Десятка жезлов

Спустя четыре с половиной месяца после операции, Ви чувствует, что ему становится хуже. По утрам тошнило, аппетит часто пропадал, иногда накатывали приступы слабости, во время которых он по несколько часов лежал на кровати и не мог заставить себя встать. Виктор латал его, как мог. Давал препараты, подгонял хром, заставлял есть, даже когда не хотелось, чтобы не потерять оставшиеся силы. Работать стало тяжелее. Пару раз, берясь за заказ, Ви боялся, что с него не вернётся. Боялся, что ему станет плохо прямо посреди дела, что он допустит ошибку, промашку, подставится под пулю или засветится на камере. Время от времени подводила даже голова — мысли разбегались, рассыпались, путались. Сосредоточиться удавалось лишь с большим трудом. Сейчас ему как никогда не помешала бы доза когнитивного стимулятора, на котором он сидел, пока работал в «Арасаке». Жизнь стала меняться далеко не в самую лучшую сторону. Ви пришлось вспомнить базовые правила безопасности, с которыми он теперь был вынужден считаться, как и любой другой человек в Найт-Сити. Не выходи на улицу поздно ночью. Не ходи по неблагополучным районам — как будто в Найт-Сити были благополучные. Не попадайся лишний раз никому на глаза — ладно, это он и так всегда делал. Бойся пули. Бойся ножа. Бойся кулака. Бойся вообще всего — просто на всякий случай. Вспомни, что ты не бессмертен. Ты больше не хозяин жизни, с высоко поднятой головой идущий по улице, знающий, что даже «Макс-Так» не сможет тебе ничего сделать. Всё это в прошлом. Вспомни, что ты только плоть и кровь, и ничего более. Забудь о хроме — в основе своей ты всё ещё кусок мяса. Всегда им был. Когда родился, когда был ребёнком. Когда ещё не убивал и когда тебя не убивали. Несмотря на всё это, Ви продолжал на свой страх и риск брать заказы. Отказаться от этого было всё равно что признать, что его песенка спета, а он до последнего не хотел этого признавать. Он всё так же воровал, убивал, крал и портил жизнь криминалитету множеством других способов. В те дни, когда былые силы возвращались к нему, ему казалось, что ничего не изменилось, что всё по-прежнему, и он жил тем, что вновь и вновь пытался почувствовать, что с ним всё в порядке. Для него это стало своего рода обсессией, и он снова и снова брал заказы, чтобы доказать — самому себе в первую очередь — что он всё ещё на высоте. В эти моменты он испытывал искреннюю радость. Но потом всё возвращалось на круги своя. Иллюзия рассеивалась, и уже на следующее утро реальное положение дел напоминало о себе тошнотой, головокружением и мучительным страхом. Оставалось только одно — срочно хвататься за очередную работу, любую, лишь бы заглушить это чувство. И так по кругу, до бесконечности. Стоит ли говорить о том, что Виктор не одобрял такое его поведение. — Ви, пожалуйста, прекрати себя так изводить, — умоляюще произносит он после очередной диагностики, — я не знаю, что и кому ты пытаешься доказать таким образом, но если продолжишь в том же духе, всё это плохо кончится. Уже забыл придурков из Шестой улицы на прошлой неделе? — Разве такое забудешь? Ви машинально тянется ко шву под правой ключицей — после того как заживёт, останется шрам и очень заметный. Впрочем, какая теперь уже разница? — Тебе повезло, что у мужика рука соскользнула и он не всадил тебе лезвие прямо в лёгкое или в сердце, а просто прошёл по касательной. — Рука соскользнула? — Ви чувствует возмущение. — Вообще-то это я от него увернулся. — Ви. Ты же прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Кто от кого увернулся, тут не имеет значения. В этот раз обошлось, но в следующий может не повезти. И тогда ты не доживёшь даже отведённые тебе полгода. — А может, оно и к лучшему? — внезапно спрашивает Винсент. Он озвучивает то, о чём уже давно думает, выплёвывая слова одно за другим. — Уж лучше помереть оттого, что