И хочется так много всего сказать, что он не знает, с чего начать и в итоге просто молчит. Потом спрашивает немного неуверенно: — Я сильно изменился из-за биочипа? — Ты это про что? — Про энграмму у меня в голове. Про Джонни. Он ведь должен был полностью переписать мою личность. Но так как для меня эти изменения могли пройти незамеченными, я хотел у тебя спросить об этом. Я правда всё ещё тот Ви, которого ты знал? Или во мне теперь есть что-то от рокера-террориста? Виктор задумывается. Ещё бы — на такой вопрос невозможно просто ответить с ходу. По крайней мере, так кажется Ви, и он с нетерпением ждёт ответа. Ему важно узнать правду, и он должен узнать её от именно от Виктора, и ни от кого другого. Потому что только он сможет ответить на этот вопрос. Потому что нет человека, который бы знал его лучше. Когда Виктор начинает говорить, он замирает от волнения. — Я, конечно, не живу у тебя в голове и не знаю, что там творится. Но да, для меня ты всё тот же Ви, с которым я познакомился полгода назад. Наёмник чувствует, как становится легче дышать и отлегает от сердца. — Правда? — Ты думаешь, я стал бы тебе врать? — Нет, что ты, — поспешно возражает Ви, — просто мне кажется это странным. Процесс ведь уже был запущен. Не может такого быть, чтобы Джонни совсем никак на меня не повлиял. — Думаю, он повлиял, но только ты сам можешь понять, как именно. — Наверное, это уже не имеет значения. В любом случае, ты меня успокоил, Вик. Мне было важно услышать это именно от тебя… — наёмник замолкает, потом опять заговаривает — с волнением, горечью, почти с отчаянием. — Господи, Вик, хоть бы всё это было не напрасно. То, что я выжил. Знаешь, я так много думал обо всём этом в последнее время. Вспоминал, сколько всего мне пришлось натворить, чтобы получить хотя бы эти полгода. Если бы дело было только во мне, это ладно. Но скольких я втянул людей во всё это попутно. Людей, которые вообще были не при чём. Которые вообще ни в чём не виноваты. Виктор тяжело вздыхает. — Порой чтобы выжить, нужно идти по головам. Ты должен знать. Ты работал на «Арасаку». — Я знаю, Вик, и ты прав, просто… я иногда задаюсь вопросом: стоят ли полгода моей жизни всех тех усилий? — Мне казалось, ты рад, что вернулся. — Рад, но иногда на меня накатывает. Прости. — Не извиняйся. И да, если ты спросишь меня, то оно того стоило. И я рад, что ты не сдался. Ви улыбается. — Правда? — Да. — Ну, тогда я спокоен. Если моё присутствие тебя радует, то мне больше ничего и не надо. Виктор как будто немного теряется — наёмник чувствует, что ладонь на его плече становится невесомее, а голос рипера — как будто тише и неуверенней. — Знаешь, Ви, это, конечно, очень трогательно, только… — Только что? — Только мне кажется, я не тот человек, которому тебе следует говорить такие вещи. Ах, вот оно что. Ну, конечно, кто бы сомневался. Ви снова становится необычайно серьёзным. И словно в ответ на неуверенность Виктора прижимается крепче. — Вик. Ты единственный человек, которому я хочу говорить такие вещи. Не отталкивай меня, пожалуйста. — Я совсем не хочу тебя оттолкнуть, Ви, — поспешно отвечает Виктор, — мне просто кажется, что в твоей жизни есть люди, которым услышать подобное будет важнее, чем мне. — Вик, ты же и сам всё прекрасно знаешь. Нет никаких людей. Ты самый близкий мой человек. — Но у тебя ведь есть другие друзья и близкие. — Есть, но дороже тебя — никого. Рипер на секунду замолкает, а потом произносит нервно, почти возмущённо: — Ну всё, хватит, Ви, ты меня уже смущаешь. И вообще, ты ещё совсем молодой, мог бы найти себе компанию по возрасту. — А мне нравится твой возраст. Вик не отвечает, повисает молчание и Ви понимает — этот раунд он выиграл, последнее слово осталось за ним. Он пододвигается немного ближе, нечаянно скользит ладонью по чужому оголённому предплечью и