Десятка жезлов

Следующие три дня прошли как в тумане. Ви сказал Виктору, что уезжает в Догтаун до конца выходных. И ещё что дверь заело в квартиру и его ключ не сработает, даже если он вдруг придёт. Что Ви, когда вернётся, сделает ему новый дубликат. В груди болезненно ныло, когда он врал. Чувство чего-то неправильного накрывало с головой, било по мозгам, нагоняло панику. У Ви было чёткое ощущение, что всё катится в бездну, прямиком в ад, но это только сподвигло его быстрее принять новую дозу — чтобы было не так страшно, чтобы заглушить чувство вины и ненависти к самому себе. А потом стало хорошо. Хорошо и легко, как никогда ещё не было. Виктор не приходил. Ви был один в своей квартире, не считая Нибблс, которая, впрочем, большую часть времени спала и не отвлекала его от насущных дел. Впервые за столько месяцев — нет, лет, должно быть — Ви не испытывал всего того, что он так не любил испытывать. Боль, страх, вина, ненависть, — не было ничего, только спокойное, лёгкое чувство эйфории, которое продлялось новой дозой препарата, как только начинало ослабевать. Трое суток прошли почти что без сна и пищи. Он похудел на несколько килограммов и выглядел потрёпанно, как никогда, но сам не замечал этого — ему казалось, что такого прилива бодрости он за всю свою жизнь не испытывал. Всё его существование свелось к простой цепочке действий: сделать ингаляцию, расслабиться, потеряться в галлюцинациях — по прошествии трёх дней он даже не мог уже вспомнить, о чём они были — потом, когда начнёт отпускать, сделать ещё одну, и так бесконечно по кругу. Он ничем не напоминал наркоманов, с которыми ему доводилось сталкиваться — никакого киберпсихоза, никакой агрессии, только покой и радость наедине с самим собой. Даже никто не нужен. Даже Виктор. О Викторе он вспомнил только в понедельник утром. Ви очнулся от его звонка на полу квартиры — грязный, пропотевший насквозь, не могущий связать двух слов. Накануне вечером препарат закончился, но съездить за новой партией не хватило бы сил. Он был вымотан в ноль, подчистую, и, как только эффект окончательно прошёл, ощутил такую страшную головную боль, что захотел умереть. Вслед за ней накатило дикое желание спать, и он вырубился прямо на полу, проспав как убитый часов двенадцать. Он бы, наверное, и дальше спал, если бы не Виктор, которому он сказал, что в понедельник утром уже будет в Найт-Сити. Каждое утро понедельника Вик проводил диагностику, чтобы мониторить его состояние, но Ви, когда тот ему позвонил, даже не помнил об этом. Ему было слишком хреново. В мозгу всё спуталось, словно комок ниток, завязалось узлами, которые было невозможно распутать. Голова болела так, как не болела после самого страшного похмелья. Горло драло от многочисленных ингаляций, хотелось жрать — не есть, а именно жрать, и всё это сверху было приправлено ломотой в теле, тошнотой и дикой ненавистью ко всему живому. — Боже, блять… — были первые слова Винсента, когда он наконец-таки вспомнил, что умеет говорить. Перед глазами маячил входящий от Вика. Ви рассеяно соображал. Дождался, пока уйдёт в пропущенные, потому что разговаривать сейчас с кем бы то ни было он бы нормально не смог. Затем, с трудом поднявшись, чувствуя, как болью отзывается каждая клетка его тела, кое-как направился в ванную. Из зеркала на него глядел совершенно измождённый человек. Скулы отчётливее проступили на лице, руки как будто стали тоньше, во взгляде мелькало что-то дикое. Ви смотрел на себя и не узнавал, не понимал, что происходит, или просто не хотел понимать. Ему было ясно только одно — он в полной жопе, хотя его мозг ещё не настолько оклемался, чтобы наверняка сказать почему. Он кое-как принял душ — каждая капля ощущалась словно игла, протыкающая насквозь, выпил какое-то неадекватно огромное количество воды и наспех съел что-то, даже не глядя на упаковку и не чувствуя толком вкуса еды. Потом вырубился на диване минут на пятнадцать, а когда проснулся, картина происходящего уже немного более чётко вырисовывалась в его голове. Мозги начинали потихоньку вставать на место. Он вспоминал, кто он, что он, чем живёт и чем