тебя пристрелили или вогнали нож под рёбра, чем долго и мучительно загинаться, осознавая, что ничего не можешь сделать. А так хотя бы быстро. Раз — и всё. Виктор отвечает не сразу. Он садится на свой рабочий стул, подкатывается к столу, усталым движением снимает очки и отбрасывает — не аккуратно откладывает, как обычно, а именно отбрасывает — в сторону: — Иногда я тебя слушаю, Ви, и у меня просто опускаются руки. Ты хоть представляешь, как мне делаешь больно, когда такие вещи говоришь? В его голосе — болезненное, задыхающееся, отчаянное и злое. Всё вместе. Ви чувствует, как мурашки бегут вдоль позвоночника. Ему становится холодно. Холодно и страшно — как будто он глубоко под водой, тонет и никак не может всплыть. — Честно? Представляю. Очень хорошо представляю. И я знаю, что это жестоко. Но лучше так, чем лгать, правда ведь? Виктор чуть запрокидывает голову назад, глубоко вздыхает, потом коротко кивает. Отвечает тихо, надломлено, почти шёпотом: — Правда. Всего одно слово, но Вик произносит его так, что у Ви начинает мучительно давить за грудиной. Что-то толкает его вперёд, и он подчиняется этому порыву. Он подходит к Виктору ближе. Тот чуть разворачивается на стуле, теперь находясь к нему полубоком. Они долго глядят друг на друга. Ви опускается — почти падает — перед рипером на пол в каком-то тупом и ранящем бессилии. Прикрывая глаза, аккуратно кладёт голову на чужое колено и говорит тихо, хрипло, словно из последних сил: — Прости меня. Он чувствует, как рука Виктора бережно проводит по его волосам. — Да и ты меня тоже. Ви ощущает, как внутри что-то болезненно сжимается. Ему не то смешно, не то хочется плакать. И почему они всегда чувствуют себя такими виноватыми друг перед другом?.. Он грустно улыбается: — Может, зря я не вернулся в «Арасаку» на эти полгода? Мне ведь предлагали. Если Ви начинал откровенный разговор, его было уже не заткнуть. — И что бы там было хорошего? — в недоумении спрашивает Виктор. — В том-то и дело, что ничего, — пожимает плечами Ви, — если бы я вернулся, моя жизнь всего за пару недель превратилась бы в такой ад, что я бы и сам мечтал поскорее подохнуть. Рука Виктора тревожно замирает в его волосах. Ви тут же замечает это. — Да ты не подумай, Вик, — поспешно произносит он, поднимая голову и заглядывая ему в глаза, — я ни о чём не жалею. И я счастлив, что пережил всё, что между нами было, — он тепло улыбается, — знаешь, мне кажется, я таким счастливым никогда в своей жизни не был. Это правда лишь отчасти — на самом деле он всё же немного жалеет. Когда жизнь паршивая, её не так страшно терять. А когда в ней есть что-то хорошее, мысли о смерти пугают и удручают. Может, если бы он вернулся к тому, с чего начинал — к «Арасаке», если бы до самого конца оставался послушной их марионеткой, ему в какой-то степени всё-таки было бы легче. Не пришлось бы ни сожалеть, ни задумываться. Но он выбрал иной путь. Он только теперь понял наконец бесповоротно и окончательно, что потерей места в корпорации жизнь дала ему шанс начать всё с нуля — по своим правилам. А он этот шанс феерически проебал. Он только-только начал понимать, как жить эту жизнь, и вот эта самая жизнь решила подойти к концу. Какая убийственная ирония. Буквально. Их разговор прерывает Мисти, которая приходит сообщить о том, что Виктора ждёт пациент. Ви скомкано прощается с рипером — он чувствует раздражение от прерванной беседы, но поделать ничего не может, только кидает напоследок многозначительный взгляд, обещая продолжить дискуссию позже, если Виктор, разумеется, захочет её продолжать. Мисти приглашает его на кофе. Ви соглашается. Она уводит его в свой магазин, усаживает напротив себя, ставит перед ним картонный стаканчик. — Сама делала, — говорит она, — из концентрата. Говорят, на вкус почти как настоящий. Ви улыбается, а уже через секунду чувствует, как что-то