вдруг вспоминает, что в парке сегодня ночью совсем не жарко. Теперь уже намеренно обхватывает прохладную руку рипера, чтобы подтвердить свои подозрения, и понимает, что не ошибся. — Вик. — М-м? — Тебе холодно, — не вопрос, констатация факта. — Нет. — Не обманывай меня. Ты почти что трясёшься, я же чувствую. Хочешь заболеть вместо меня? Виктор хмыкает себе под нос. — Ну, у нас была только одна куртка на двоих и я решил принести себя в жертву. — Не надо жертв. Поехали лучше домой. Чтобы никто не мёрз. — Подкинешь меня до клиники? — Конечно. Пошли. Ви нехотя отрывается от плеча Виктора, встаёт со скамейки. Думает отдать ему куртку, но решает этого не делать. Во-первых, он не возьмёт, а во-вторых, Ви и сам не хочет с ней расставаться. И он вместо того, чтобы снять её, продевает руки в рукава с твёрдым намерением не отдавать до победного. Из залитого огнями красивого ночного центра они довольно быстро добираются до куда более слабо освещённого и потрёпанного Уотсона. Оба почему-то молчат всю дорогу. Ви паркуется на привычном месте и выходит из машины, Виктор выныривает за ним следом. — Ну, вот и приехали, — произносит наёмник, с сожалением думая о том, что их вечер подошёл к концу. Нехотя снимает с себя виковскую куртку, хотя за последние полтора часа привык к ней так, будто до этого носил лет десять. — Спасибо. Виктор внимательно смотрит на куртку, потом на Ви, потом снова на куртку и почему-то вместо того, чтобы просто забрать то, что принадлежит ему по праву, снова набрасывает её на плечи наёмника. — Знаешь, Ви, оставь себе. Считай, что это подарок. — Но у меня уже есть две твои куртки, — почти виновато улыбается Винсент. — Ну, пусть, значит, будет ещё одна, — рипер немного смеётся — почти что смущённо, как кажется Винсенту, — я очень хочу поблагодарить тебя за сегодняшний вечер, но не знаю, как ещё это можно сделать. Ви расплывается в улыбке, лукаво прищуривается, соображая, какую пользу можно извлечь из происходящего. — Ну, вообще-то есть кое-что. — Что, всё-таки хочешь затащить меня к себе в постель? Ви резко меняется в лице, переставая улыбаться. Он понимает — Виктор просто в очередной раз пытается отшутиться, но для наёмника это давно уже совсем не шутки. — Ну, я обычно не занимаюсь сексом на первом свидании, но если ты настаиваешь, то я не против. И вроде бы тоже звучит как шутка, но в глазах Ви — ни намёка на то, что он хочет просто посмеяться, а голос абсолютно серьёзный. Он даже не улыбается — он просто смотрит риперу прямо в глаза сквозь стёкла очков, как будто бы говоря всем своим видом: ну что, допрыгался? И Виктор тут же улавливает, что разговор перетёк в совершенно иную плоскость. Он не отвечает, но и не пытается хохмить. Замирает на месте, будто в надежде, что его минует неизбежное, но Ви смотрит всё так же, будто требует ответа за все те случаи, когда Виктор отпускал шуточки в его адрес. Рипер неловко прочищает горло и наёмник впервые за время их знакомства видит его таким — совершенно неуверенным в себе. — Ты же это сейчас не серьёзно, да? — осторожно уточняет он, и Ви решает его добить. И себя тоже. Их обоих. — Серьёзно. Он чувствует себя сволочью, но поделать ничего не может. Пусть всё разрешится здесь и сейчас. Виктор тяжело выдыхает. — Ви… Я… Но Ви не даёт ему договорить, его как будто прорывает. — Слушай, Вик, скажи мне, что я не один это чувствую — то, что между нами. Мне ведь это не мерещится? — он невесело ухмыляется, отводит взгляд в сторону. — Знаешь, я всё время думал: вот вынут из меня этот долбанный чип — и у нас с тобой что-нибудь да получится. Нужно только сделать шаг. Виктор поднимает взгляд к небу, снова шумно выдыхает, пытаясь, видимо, собраться с мыслями. — Господи, Ви, ну вот и что мне теперь с тобой делать? Ви пожимает плечами и грустно улыбается. — Не знаю. Ты можешь сказать «нет», мы разойдёмся по домам и навсегда забудем об этом разговоре, как будто его никогда и не было. Останемся друзьями, — он вдруг чувствует себя виноватым за то, что поставил Виктора в неловкое положение, поэтому сам подсказывает ему путь к отступлению, — ну или… Или мы поступим как-нибудь иначе. Виктор проводит ладонью по лицу, трёт подбородок, тяжело дышит. — Дай закурить, а? Ви лезет в карман за портсигаром и зажигалкой. — Опять нервничаешь, да? Аккуратнее с этим, ты так со мной до эмфиземы докуришься. — Не успею, ты меня быстрее до инфаркта доведёшь. Ви срывается на смешок, но ему вообще сейчас ни разу не весело — его трясёт как в лихорадке, как будто вот сейчас решается его судьба, и он смотрит на Виктора скорее со страхом, нежели с обычным своим обожанием. Да, ему страшно. Так страшно, что, кажется, он вот-вот поймает паническую атаку. Он ловит себя на том, что никогда не признавался кому-то в симпатии таким неуклюжим образом, как сегодня. Может, он и не признался бы вовсе, но ему надоела эта бесконечная недосказанность между ними. Он просто решил прояснить ситуацию, вот и всё. И если бы Виктор совсем ничего к нему не испытывал, он не стоял бы сейчас с таким потерянным видом, как будто его загнали в тупик и прижали к стенке. И именно в этой его растерянности — вся надежда Ви на мимолётное счастье. Виктор нервно закуривает, дым клубами вырывается из его рта. — Можешь посидеть в машине пока? Мне нужно побыть одному. Подумать. Ви искренне радуется этому предложению. Ему самому не помешает сейчас побыть одному и взять себя в руки. Морально подготовиться к любому ответу. Он чувствует себя сейчас уязвимым как никогда, как будто он отдал Виктору в руки своё сердце, и тот может в любую минуту его раздавить одним своим словом. Это страшно, безумно страшно, но Ви из последних сил бравирует. — Как скажешь. Я не тороплюсь. И никуда не уйду, пока не получу ответа. Буду ждать хоть до утра. Он отступает к автомобилю, садится на водительское сидение. И, едва захлопнув дверь, с облегчением выдыхает долго копившееся в лёгких напряжение. Всё его тело обмякает, он откидывается на спинку. Рвано втягивает в себя воздух, так же рвано его выдыхает. Его по-прежнему трясёт. Сколько адреналина в крови у него не было даже когда их сегодня преследовали мусорщики. А ведь тогда его могли убить. Виктор даже при самом неблагоприятном развитии событий не причинит ему вреда. И всё равно этот разговор с ним пугает в тысячу раз больше, чем перестрелка в тёмном переулке посреди ночи. Ви прокручивает в голове всю их историю, начиная с момента, когда они познакомились. Вспоминает, как Джеки привёз его в клинику в тот же вечер, когда его выперли из «Арасаки» — проверить, всё ли с ним в порядке после отключения от корпоративной сети. Как он нелепо, должно быть, смотрелся там в своём дорогом пиджаке и офисных туфлях. Он помнит этот момент как сейчас — Виктор радостно приветствует Джеки, а потом поворачивается к нему и их взгляды впервые пересекаются. Тогда Ви не придал этому совершенно никакого значения. Да ему тогда, пожалуй, было не до этого. Но самые прекрасные вещи в жизни случаются, когда мы совершенно их не ждём и о них не догадываемся — и с Виктором было так же. Знакомство, несколько встреч, первая серьёзная операция, — вроде бы ничего особенного, а потом спустя полтора месяца Ви уже чувствует, как у него ёкает в груди каждый раз, когда он приближается к клинике. Он никогда не пытался себя обмануть — Вик ему нравится куда больше, чем следует. К нему тянуло со страшной силой, и каждый раз приходилось себя одёргивать: нельзя. А потом между ними начала завязываться дружба и одёргивать уже не получалось. Их взаимное сближение давало пространство для манёвра, и Ви пользовался этим, как мог. Флиртовал, дразнил, держал зрительный контакт