дышит. Опять позвонил Виктор. «Вот дерьмо», — пронеслось в голове. Ви не планировал довести себя на выходных до бессознательного состояния. Он рассчитывал, что просто примет пару доз, остальное оставит на потом, и в понедельник утром будет как огурчик. А теперь понимал, что ни черта не помнит, что в какой-то момент, очевидно, перестал себя контролировать и закачал в себя всё, что у него было. Напрочь забыв о регулярной понедельничной диагностике. Виктор звонил уже в третий раз. Надо было что-то делать, пока он не вообразил себе, что с ним что-нибудь случилось. Хотя он наверняка уже вообразил. Ви принял вызов, всем своим нутром чувствуя, что ему пизда. — Доброе утро, Вик, — произнёс он и тут же ужаснулся звуку собственного голоса — хриплого, осипшего, надломленного. Он хотел звучать так, будто бы всё в порядке, всё как всегда. А в итоге одним своим голосом сразу навёл на себя подозрения. — Ви, что случилось? Ты дома? — Да, да, я дома. Просто… Приболел немного, — ложь рождалась сама по себе, он даже не думал о том, что сказать, слова будто бы сами вылетали из его рта. — Ви, что с тобой происходит? У тебя после того, как ты провалялся на свалке после пулевого ранения в голову, голос и то поживее был. — Всё нормально, Вик, просто горло… — Я приду к тебе сейчас. Ты в состоянии двигаться? — Господи, Вик, ты о чём вообще? Я в порядке, не надо. Просто небольшая простуда. Отлежусь пару дней и всё будет нормально. — Ты помнишь, что по понедельникам у нас диагностика? — Помню, конечно, но давай отложим её до тех времён, когда мне станет лучше, окей? — Нет, не окей. Я должен знать, что с тобой происходит. Если бы я мог, то вообще проводил бы диагностику раз в пару дней, а не раз в неделю, но ты сам сказал, что это будет слишком, и я пошёл тебе навстречу. А теперь, когда ты заболел, я тем более должен посмотреть, что с тобой. В твоём положении осложнение инфекционной болезни может отправить тебя на тот свет быстрее, чем ты думаешь. Поэтому немедленно приходи ко мне. — Вик, но у меня такая слабость… Совсем нет сил. — Тогда я сейчас сам к тебе приду и отведу к себе в клинику. В самом крайнем случае отвезу на такси. — Стоит ли вызывать такси, чтобы проехать пять минут от моего дома до тебя? Виктор недовольно вздохнул. — Значит так, ты меня услышал — или ты доберёшься до клиники сам, или я тебя приведу. Выбор за тобой. Несмотря на всю свою мягкость, в определённые моменты Виктор поступал жёстко, даже бескомпромиссно, и это был именно такой случай. Ви вспомнилось, как рипер себя повёл, когда только началась вся эта история с биочипом — никакой тебе жалости и траура, иди и сделай уже что-нибудь. И потом, когда Ви звонил ему с орбитальной клиники «Арасаки»: не могу же я помочь тебе по телефону, думай сам, что делать. Жестоко, но по-своему справедливо. И сейчас была немного похожая ситуация. Ви молча оглядел свою квартиру и решил, что лучше будет, если Виктор не увидит царившего здесь бардака, по которому можно будет сразу понять, что, во-первых, ни в какой Догтаун он на выходные не уезжал, а во-вторых, что с ним всё это время творилось что-то странное. — Я сам к тебе сейчас приду, Вик. — Уверен, что справишься? Ви улыбнулся. Главное, делать вид, что всё нормально. — И не с таким справлялись. — Значит, жду. Виктор отключился, Ви с облегчением откинулся на спинку дивана. Надо было срочно что-то придумать. «Лучше бы я реально поехал в Догтаун и упоролся бы там, — подумал он, — сказал бы Вику, что пришлось вынужденно задержаться, и вопрос с диагностикой отпал бы сам собой». Где-то рядом жалобно мяукнула кошка — когда он вообще в последний раз кормил её? Ви с трудом поднялся, откопал последний пакетик корма и высыпал в миску, чувствуя, как давится зевотой — он проспал бо́льшую часть вечера и всю ночь, но хотелось ещё. Он ощущал себя разбитым, словно хрустальный бокал, нечаянным движением руки сброшенный со стола. Вот только его никто нечаянно ниоткуда не сбрасывал — он сам, своими же собственными руками, сбросил себя в глубокую яму, из которой теперь никак не мог вылезти. Он порылся в домашней аптечке, принял