противно колет за рёбрами. Он тянется рукой к груди, хмуря брови. Мисти сочувственно глядит на него. — Что, опять эти боли? — Ага. — Вик знает? — Конечно. — Что говорит? — Говорит, никаких объективных причин для их возникновения нет. Короче, с моей… проблемой они никак не связаны. Это нервное. Вик даже предложил мне начать принимать успокоительные, но я отказался. — Почему? — Мне с моей работой нельзя. Я должен всегда быть начеку, быстро реагировать и никогда не терять концентрацию. Да я, если честно, и не хочу успокаиваться. Когда ты напряжен, адреналин лучше бьёт по нервам. Как по гитарным струнам со всей дури наотмашь. — С каких пор ты играешь на гитаре? — Не играю. Джонни играл. Мисти задумчиво приподнимает брови, отхлёбывает из своего стакана. Дождавшись, пока боль отпустит, Ви следует её примеру. Он не успевает сделать даже один глоток — его едва не выворачивает. Он резко отводит голову в сторону и тяжело дышит. — Кофе что, с молоком? — спрашивает он. — Да. — Чёрт. Меня в последнее время даже от запаха его мутит. Даже от синтетического, представляешь? Твою ж мать… — Извини, я не знала. — Да ладно, чего уж там. Ви предусмотрительно убирает стакан куда подальше и измученно выдыхает, будто устал от самого себя. — Мисти… Как ты думаешь, может, это всё к лучшему? Что я умру? Девушка смотрит с недоумением. — Ты это о чём? — осторожно спрашивает она. — О нас с Виком. Я к тому, что… Все отношения ведь рано или поздно рушатся. Все рано или поздно расстаются. А так, по крайней мере, всё закончится до того, как мы разочаруемся друг в друге и разругаемся. — Ви… Не все отношения так заканчиваются. Не все ссорятся и расстаются. — Я знаю, знаю. Но у нас… Какое у нас могло быть будущее, даже если бы я не умирал от всего этого дерьма? Ну, сколько бы мы ещё были вместе? Ну, допустим, пару лет. А потом что? Любые отношения со временем выдыхаются, выцветают, как фломастеры. И всё рушится. По крайней мере, я такое видел много раз. Впервые — в своей собственной семье. У моих родителей. Мисти внимательно слушает, а Ви продолжает цепочку своих безрадостных размышлений. — И к тому же Виктор всё-таки прав насчёт разницы в возрасте. Ты пойми — я не в нём сомневаюсь. А в себе. Наверняка со временем мне бы всё это наскучило и меня бы потянуло на приключения. Когда тебя кто-то разлюбил — это больно. Но куда больнее наблюдать за угасанием собственных чувств и за тем, как это ранит близкого человека. Он усмехается, качая головой. — Я ведь как грёбанный наркоман, знаешь? Любовь — такой же наркотик, как и все прочие. И со временем она так же перестаёт вставлять. И когда того, что было, уже не хватает, ты тянешься искать новое. Мисти делает очередной глоток, отставляет стакан в сторону и испытующе смотрит на Винсента. От этого взгляда у него внутри что-то дёргается. Ему снова становится больно, но уже не физически. Его прорывает: на губах появляется нервная улыбка и он смеётся короткими, хриплыми выдохами. — Господи, Мисти, я так люблю его, если бы ты только знала, — произносит он вдруг надломленным, срывающимся голосом. Как будто она и так не в курсе. — Ну так в чём тогда проблема? — Просто когда в моей жизни происходит что-то хорошее, я начинаю бояться это потерять. Может, не сразу, но спустя время. И обычно так всё в итоге и случается. Я это к тому, что, останься я в живых, наверняка запорол бы наши с Виком отношения рано или поздно. Мисти сочувственно вздыхает, подпирая подбородок ладонями. — Ви. — М-м? — Тебе бы к психологу. Ви снова смеётся — невесело, с горечью на языке. Кивает. — Да, а лучше сразу к психиатру. — Возможно. Но давай вернёмся к твоей проблеме. Знаешь, что я думаю? Ты говоришь о том, что могло бы случиться в будущем. Но важно лишь то, что ты чувствуешь прямо сейчас, Ви. Если ты любишь Виктора и у вас с ним всё хорошо, то какой смысл рассуждать