дольше, чем надо. Ходил по краю. И даже как-то не сразу заметил, что Виктор уже довольно давно занимается тем же. Подначивает, отпускает скабрезные шуточки и время от времени зовёт вместе с Джеки посмотреть бокс по телеку. Но главное — заботится так, как не заботился о нём никто и никогда в этой жизни. Если говорит — то с искренним участием, если касается — то так бережно, словно боится причинить малейший вред. Улыбается в ответ на все шутки. Отчитывает за каждый неосторожный шаг. Якобы потому что не хочет потом собирать его по кусочкам, когда он попадёт в очередную задницу. Поначалу Ви даже немного обижается. Жалуется на него Мисти и Джеки. — Какого хрена он мне читает морали? Он мне не мамочка. И вообще — он знает, что я наёмник, а не мороженым на углу торгую, чего он возмущается? Но со временем приходит осознание, что это чрезмерное беспокойство — просто следствие искренней привязанности, и Ви смиряется с бесконечными просьбами быть осторожнее. Прислушайся он к одной из них, может, не пошёл бы работать с ДеШоном и не влип бы в это феерическое дерьмище с биочипом. Воспоминания об этом уносят его в прошлое, снижают градус напряжения и дышать становится легче. Но маячащая неподалёку фигура Виктора не даёт расслабиться до конца. Ви поставил вопрос ребром и теперь ждал ответа с таким же бешеным волнением, с каким осуждённый ждёт вынесения приговора. Ви пытается убедить себя в том, что Виктор наверняка пошлёт его куда подальше — и правильно сделает. Он заранее готовит себя к худшему в надежде, что потом будет не так больно. В сущности, ничего страшного — они просто поговорят, и что бы Виктор ему не сказал, он просто продолжит жить свою жизнь дальше. Не умрёт же он, в конце концов, от этого разговора. «Хотя лучше бы умер». На душе становится тоскливо и тяжело — ожидание давит и хватает за горло. Ви глубоко и медленно дышит в тщетных попытках успокоиться, но помогает это неважно. Он почти с завистью смотрит на то, как Виктор докуривает — ему бы и самому сейчас не помешало затянуться. А лучше закинуться чем-нибудь посерьёзней. Он замирает в напряжении, когда видит, как Виктор тушит сигарету и выбрасывает окурок в урну. Вот сейчас. Нет, он ещё стоит на месте. Выпускает изо рта остатки дыма. Сердце колотится, как ненормальное. Больно. Плохо. Страшно. Он замечает, как Виктор неторопливым шагом направляется к машине и чувствует себя так, будто его сейчас будут убивать каким-то особенно изощрённым способом — медленно и мучительно. Дверь автомобиля открывается. Салон наполняется запахом только что выкуренной сигареты. Ви сглатывает подступивший к горлу ком и вцепляется ладонями в собственные предплечья, ногти почти что царапают кожу. На лбу проступают капли пота. Секунды тянутся словно часы. Виктор почему-то молчит, а у Ви не хватает духу подать голос первым. — Ви, слушай, я… — наёмник вздрагивает от звука чужого голоса, — я должен тебе кое-что сказать. Пауза. Ви прикусывает губу в невыносимой муке и мечтает, чтобы Виктор скорее перешёл к сути. Он сейчас хочет только одного — чтобы эта пытка, которую он сам себе устроил, как можно скорее закончилась. Неважно чем. — Я очень рад узнать о твоих чувствах ко мне, и я могу сказать, что и сам давно испытываю к тебе нечто подобное… Сердце Ви начинает колотиться ещё быстрее, но дурное предчувствие не оставляет его. — …ты очень много для меня значишь, ты один из самых дорогих мне людей… Ви становится страшно. Страшно потерять надежду, которую рождают в нём слова Виктора. — …ты очень хороший парень, Ви. Что бы ты там сам про себя не говорил. Но… А вот и то самое «но». — …но вступать в более близкие отношения, чем те, что у нас сейчас… Я не уверен, что это хорошая идея. Виктор замолкает. Ви чувствует, как в груди что-то обрывается, отзываясь тягучей тупой болью. Вот и всё. Всё