что-то от тошноты и что-то от головной боли, закинулся леденцом от горла, чтобы не так драло. Снова посмотрел на себя в зеркало — теперь уже с полным осознанием, что это измученное отражение принадлежит ему — и пожалел, что из косметики у него была только подводка. Ему бы сейчас не помешал полноценный макияж, чтобы выглядеть хотя бы немного лучше, чем живой мертвец. — Жертва некроманта-недоучки, — сказал он сам себе. Он ещё с подросткового возраста в шутку называл себя так, когда не высыпался. Потому что было полное ощущение, что ты умер накануне, а потом тебя как-то уж очень неудачно воскресили — иначе как ещё можно было объяснить столь отвратительное самочувствие? Но теперь он был уже далеко не подростком. Ему было двадцать семь и он был неизлечимо болен. Трёхдневный марафон не пошёл ему на пользу — он чувствовал биение своего сердца и знал, что в норме оно не должно колотиться в таком ритме. Вик на диагностике раскусит его в два счёта. Отвертеться навряд ли получится. Пиздец. Ви наскоро натянул джинсы и первую попавшуюся чистую футболку, а потом наконец вышел из квартиры, немного пошатываясь и щурясь от яркого света. В целом, не так уж и плохо он себя чувствовал. Да, сердце пошаливало, да хотелось спать, но всё же он довольно бодро шагал по улице, не испытывая явных неудобств. Трэвис не обманывал его, когда говорил, что от этого препарата относительно мягкий отходняк. Он проснулся всего часа полтора назад и за это время от состояния «о боже, я хочу умереть» довольно быстро пришёл к состоянию «ну, вроде жить можно». Оставалось только гадать, правда, что покажет диагностика. Навряд ли что-то хорошее. Да и Вик не дурак, он поймёт. Наверняка уже что-то понял и не купился на эту сказку с простудой. Чем ближе Ви подходил к клинике, тем ниже опускал голову, тем больше ощущал себя заключённым, которого ведут на казнь. Он боялся даже представить себе реакцию Виктора. Что он сделает, когда поймёт? Наорёт? Возненавидит? Разорвёт отношения? «Сука, пиздец. И на кой чёрт я только полез в это дерьмо?» Ответ на этот вопрос был простым до невозможности: он был уверен, что до такого не дойдёт. Что он всё проконтролирует. Не получилось. Он вспоминал, как полный радостного предвкушения, что скоро получит новую дозу, выпроводил Виктора из квартиры. Как потом наврал про Догтаун. Как потом всё растворилось — эти три дня напрочь выпали из его головы, у него даже не осталось чувства «как же мне было хорошо». Просто минус трое суток из жизни. Трое суток без мыслей, страхов и волнений. Как будто тебя выключили из розетки и вот только сейчас включили обратно. Ви стало стыдно. Виктор готов был бороться ради того, чтобы он протянул хотя бы один лишний день. А он сам себя лишал этих дней, вычёркивал из жизни, словно числа красной ручкой в бумажном календаре: чирк — и нет. Это было просто свинством по отношению к Виктору. Да и по отношению к самому себе тоже. Но он проиграл — страх оказался сильнее его, и тогда Ви решил убежать от него таким вот уродливым способом. А ведь мог вместо того, чтобы делать первую ингаляцию, просто позвонить Вику — он бы взял трубку в любое время — и сказать честно: мне очень страшно и плохо, так плохо, что я в шаге от того, чтобы надышаться какой-то дрянью, представляешь? Ну что, разве послал бы его Вик после этого, разве сказал бы «разбирайся сам»? Нет, конечно. Он бы выслушал, они бы поговорили, Ви примчался бы к нему и заснул под боком, зная, что всё хорошо, что его любят, что о нём заботятся. Но вместо этого он взял ингалятор и вдохнул какое-то дерьмо. Было херово настолько, что хотелось провалиться под землю. Напуганный взгляд Мисти только усилил это чувство. — Боже, Ви, что с тобой? Винсент никогда ещё в своей жизни не испытывал в отношении себя самого такой жгучей, лютой ненависти. Он хотел самого себя прирезать, придушить, огреть по голове чем-нибудь тяжёлым. Чтобы этот ублюдок больше не творил хуйню. Никогда. Он уселся напротив девушки на стул и спрятал лицо в ладонях. — Мисти, я проебался. Он никогда прежде при ней не матерился — привычка, которую он перенял у Джеки, когда тот