Десятка жезлов

Спустя ровно три месяца с момента возвращения в Найт-Сити, утром очередного ничем не примечательного дня, когда Ви разглядывал в зеркале свои всё-таки успевшие немного отрасти волосы, он вдруг ощутил резкую боль в груди. Он машинально потянулся рукой туда, где болело, чувствуя, как к горлу подкатывает комок ужаса. Ощущение было такое, будто внезапно заглючила оптика и всё вокруг начало рассыпаться на пиксели. Прежде Ви никогда не боялся боли. Она была неприятной — в той или иной степени — и он предпочитал её не испытывать, но никогда не приходилось ему ощущать того леденящего, всепоглощающего страха, который он так явственно чувствовал сейчас. Раньше боль была всего лишь сигналом — мы в дерьме, надо что-то делать, а не то станет хуже. Но теперь боль была вообще про другое. Про отсутствие выхода. Про отчаяние. Про «ты умрёшь ещё до начала зимы». Сразу вспомнился ведь пиздец, что творился с ним до извлечения биочипа — харканья кровью в душе, внезапные приступы головокружения, то, как он мог проблеваться посреди улицы, то, как терял сознание с риском упасть, неудачно удариться головой и уже никогда не подняться. Теперь всего этого не было, но Ви очень боялся, что оно вернётся, хотя его уверяли в обратном. Беседа с Пералесом дала плоды — ему предоставили по старой памяти доступ к лучшим врачам, которые подтвердили приговор, озвученный Хельманом — полгода, плюс-минус пара недель — прежде чем его жизнь превратится в кошмар. До этих пор он не должен был испытывать каких-либо ярко выраженных симптомов. Не то чтобы они не могли появиться. И вот теперь, кажется, появились. Рано или поздно это должно было случиться. Он знал это, всегда знал, но даже с учётом того, как мало ему оставалось, всегда думал об этом как о чём-то далёком, что должно было случиться через неопределённый отрезок времени, и просто наслаждался жизнью как мог, не торопясь думать о будущем. Решай проблемы по мере их поступления, не гони коней, не беги вперёд паровоза, — он давно уже привык жить в соответствии с этими простыми истинами. Это спасало от стресса и не давало потонуть в океане тревожности ещё в то время, когда он работал на корпорацию, и он решил остаться верным этим принципам до конца. Когда он только вернулся в Найт-Сити он, конечно, чувствовал себя потрёпанным, измотанным, но вполне живым. Всё-таки ему удалось более или менее сносно восстановиться после операции. И он по своей наивности думал, что дальше будет так же. И вот теперь эта боль вдруг резко обрушила на его голову весь мир, напомнив, что жизнь несправедлива, а он — всего лишь жалкое ничто перед лицом смерти. Боль в груди вспыхнула ещё раз, и ещё, а потом вдруг затихла и отступила. Ви с облегчением выдохнул и, уткнувшись лбом в стенку, прикрыл глаза. «Всё хорошо, — мысленно сказал он себе, — всё нормально. Я пока ещё не умираю, это просто боль. Всем время от времени бывает больно. Даже тем, кто не планирует двинуть кони через пару месяцев». Не то чтобы это сильно его успокаивало. Он знал: теперь мысль о том, что ему в любой момент может стать плохо, его не оставит. Она испортит ему жизнь. То немногое, что от неё осталось. Он отлип от стены, снова взглянул в зеркало — вспомнил, как когда-то ему было страшно делать даже это. Страшно, что он увидит не своё лицо, а чужое, ему не принадлежащее. Теперь этого можно было уже не бояться, но иррациональный страх перед зеркалами осел где-то глубоко внутри и время от времени давал о себе знать. Впрочем, сейчас дело было не в этом. Он просто смотрел на себя, смотрел в глаза своему отражению и не понимал, кто он, что он и какого хрена вообще с ним творится. Как будто чувство собственного я потерялось. Как будто границы тела исчезли и его сознание просто болталось в пространстве. Он дотронулся до своего