закончилось. Он в общем-то примерно чего-то такого и ожидал. Теперь главное — достойно принять поражение. По-мужски и с высоко поднятой головой. Потому что если Виктор увидит, что сделал ему больно, то и сам потом будет страдать. А меньше всего на свете Ви хочет доставлять ему страдания. Вик и так уже с ним нахлебался. Он аккуратно втягивает в себя воздух, чтобы собраться с силами. — Я понимаю, Вик. И ты прав, — его голос всё равно звучит подавленно, и Виктор, конечно, не может этого не заметить. — Прости, малыш, — произносит он с искренним сожалением, и Ви начинает себя ненавидеть за то, что вообще решил начать этот разговор. — Да нет, нет, ты прав, я же говорю, — продолжает он гнуть свою линию, — ты… Ты старше и с высоты своего опыта должен понимать в таких вещах больше меня, — он грустно усмехается. Так боится расстроить Вика, что сам за него придумывает оправдания. Как же глупо, — да дело даже не в возрасте. Любой здравомыслящий человек поступил бы точно так же. Я умираю, со мной не может быть никакого будущего. — Дело не в этом, Ви. — Ну а в чём тогда? — спрашивает наёмник, но тут же останавливает себя. — Впрочем, ты не обязан передо мной отчитываться, — вот тут бы ему и замолчать, но боль внутри не даёт этого сделать, — но если ты про нашу разницу в возрасте — то мне плевать на это, слышишь? Виктор вздыхает. — Да это тут не при чём. Хотя, знаешь, разница в возрасте — это гораздо сложнее, чем кажется. Дело ведь не просто в цифрах. Мы с тобой как из двух разных миров, Ви. Как инопланетяне друг для друга. — Да ладно? Мне казалось, мы всегда очень хорошо друг друга понимали. — Ну, в какой-то степени, да, — пожимает плечом Виктор, а Ви между тем чувствует, как внутри поднимается негодование и какая-то почти детская злость. В какой-то степени? Серьёзно? Но он снова берёт себя в руки, пусть это и нелегко, пусть внутри смесь боли и обиды. Заставляет себя успокоиться, включить здравый смысл. И ему это с трудом, но удаётся. — Ты прости меня, за то что я на тебя надавил, заставил делать выбор. Это было очень эгоистично с моей стороны. — Всё в порядке. Какое-то время оба неловко молчат. Ви машинально вцепляется в руль автомобиля и костяшки белеют — так сильно он сжимает его. Сейчас это единственный способ держать себя в руках, чтобы не сорваться. Впрочем, способ малоэффективный — Ви чувствует, как к горлу подкатывает ком, как внутри разверзается бездна, а в ней — пустота, холод и одиночество. И вздрагивает, когда на его напряжённую ладонь вдруг ложится тёплая ладонь Виктора. — Ви, послушай, я хочу, чтобы ты знал… В голове в одно мгновение становится пусто. — …что, несмотря ни на что, я всегда буду рядом с тобой. Ты всегда можешь на меня опереться, слышишь? Я тебя не брошу на произвол судьбы. Просто давай всё оставим, как есть, ладно? Ви застывает, не в силах сказать ни слова. У него совершенно сносит крышу — слишком много эмоций за раз. Тут и необъятная нежность к Виктору, и невыносимая боль от его отказа, и бесконечная благодарность за то, что он никогда от него не отворачивается и обещает не отвернуться впредь, и какое-то совершенно ненормальное счастье оттого, что он просто рядом, принимает его даже в его слабости. Он глядит на него и думает — плевать. Вообще на всё плевать. Главное, что они будут видеться. Главное, что смогут по-прежнему время от времени быть рядом. Он попытался — не вышло, ну так и что же? Они всё ещё друзья, и всё ещё нужны друг другу. Ви и этого хватит. — Вик, — его голос звучит на удивление спокойно, — спасибо тебе огромное. Виктор крепче сжимает руку наёмника в своей горячей ладони, а затем осторожно притягивает к себе, заключая в объятия. Ви обнимает в ответ, прижимается так сильно, как только может, вцепляется в спину рипера со всей силой, на которую способен, но и Виктор не отстаёт — наёмник