был ещё жив. Бог знает, какими словами этот здоровяк мог бросаться, когда они сидели в укрытии под пулями, но при Мисти не позволял себе ни единого бранного слова. И Ви тоже всегда следовал этому негласному правилу. А вот теперь не сдержался. Но девушка, казалось, не удивилась его грубости, зато сразу почувствовала, в каком он состоянии. — Милый, что случилось? — сочувственно спросила она, подходя сбоку и аккуратно кладя руку ему на плечо. — То и случилось, что я идиот, — сокрушённо ответил Ви, — я совершил глупость. Я виноват перед Виком. Он, наверное, просто прибьёт меня сейчас. И правильно сделает. — Вы поссорились? — Нет, — он невесело ухмыльнулся, — но всё идёт к этому. — Что ты имеешь в виду? Ви тяжело вздохнул, собираясь с мыслями. — Да ничего, не бери в голову. Потом как-нибудь расскажу. Он поднялся со стула, направился к служебному входу, вышел во двор, услышал, как его окликнула Мисти. — Ви, — по ней было видно, что она искренне переживает, и у наёмника сжалось сердце, — всё будет хорошо. Винсент почувствовал, как всё его нутро переполняется благодарностью. У него на секунду даже промелькнула надежда, что всё обойдётся. — Спасибо. Он спустился по ступенькам с видом человека, которого ведут на расстрел. Открыл дверь. — Накосячил — отвечай, — сказал сам себе и вошёл внутрь. Виктор встретил его в тревожном настроении — оно и понятно. — Наконец-то. Я уж было думал идти к тебе сам. — Я там с Мисти заболтался, — попытался оправдаться Ви. — Проходи, садись. Винсент прошёл внутрь — неторопливо, словно оттягивая момент, когда начнётся выяснение отношений. Но в кресло не сел. Он не хотел всего этого, не хотел этих разборок, которые вот-вот должны были начаться, и шарил глазами по стенам, будто надеясь найти хоть что-то, за что можно было зацепиться, чтобы избежать надвигающегося позора. Но в голову ничего не шло — да и что туда могло прийти? Невозможно было придумать хотя бы одну адекватную причину, по которой он не мог бы пройти диагностику. Он глянул на Вика, стоявшего сейчас к нему спиной и думал, как поступить. Может быть, сразу сказать правду, не дожидаясь, пока его разоблачат? Ему не хотелось ранить рипера своими словами, но ещё больнее ему будет, если Ви решит скрывать до последнего. Это будет высшей степенью недоверия, какую только можно продемонстрировать в сложившейся ситуации. Вик закончил возиться с оборудованием и повернулся к нему. — Давай в кресло. Но Ви не садится, молча стоит, низко опустив голову и чувствуя, как сердце начинает слишком быстро колотиться от волнения. — А может, не надо? — говорит так тихо, что едва слышит собственный голос. И не потому, что охрип от ингаляций, а просто потому, что страшно и слова застревают в горле. Последняя глупая попытка избежать неизбежного — такая по-детски глупая, жалкая и мерзкая. Последняя пустая надежда уйти от упрёка, от наказания. Ви становится противно от самого себя, и он крепче сжимает ладонями столешницу, на которую облокачивается. — Ви, ты можешь объяснить мне, что происходит? Винсент заставляет себя поднять глаза, сталкивается взглядом с Виктором и чувствует, как в груди болезненно режет. Словно его потрошат наживую. Он уже даже не понимает, это физическая боль или душевная, но паршиво ему так, будто он сейчас или впадёт в истерику, или свалится в обморок. Слова опять застревают в горле противным комом, который не даёт дышать, и Винсент захлёбывается ими, не способный выдавить из себя ни звука. Виктор приближается к нему. Ви замирает, не двигаясь с места, чувствуя себя загнанным зверем. — Ви, ты слышишь меня? Что. С тобой. Случилось? И подходит так близко, что наёмник снова прячет глаза. Словно маленький нашкодивший мальчик. Как отвратительно. Вик берёт его за предплечье, увлекает за собой. Хочет усадить в кресло. Ви как будто бы прошибает током — он дёргается и пытается вырвать руку. — Нет, стой! — Что такое? — Я сначала должен кое-что тебе рассказать. Виктор молча ждёт, но по лицу его видно, что ничего хорошего он не надеется услышать. Оно и понятно — внешний вид Винсента говорит сам за себя. — Вик, — произнести это