лица, словно желая самому себе напомнить — ты всё ещё здесь. Именно в таком состоянии его и застал Виктор. Они с Виком в своё время чётко проговорили, что если Ви станет плохо, он сразу же позвонит — и неважно, будет это в одиннадцать часов вечера или в три часа ночи. Виктор был максимально серьёзен в этом вопросе. Пожалуй, даже слишком серьёзен. — Если ты вдруг во время задания даже на одну секунду почувствуешь, что что-то идёт не так, что тебе становится хуже, — говорил он, — бросай всё к чертям и возвращайся ко мне. И неважно, что там у тебя. Хоть операция по спасению мира. Я, возможно, скажу сейчас ужасную вещь, но послушай — мне будет абсолютно плевать, если погибнут десятки или сотни человек. Потому что они мне все никто, я их не знаю. Намного больнее мне будет, если не выживет всего один, которого я знаю и который мне дорог. Винсент тогда знатно прифигел от таких признаний — ещё никто ему подобного не говорил. Вик, конечно, наверняка перегибал палку, преувеличивал, но мысль его была в сухом остатке довольно проста: когда тебе станет плохо, не думай о других, думай о себе. И сразу звони. Раз в неделю Вик обязательно проводил ему полную диагностику у себя в клинике и фиксировал результаты. Честно говорил, что определённая отрицательная динамика присутствует, но она пока слишком незначительна, чтобы брать её во внимание. Он корректировал дозировку препаратов, которые должны были, по словам врачей, облегчить состояние, и многократно повторял, что должен знать, если вдруг начнётся резкое ухудшение, чтобы успеть вовремя определить причину и принять все возможные меры. В тот день, когда они говорили об этом, Ви совершенно искренне пообещал, что будет сообщать о любых изменениях в своëм состоянии. И вот теперь Виктор стоял перед ним, а Ви уже знал, что не расскажет про боль. Рипер вообще оказался в то утро в его квартире совершенно случайно — Винсент накануне забыл куртку в клинике, а Вик решил забежать перед работой и вернуть. Не то чтобы Ви сам не мог забрать её в тот же день позже — просто у Виктора вошло в привычку приходить так часто, как он только мог. Когда он открыл дверь своим ключом, Ви вздрогнул от неожиданности. Он уже привык, что Вик заходит к нему как к себе домой, но был слишком поглощён своими мыслями, а потому инстинктивно испугался внезапного вторжения. Потом его, конечно, сразу отпустило — он понял, что опасности нет, что всё нормально, но когда Виктор вошёл в квартиру и заметил его — всё ещё немного помятого после сна и испуганного внезапным приступом боли — возле зеркала, вид у него был потерянный, если не сказать больше. Он не успел собрать себя в кучу и натянуть на лицо дежурную улыбку. — Всё нормально, Ви? Доброе утро. — Да-да, я просто задумался. Доброе. Он повернулся к нему, мягко улыбаясь. Ви только что видел себя в зеркале — он выглядел совершенно нормально, как и всегда. Ничего в его внешнем виде не выдавало его состояния, а между тем ему казалось, будто у него на лбу крупным шрифтом написано: «мне херово», и что Виктор эту надпись уже заметил и прочёл. — Я куртку твою принёс. — Да… спасибо. Ви спешно подошёл к риперу, взял куртку, направился к шкафу. Долго искал вешалку, на которую можно было ещё что-нибудь повесить — вешалки в его шкафу всегда использовались по максимуму, на каждой — пара брюк, футболка, сверху рубашка, а иногда и несколько, и куртка. Гардероб был небольшой, а вещей дико много — приходилось изворачиваться. Ему перед Виктором и перед самим собой было неловко за эту тягу к шмоточничеству, и он чувствовал, как вспотел, пока на виду у Вика ковырялся в горах одежды. Потом, найдя наконец относительно свободную вешалку, повесил куртку, закрыл дверцы шкафа и нервно сглотнул. Он лихорадочно придумывал, что бы сказать. — Может, за кофе сгоняем? — Да