рёбрами чувствует его железную хватку. Можно подумать, они хотят раздавить друг друга в этом объятии, но для них это лишь проявление той глубокой привязанности, которая уже давно царит между ними. Ви жмётся к нему ближе, так близко, что совсем вплотную, тело к телу. Хочет сказать: ты — моё всё. Я любого порву за тебя. Но он молчит, слова оседают горько-сладким на кончике языка, закатываются внутрь, обратно, куда-то глубоко-глубоко, глухо рокочут и наконец замолкают до следующего раза, когда вновь накроет так сильно, что захочется разорвать грудную клетку, чтобы было видно собственное обливающееся кровью сердце и сказать: бери, оно твоё. Спустя некоторое время они ослабляют хватку, но не отпускают друг друга. Ви укладывает голову на плечо рипера и чувствует его дыхание на ёжике своих коротко остриженных волос. Ему становится щекотно, он тихонько смеётся и склоняет голову вниз, утыкается в чужую грудь, ощущая, как со спины его бережно приобнимает сильная рука. И с облегчением выдыхает. Он позволяет себе полностью раствориться в этой близости с Виктором. Он должен впитать каждую частичку его тепла, прочувствовать от и до, потому что это — исключение из правил и больше такого не будет. Он мельком кидает взгляд на дисплей — без пятнадцати двенадцать, а ему завтра рано вставать, но меньше всего на свете ему сейчас хочется выныривать из объятий Виктора, в которых так хорошо и спокойно, и он прикрывает глаза, чтобы не смотреть на укоризненно светящиеся цифры на часах. Плевать. Он готов провести так всю ночь. Но у Виктора, кажется, совершенно другие планы. Он аккуратным жестом даёт ему понять, что время вышло, и Ви с неохотой отлипает от него. Он не будет пытаться вытрясти из этого вечера больше, чем ему могут дать. Он не будет допекать Виктора своими чувствами. Пусть он и получил отказ, его отношение к риперу не переменилось и меньше всего он хотел бы доставлять ему неудобства. Он и так устроил ему сегодня хорошую встряску — до конца жизни запомнит. Они отстраняются друг от друга и какое-то время молчат. Ви решает заговорить первым. — Ну так значит… Расходимся и забываем о том, что между нами был весь этот разговор? Виктор грустно усмехается. — Боюсь, такое мне забыть не удастся, — задумчиво произносит он. Ви склоняет голову набок. — Хорошо, давай так: расходимся, больше не поднимаем эту тему и просто живём, как прежде. — Ну, вот это уже звучит куда более осуществимо. — Значит, на этом и остановимся. Виктор кивает, совершенно внезапно снимает очки и проникновенно глядит на Винсента. — Я рад, что ты рассказал мне о своих чувствах, Ви. У Ви всё переворачивается внутри. Он в первый раз видит Виктора без очков, и это так странно. Без них лицо рипера становится мягче, в его чертах читается какая-то неизъяснимая теплота, ласковость, и Ви тонет в его светлых глазах, словно в двух океанах, и в той нежности, которую они излучают. Наёмник хочет что-то ответить, но не может. Да и что отвечать? То, что сейчас в его сердце — словами не выразить. Поэтому он улыбается и коротко сжимает ладонь Виктора в своей. А потом слова вдруг находятся совершенно внезапно, против воли сами слетая с языка. — У тебя очень красивые глаза. И Ви не знает почему его голос звучит так печально, когда он произносит это, знает только, что теперь он, кажется, влюблён в Виктора ещё больше, чем прежде. Каким-то сверхъестественным усилием он заставляет себя выйти из машины, чувствуя, как улыбка не сходит с лица. Виктор в недоумении выходит за ним. — Ты не поедешь домой? Ви медленно качает головой. — Хочу пешком пройтись. Недалеко ведь. А машина подождёт здесь до утра. Рипер на секунду задумывается. — Я провожу тебя, если ты не против? — Конечно не против. Спасибо. Он вглядывается в лицо Вика — теперь уже снова скрытое за тёмными очками и протяжно вздыхает.