имя — такое родное, такое знакомое — удаётся с трудом, но, как говорится, главное начать, а потом будет легче, — я уже неделю как сижу на наркоте. Он и сам не понимает, как ему удаётся выдавить из себя эти слова, но всё же удаётся, и сразу после этого он сжимается в комок, втягивает голову в похудевшие плечи, склоняет подбородок к груди и обхватывает себя руками, словно пытаясь защититься. Но Виктор даже ничего ему не говорит. Он отпускает его предплечье, поворачивается спиной, подносит руки к лицу и делает несколько шагов в сторону железной решётки. В гнетущей тишине до Ви доносится звук его тяжёлого дыхания. Наконец рипер останавливается, и наёмник слышит злое: — Ну ёб твою мать, Ви!.. Ну всё, сейчас начнётся. — Твою дивизию!.. — сокрушается Виктор, нервно нарезая круги по клинике. Ви никогда ещё не видел его таким. Как правило, рипер любую, пусть даже самую плохую новость, воспринимал довольно спокойно и сдержано. Винсент, конечно, знал, что если его по-настоящему разозлить, то будет очень хреново, но никогда не видел его в таком состоянии и не рассчитывал когда-либо увидеть. — Я ведь сразу заметил, что что-то не так, ещё на прошлой неделе. Господи, ну почему я сразу, в тот же момент не потащил тебя на диагностику?.. Старый дурак!.. — Прости меня, Вик. Я облажался, я знаю. Виктор нервно смеётся. — Облажался? Теперь это так у нас называется? Чем ты вообще думал, Ви? Господи боже, блять… Ви решает пока не влезать — терпеливо ждёт, когда Виктор немного остынет, придёт в себя и с ним можно будет нормально поговорить. На это уходит минут где-то пять. Виктор перестаёт метаться из стороны в сторону, садится, ссутулив плечи, на своё привычное место рядом с экраном телевизора и устало вздыхает, прикрывая глаза. Кажется, теперь можно. — Вик, я идиот, я знаю. Идиот и слабак. И я на твоём месте просто набил бы мне морду. — Что принимал? — голос рипера звучит на удивление спокойно и профессионально, как и всегда, будто и не было только что гнева и злости. — «Миллениум». — Не слышал о таком. — Он недавно появился и просто так на улицах его не толкают. Это вроде как… — Ви неловко прочищает горло. — Дурь для элиты. — Ну и как оно? Почувствовал себя на вершине мира? Ви не огрызается, потому что знает — заслужил. — Садись в кресло. Ви садится. Виктор подкатывается к нему на своём стуле. Даже и не скажешь, что он только что матерился на всю клинику — вид у него спокойней некуда, как будто ничего и не произошло. Но Ви уже давно научился его читать — и он видит всё, что с большой долей вероятности не заметил бы кто-нибудь другой: складку между бровями, поджатые губы, напряжённую линию челюсти, резче обозначившиеся скулы. И он — причина всего этого. Снова накатывает чувство вины. Виктор подключает его и начинает диагностику. — Ты когда-нибудь употреблял раньше? — Только когнитивный стимулятор принимал, когда ещё работал в «Арасаке». Ну и пару раз чем-то лёгким угощали… Даже не знаю, что это было. Виктор работает молча, внимательно вглядываясь в монитор. Складка между бровями становится глубже, и Ви это совсем не нравится. Тишина становится гнетущей, пугающей. Раньше по время диагностик они непринужденно болтали о чём-то, а теперь — ничего, пустое и напряжённое молчание. — Ну что там? — спрашивает Ви, и его голос эхом отлетает от стен. Виктор вздыхает. — Ну что, что… Тебе повезло, что ты молодой и пока ещё относительно здоровый, несмотря на все твои усилия поскорее отъехать. Небольшое истощение, сбои в работе нервной, пищеварительной и сердечно-сосудистой системы, — но не критичные, скоро восстановишься. Повезло ещё, что дерьмо, на котором ты сидел всю эту неделю, было сравнительно чистым, иначе бы ты так легко не отделался. Похоже, тебя не обманули — и правда дурь для элиты. Вик рассказывает спокойно и обстоятельно, как и всегда, но Ви понимает, что это всё напускное, что конфликт не исчерпан, что надо поговорить. Виктор фиксирует результаты и устраняет мелкие сбои в ПО, а потом, когда дело сделано, просто говорит: — На сегодня всё. Глянем позже на твоё состояние. А теперь давай поговорим по душам. Виктор