нет, я буквально на пару минут. Просто чтобы ты не забывал о моём существовании. Впервые за всё утро Ви наконец-таки искренне улыбнулся. — О таком разве можно забыть? — мягко спросил он, тепло глядя на Виктора. Он неторопливо приблизился к риперу и тягуче поцеловал, обхватив за шею. Было в этом поцелуе что-то тоскливое и немного отчаянное — по крайней мере, так ощущал Ви — и он знал, откуда взялось это ощущение. Просто в нём просыпалось чувство вины. — Я побегу, — сказал Вик, когда наёмник от него отстранился. — Беги, — ответил Ви почти шёпотом. — Ну, тогда до вечера. — До вечера. Когда дверь за Виктором закрылась, Ви отчетливо ощутил желание удариться головой о стену. Прежде он никогда не упускал возможности побыть рядом с Виком и ощущал болезненное покалывание в груди всякий раз, когда им приходилось расставаться. Теперь же он — впервые, должно быть, за всё время их знакомства — почувствовал облегчение от того, что рипер ушёл. — Блять. Было стыдно и плохо. Неправильно. Не должно было так быть. Он ведь пообещал, что скажет Вику, если ему будет нехорошо, а в итоге своё обещание нарушил. Но ему так не хотелось признаваться, что что-то не так — в первую очередь себе самому, не говоря уже о Викторе. Заставлять его сейчас нервничать, когда до этого всё было так хорошо и спокойно и ничего не предвещало беды — ну уж нет. Да и к тому же, может, это ничего серьёзного? Ну защемило в груди — с кем не бывает. Ви знал здоровых и молодых людей, с которыми случалось такое же без каких-либо видимых причин. Почему в его случае это обязательно должно быть что-то плохое? Ну поболело один раз и прошло. Если это единоразовая акция, то бояться нечего. Вот если опять повторится… Но Ви как-то вообще не хотелось думать о том, что он будет делать в таком случае. Ему хотелось отключиться от всего этого, забыть, что ему вообще бывает больно, а если и бывает, то оттого, что чей-то тяжёлый кулак проезжается по лицу. Кулак… Он зацепился за эту мысль. Она невольно натолкнула его на то, чтобы прибегнуть к обычному средству, которым он привык глушить негативные эмоции с тех пор, как стал наёмником, — к работе. Утонуть в заказах, чтобы забыться. Решать чужие проблемы, а не свои. Рисковать жизнью под пулями, чтобы не вспоминать ни о чём. Сходить с ума от количества адреналина и дофамина. Чувствовать попеременно волнение, предвкушение, азарт и осознание собственной охуенности, когда всё окончено. Ви только заметил, что сидит на полу. Он резко подорвался и принялся одеваться, попутно ища в списке контактов нужный номер. Три длинных гудка тянулись целую вечность. — Эй, Ви, доброе утро!.. — Кэп, я по поводу того дела, о котором ты говорил вчера. — Что, всё же надумал? — Да. Скоро приеду. Следующие пару дней Ви утопает в работе. Выжимает из себя всё что может, не даёт себе думать — нельзя. Только не думать. Думать — страшно. Ему нужно переключиться. Это всегда помогает. После очередного заказа он вымотан в ноль — полдня отсыпается, а оставшиеся полдня пытается прийти в себя. Было опасно — пара ублюдков с Сандевистаном и холодным оружием может доставить проблем, особенно для Ви — он не особый фанат ближнего боя, никогда не любил драться лоб в лоб. Особенно с людьми, которые могут проткнуть тебя насквозь одним выпадом. Но деваться некуда — он профессионал и он справляется. Страх заглушается, отступает куда-то на второй план, далеко. Упрямое желание не подохнуть от клинка в животе душит тревогу, загоняет куда-то глубоко внутрь, где ей самое место, и Ви почему-то наивно думает, что она не сумеет вылезти обратно. Он продолжает жить в бешеном ритме — спит по пять часов в сутки, иногда и того меньше. Берётся за любую работу, которую может найти. Всё максимально просто — выполняешь задание, немного приходишь в себя, берёшь