выглядит смертельно уставшим, но навряд ли потому, что долго возился с Ви — для него это раз плюнуть. Причина явно в другом и не нужно быть гением, чтобы догадаться, в чём дело. Они идут в закусочную рядом с клиникой. Ту самую, куда они с Виком и Мисти отправились три месяца назад после того самого разговора про «обсудить всё на берегу». Они тогда даже не подозревали, что нужно было помимо всего прочего обсудить ещё и возможность Ви погрузиться в увлекательный мир психоактивных веществ. Виктор садится напротив него и долго говорит. — Ви, послушай меня внимательно: ты мне очень дорог, и я очень хочу, чтобы остаток своей жизни ты провёл в покое и радости. Хочу, чтобы ты прожил как можно дольше, и готов всеми силами в этом тебе помогать. Но если ты продолжишь употреблять эту дрянь — или любую другую, мне всё равно — я не стану тратить на тебя время, слышишь? Если хочешь добить себя побыстрее — вперёд. Но приводить тебя в порядок я больше не буду. Я лучше потрачу своё время на пациентов, которые действительно хотят жить. У Ви холодеет внутри и пробегают мурашки по позвоночнику, но он понимает, что более правильных слов сам бы, наверное, сейчас не подобрал. Одна из причин, почему он так сильно любит Вика — неискоренимый здравый смысл. Который, правда, в присутствии Ви начинает слегка потрескивать по швам. — Вик, я клянусь, я к этому дерьму даже близко больше не подойду. — А зачем сейчас подошёл? Ви мнётся, опускает голову вниз. — От страха, — он колеблется, но всё же берёт себя в руки и продолжает, — я ведь тебе не сказал, Вик. Несколько недель назад я почувствовал боль в груди. В то утро, когда ты занёс мне забытую куртку, помнишь? Я знал, что должен тебе рассказать, но не смог. Не захотел. Потому что мне стало страшно. И, наверное, мне просто захотелось от этого страха сбежать. И вот с этого всё и началось. Виктор протяжно вздыхает, снимает очки, откладывает их в сторону, устало трёт глаза. — И долго ты собирался скрывать? Ви пожимает плечами. — Сам не знаю. — Ви, ты должен был рассказать мне сразу же, мы ведь договорились. Ви виновато поводит головой. — Я знаю, знаю. Я же сказал: я испугался. — Чего? Ви точно знает чего, но почему-то не может выразить это словами, поэтому молчит, пряча взгляд и не зная, как прервать затянувшуюся паузу. — Ви, я правда хочу тебе помочь, но я не смогу этого сделать, если ты сам не захочешь этой помощи. — Я знаю, Вик. — Тебя послушать, так ты всё знаешь, но почему-то поступаешь каждый раз через задницу. Рипер устало трёт переносицу, прикрывает глаза. — Ты сам нашёл наркоту или тебе предложили? — Сам бы я не стал искать. Предложили. Я сначала отказался, а потом подумал: а чё бы и нет? Мне просто хотелось забыться и успокоиться. Я говорил себе, что не должен этого делать… Но вот всё равно сделал, придурок. — Уже прошла половина отведённого тебе срока, Ви. Счёт уже идёт больше на недели, чем на месяцы. А ты просто взял одну из этих недель и выбросил в помойное ведро — целую неделю, Ви. Целую неделю — в никуда. В пустоту, понимаешь? Виктор звучит раздражённо, если не сказать больше. Он говорит, делая ударение на каждом слове, и от этого кажется ещё более недовольным. — Да понимаю я, Вик, понимаю. Всё понимаю не хуже тебя. — Да? А ты понимаешь, что тебе могли впарить не «дурь для элиты», а какое-то дерьмо, от которого бы у тебя просто сердце остановилось? — у рипера срывается голос. — Или начался бы психоз? Это не шутки, Ви, — он замолкает, немного смягчает тон, — в следующий раз, когда у тебя вдруг появится желание обдолбаться, позвони мне, хорошо? И мы вместе подумаем, что с этим можно сделать, чтобы тебе стало легче без всякой гадости в твоём организме. — Хорошо, Вик. Спасибо. Они некоторое время молчат. Виктор немного успокаивается, его дыхание делается более ровным, взгляд — более расслабленным, но всё равно во всей его позе, в каждом рассеянном его жесте читаются напряжение и тревога. Он говорит тихо, и в его голосе проскальзывают нотки безысходности и апатии, которых наёмник никогда не замечал прежде. — Знаешь, Ви, я могу тебя понять. Смотреть в глаза смерти без возможности что-либо сделать — страшно. Не знаю даже, не поступил ли бы я на твоём месте точно так же. Но когда ты только вернулся в Найт-Сити после операции, я видел в тебе решимость встретить конец с достоинством. А не прячась за кайфом от наркоты. Винсент виновато закрывает лицо руками. — Ну прости меня, Вик, прости… — Чего ты передо мной-то извиняешься? — спрашивает рипер, но Ви пропускает этот вопрос мимо ушей и продолжает свою мысль. — Поначалу я тоже думал, что всё так и будет. С достоинством, все дела. Но теперь вот вижу, что явно переоценил свои возможности… — он замолкает, потом чуть заметно усмехается, погружаясь в воспоминания. — Помнишь день перед тем, как я заключил сделку с «Арасакой»? Ты тогда сказал, что я могу уйти на своих условиях. И указал на столик, на котором лежали таблетки и пистолет. Я тогда подумал: может, стоит прекратить весь этот ненужный фарс? Просто застрелиться и всё?.. — он устало проводит рукой по лбу. — Но нет, тогда я ещё на что-то надеялся. А теперь надеяться не на что. Может, это будет лучшим выходом для меня, как ты думаешь, Вик?.. — он тут же обрывает свою мысль будто сам немного пугается того, о чём говорит. — Но нет, нет, забудь. Это будет неправильно. Я не могу так с тобой поступить. Виктор некоторое время молчит, глядя куда-то в сторону. Потом отвечает — немного холодно, отстранённо, словно переступает через себя. — Я здесь вообще ни при чём, Ви. Это твоя жизнь. Я приму любой твой выбор. И я не хочу удерживать тебя в этой жизни, если она приносит тебе только страдания. Видит бог, я бы всё что угодно ради тебя сделал, но, как ты сам в своё время сказал, я не волшебник и чудо сотворить не могу. Пойми, ты должен жить не для меня, а для себя. Если тебе ещё осталось ради чего жить. А если нет, если ты чувствуешь, что больше не можешь идти дальше — поступай как знаешь. Если хочешь покончить со всем как можно быстрее — так и сделай. Ви поднимает глаза, смотрит на него испуганно — неужели Виктор примет даже такой его выбор? — но рипер выглядит серьёзно, как никогда. Серьёзно и измученно, устало, словно внутри у него прямо сейчас что-то умирает, извиваясь в агонии. Ви сглатывает подкативший к горлу ком. — Нет, Вик, что ты, я не могу так с тобой поступить, — вновь повторяет он, в недоумении качая головой. — И снова, Ви, — это твоя жизнь. Не думай обо мне в этой ситуации. Думай о себе. О том, что будет лучше для тебя. Я уже говорил прежде: мне будет больно в любом случае. Так может, не стоит оттягивать этот момент? Ви съёживается, будто от холода, отводит взгляд. Чувствует себя потерянным. — Всё же не стоило нам с тобой сходиться, Вик, — говорит он без какой-либо конкретной цели, просто озвучивая свои мысли, — с самого начала ведь было ясно, что всё это плохо закончится. — А в каком случае это всё закончилось бы хорошо? У нашей сказки не будет счастливого финала, Ви. Как бы печально это ни было. Они некоторое время молчат. — Ты должен принять решение, Ви. Я знаю, ты этого не любишь, но ты должен. Если захочешь ещё немного пожить, всё в силе — я с тобой до конца. Как и обещал. Мы вместе спокойно подумаем над тем, как тебе помочь, и придём к какому-нибудь решению. А если нет… Если нет, то тебе моя помощь уже не понадобится. Я пойду, Ви. А ты подумай над тем, что я сказал, хорошо? Он поднимается со своего места и решительным шагом направляется к двери. Выходит на улицу и направляется в сторону клиники. Ви чувствует, как ком снова подкатывает к горлу — настолько тяжёлый, что хочется плакать, хочется догнать, упасть в ноги, вцепиться и никогда не отпускать. Он подрывается с места, с горящими глазами выскакивает на улицу под мелко моросящий дождь, цепляется взглядом за знакомый высокий силуэт, не успевший пока затеряться в толпе. — Виктор! Рипер оборачивается. Ви налетает на него, словно коршун на добычу, едва не сбивает с ног, сжимает в объятиях с такой силой, будто это может излечить его от болезни. — Я люблю тебя. От Виктора веет теплом, солнцем и ощущением, что ты — дома, даже если стоишь посреди промозглой улицы, и Ви напитывается этим чувством, упивается