следующее. От постоянного недосыпа всё вокруг уплощается, упрощается, на лишние мысли не остаётся сил, и от этого становится легче. Главное — не давать себе думать. Но потом в какой-то момент Ви понимает, что не вывозит. Пусть он утыкан имплантами с ног до головы, он всё ещё человек, которому нужно отдыхать. Поэтому он притормаживает. Не потому что хочет, а потому что дошёл до края. Если продолжит в том же духе — в один прекрасный момент потеряет концентрацию, совершит ошибку и всё плохо кончится. Ещё хуже, чем если он просто подумает о плохом. Поэтому он позволяет себе выдохнуть и расслабиться. Все эти дни боль больше не появляется — та, что он почувствовал в ванной у зеркала, разумеется, в остальном этого дерьма хватает. И не только этого — ещё пуля в плечо по касательной и рассечённая бровь — Ви профессионал, но мелкие проколы у всех порой бывают. К тому же из-за регулярного недосыпа он становится более агрессивным и менее внимательным и по итогу ещё легко отделывается, если так подумать. Но Вик всё же недовольно ворчит, когда его латает. — Чего это тебя так понесло на этой неделе? У тебя, вроде, с деньгами проблем нет. Зачем брать так много работы? Ви ничего толком не отвечает. Он знает, что Виктор не оценит его попытки заглушить страх таким опасным способом. Но рипер, кажется, и так всё понимает. По крайней мере, догадывается и неодобрительно качает головой. — Ты аккуратнее с этим. Сегодня бровь, а завтра может быть что похуже. Ви только отшучивается, что шрамы украшают, и добавляет под конец: — Ты ведь меня починишь, правда? — Хочешь, открою тебе страшную тайну? — Давай. — Согласно правилам врачебной этики, я вообще не должен быть твоим рипером. Ви подрывается в кресле, сводит брови к переносице. — Чего? Это почему ещё? — Потому что мы находимся в отношениях… Определённого рода. — А-а-а, ты об этом, — протяжно произносит наёмник, откидываясь обратно. — О том самом. Так что ты не серди меня, а то я могу резко вспомнить, что тебя должен латать кто-то другой. — Да ладно, Вик, — улыбается Ви, хитро прищуриваясь, — это ж Найт-Сити. Здесь всем плевать на правила. И тем более на какую-то там этику. Да и к тому же… Ну неужели ты позволишь оперировать меня кому-то другому? Чтобы ты отдал меня в чужие руки — просто не верю. — Правильно делаешь, что не веришь. Но вообще-то это неправильно. — Почему? — Ну, ты сам подумай. Как рипер я должен всегда оставаться объективным. А как я могу оставаться объективным, когда у меня в кресле лежишь ты — такой молодой и красивый? Ви самодовольно расплывается в улыбке. — А что, у тебя не бывает других молодых и красивых? — Бывают. Но это другое. Ты ведь понимаешь, о чём я. Ты для меня особенный. Да и к тому же, ну представь, что я, не дай бог, налажаю во время операции. Я же потом не прощу себе. Никогда. Навредить самому близкому человеку по собственной оплошности, своими же руками. Что может быть хуже? — Но Вик, ты ещё ни разу со мной не налажал. И вообще ты столько раз собирал меня по кусочкам. Доставал с того света. И я ни разу не видел, чтобы твоя необъективность как-то тебе мешала. Виктор чуть вскидывает брови и пожимает плечами. — Может, я просто хорошо умею отделять личное от профессионального? Как думаешь? Хотя какое там… Знаешь, если бы я действительно следовал всей этой этике, мне следовало отказаться от тебя, как от пациента, ещё очень давно. Ви ухмыляется — значит, Виктору он был совсем небезразличен задолго до того, как они начали сближаться. Не то чтобы он этого и так не знал. Просто задумался о том, каково риперу было раз за разом видеть его, Ви, боль. — Помнишь, когда Такэмура меня привёз полуживого со свалки? — Предпочёл бы не вспоминать. — О чём ты думал тогда? Рипер пожимает плечами. — Да ни о чём, наверное. Я просто делал, что должен был. Если бы я в тот момент думал, я бы тебя ни за что не вытащил. И мы бы сейчас здесь с тобой не разговаривали. В такие моменты нельзя думать. И чувствовать тоже нельзя. Только действовать. Как механизм. Как машина. Иначе — всё. Конец. Понимаешь? — Понимаю… Вот видишь, Вик, тебе твоя необъективность тогда совсем не помешала. Ты был собран и сделал всё, как надо. — Да, но потом меня накрыло. Это всегда так — в экстренной ситуации эмоции как будто выключаются. А потом они возвращаются вдвойне. Ви едва заметно кивает самому себе. Ему ли не знать. — Давай больше не будем об этом, ладно? — хмурится Виктор. — Не хочу об этом лишний раз вспоминать. Не самые приятные дни в моей жизни. — Извини. Я просто хотел знать… — И, Ви, пожалуйста, пообещай, что не будешь так себя изматывать. Я не хочу снова собирать тебя по кусочкам. Как тогда. Договорились? — Я постараюсь, Вик. — Спасибо. — За что? — За то, что хотя бы постараешься. И Ви правда старается. Перестаёт самого себя гнать в шею, позволяет расслабиться. Не отлипает от Виктора — рядом с ним хорошо, не страшно, как будто его присутствие само по себе способно спасти от медленно, но верно надвигающейся смерти. На самом деле не способно, конечно. Но для Ви это просто очередной способ отвлечься. С тех пор, как он чувствует боль, проходит семь дней. Он успокаивается, забывает о ней. Очередная диагностика у Виктора ничего страшного не показывает — всё как всегда. И Ви наконец отпускает. Значит, всё хорошо. Просто совпадение. И не стоило так переживать. Он просто себя накрутил. А потом, спустя неделю, в ду́ше, снова чувствует, как грудную клетку простреливает насквозь, и ему кажется, что вот сейчас у него остановится сердце. Он ощущает уже не страх — ужас. Внутри что-то предательски дрожит и обрывается. Он замирает, съёживается под тёплыми струями, руки крест-накрест на груди — вцепляется ногтями в собственные плечи, чувствует, как потоки воды бегут по спине, как струйки её плавно стекают со лба, огибают надбровные дуги, опускаются куда-то вниз, лезут в глаза, как на носу повисают одна за другой капли и тут же срываются вниз, уходя в слив. Он позволяет себе отмереть только когда приступ заканчивается. Осторожно разводит руки в стороны — очень медленно, будто любое резкое движение может вновь спровоцировать боль. Кое-как обтирается полотенцем, влезает в домашние штаны и майку и опускается на диван в таком бессилии, будто и не отдыхал последние несколько дней. В голове пусто, в груди — страшно до почти что физической тошноты, как будто его вот-вот всего вывернет наизнанку. Страх жрёт изнутри, парализует, заставляет вцепляться пальцами в мягкое сидение до побелевших костяшек. На радио играет новая песня Us Cracks — Ви терпеть не может их писклявые голоса, сразу переключает волну, когда слышит, но сейчас даже на это нет сил, и он чувствует, как к страху примешивается раздражение. Напряжение внутри нарастает. Ви поджимает губы и стискивает зубы. Страх плавно перетекает в глухую злобу, которую по-прежнему некуда деть. Ему кажется, он сейчас просто взорвётся, разлетится на мелкие кусочки, словно где-то там внутри, за рёбрами, тикает бомба с часовым механизмом. Он дышит глубоко в тщетных попытках успокоиться и пытается понять, что делать дальше, чтобы его не разорвало, не размазало по стенам. Когда звонит Вакако, он вздрагивает от неожиданности и не сразу понимает, что происходит. А потом поспешно принимает вызов. — Ви, дорогуша, я знаю, ты просил тебя не беспокоить эти дни, но тут подвернулась работа, с которой можешь справиться только ты… Заказчик готов заплатить по двойной ставке. «Ни слова больше», — думает Ви и не задумываясь отвечает: — Я возьмусь. Вакако только смеётся. Наверняка решила, что дело в эдди. Но для Ви на кону стоит куда больше, чем просто деньги.