им, дышит и не может надышаться. Он готов поспорить, что это намного лучше любого наркотика. — Я тоже люблю тебя, малыш, — шепчет рипер в ответ, мягко поглаживая его по затылку, — позвони мне, как что надумаешь. Или не звони. Помни, всё зависит от тебя. Даже сейчас, когда тебе кажется, что надежды нет и ты ничего не решаешь, — всё зависит от тебя. Ты всё ещё можешь что-то сделать. Принять решение. Ты не можешь влиять на обстоятельства своей жизни. Но ты можешь решить, как действовать в этих обстоятельствах. Тебе кажется, что ты в клетке, но ты свободен. Помнишь, что ты сказал мне когда-то? — он слегка отстраняется и подносит руку к груди. — Свобода — вот здесь, внутри. Не забывай об этом, ладно? Виктор осторожно выскальзывает из его рук, грустно улыбается и уходит. А Ви так и остаётся стоять на месте — оглушённый, пришибленный, словно его придавило могильной плитой. Остаток дня он проводит в бесцельных шатаниях по улицам Уотсона. В голове пусто, на душе — паршиво, как никогда. Зачем Вик его оставил? Чтобы он принял решение? Какое решение? Жить или умереть? Здесь его размышления всякий раз прерываются и проходит порядочно времени, прежде чем он возобновляет попытки понять, что делать дальше. Он возвращается домой затемно, принимает душ и, чувствуя, как мозг отключается, засыпает до утра как убитый. А утром звонит Вакако, и ему проходится подрываться и бежать вызволять какого-то нетраннера из глубокой жопы. Он освобождается только к обеду и не успевает даже поесть, как его уже ждут на другом конце города — сынок какого-то корпората из «Милитеха» крепко вляпался в дерьмо, и его за приличное вознаграждение надо из этого дерьма вытащить, попутно пытаясь не слишком запачкаться самому. Следующие два дня проходят всё в таком же бешеном темпе. У Ви складывается впечатление, что весь город слетел с катушек. Всем он внезапно становится очень нужен. Бесконечная беготня прекращается только в четверг вечером, когда Ви, устало лёжа на диване и потягивая «Ни-колу», вдруг совершенно неожиданно для себя вспоминает, что Виктор ждёт от него какого-то там ответа. На какую тему? Быть или не быть? — О боже… — произносит Ви, набирая его номер и с ужасом думая о том, как Вик переживал, должно быть, последние три дня. Потом он вдруг резко передумывает звонить. Подрывается с дивана и, забыв даже накинуть куртку, пулей вылетает из квартиры. Целую вечность, по ощущениям, ждёт лифт. Перебегает дорогу на красный, а потом вообще несётся, не замечая ни машин, ни пешеходных переходов. В голове только одно слово — быстрее. Он даже не заходит к Мисти — ныряет через ограду прямо во двор и поспешно спускается по ступенькам. Заходит в клинику, словно к себе домой. Он минует металлическую решётку и лихорадочно оглядывается по сторонам. Риперское кресло пустует, клиентов нет, Вика тоже — никого. Телевизор выключен, всё убрано, свет частично погашен. Должно быть, Виктор как раз сейчас готовится закрываться. Стало быть, должен быть где-то поблизости. Ви нетерпеливо проходит вглубь помещения и внезапно сталкивается с рипером лицом к лицу, пугая того до чёртиков. — Господи, Ви, однажды ты точно меня доведёшь до сердечного приступа… Виктор хочет сказать, видимо, что-то ещё, но Ви не даёт ему продолжить. Он бросается ему на шею, крепко прижимается и тяжело и взволнованно дышит. — Прости, что молчал всё это время, — виновато произносит он, — я совсем не хотел, чтобы ты волновался. Было столько работы в последние дни, что у меня голова пошла кругом. — Всё хорошо, — Виктор обнимает его, успокаивающе поглаживая по спине и плечам. — Помнишь, ты просил меня подумать, Вик? Принять решение, сделать выбор? — И что же ты выбрал? — А разве то, что я здесь, с тобой, не отвечает на твой вопрос? Я выбрал жизнь, Вик. Он замолкает, прикрывает глаза, чувствует биение сердца Виктора где-то рядом со своим. Какое-то прежде неведомое чувство просыпается внутри и захватывает его всего — какая-то непонятная смесь торжества и отчаяния — и он произносит снова, ощущая, как внутри что-то крошится, ломается под тяжестью этого чувства: — Я выбрал жизнь.