о том, чего никогда не случится? — Да, ты, конечно, права. Просто… Мне как-никак помирать скоро. Вот я и пытаюсь найти в этом хоть какие-то плюсы. Пытаюсь свыкнуться с мыслью о смерти. — Получается? — Ни черта, — качает головой Ви и всё же отхлёбывает чуть остывший кофе из своего стакана. Он морщится, подавляет рвотный рефлекс и проглатывает отдающую синтетическим молоком жидкость. Кривится так, словно залпом влил в себя рюмку водки, а закуски поблизости нет. После первого глотка, правда, становится всё же полегче и Ви опустошает стакан почти полностью. — Знаешь, о чём я иногда думаю? — произносит он. — Даже если бы не всё это дерьмо с биочипом, я бы всё равно долго не протянул. Наёмники долго не живут. Подох бы на каком-нибудь заказе, да и всё. И это был бы закономерный итог той жизни, которую я выбрал. Но только… Это было бы другое. Понимаешь, это была бы… как бы… внезапная смерть. Смерть, которой ты не ожидаешь, о которой даже не думаешь. Смерть, с которой ты можешь бороться. А не то, что у меня, когда ты просто тупо ждёшь своего конца. Мисти тянется к нему, обхватывает тёплыми ладонями его холодную тяжёлую руку. Смотрит своими густо накрашенными глазами, в которых, как и всегда, что-то светится и бликует — какой-то забавный маленький солнечный зайчик. — Ты уже сделал всё, что мог, Ви. Ты боролся. Но все мы в конечном итоге проигрываем смерти. Таков порядок вещей. Рано или поздно всегда наступает момент, когда нужно ему подчиниться. — Знаю, что нужно, — Ви слабо сжимает её пальцы в ответ, — но очень не хочется. Я могу примириться со смертью только когда не помню о ней. — Как и большинство из нас. Ви горько усмехается, поднося стакан с остатками кофе ко рту. Он допивает без прежнего чувства отвращения и даже чувствует, что ему становится легче — морально и физически. От молока успокаивается желудок, от кофеина и сахара на место встают мозги, и наёмник ощущает себя довольно неплохо. Он благодарит Мисти, прощается с ней, обещая забежать как-нибудь на неделе, и выходит из «Эзотерики» бодрым и посвежевшим. Обволакиваемый густой пеленой утреннего тумана он неторопливо бредёт по Урмленд-стрит, цепляясь взглядом за размытые силуэты неоновых вывесок, свет которых настойчиво пробивается сквозь белёсую дымку. Ви немного ёжится от обилия влаги в воздухе, но это не мешает ему наслаждаться видом: едва различимые контуры зданий, рассеянный свет огней, тусклый серый оттенок пасмурного неба, — всё это очень успокаивающе действует на его расшатанные за последнее время нервы. Он с облегчением выдыхает. Эта туманная мгла словно отделяет его от всего остального мира, и Ви кажется, будто всё, что не даёт ему спокойно жить: страх, боль, мысли о смерти, даже сама смерть, — остаётся где-то за этой непроглядной пеленой, в то время как сам он находится в безопасности, защищённый её стенами, отгороженный ими от невыносимой тяжести земного существования. Однако это блаженное чувство длится совсем недолго — Ви делает неосторожный шаг, задевает носком ботинка пустую пивную бутылку и слышит, как она звонко разбивается об асфальт. Осколки хрустят под ногами — благо подошва достаточно толстая и прочная, чтобы остаться невредимой, но всё равно приятного мало. Наёмник цокает языком и недовольно шипит себе под нос. «Честное словно, не город, а одна большая свалка, — проносится у него в голове, — и шагу не сделать без того, чтобы не вступить в какую-нибудь дрянь». Иллюзия покоя в мгновение ока рассеивается, его словно резко спускают с небес на землю. В глаза бросаются грязь и мусор, становится слышен галдёж курящих по углам проституток и зазывания уличных торговцев. В нос ударяет запах жратвы, готовящейся в местных забегаловках, вперемешку со специфической вонью, которой сочится здесь каждый угол. Где-то в отдалении взвывает сирена, из глубины переулка доносится раздражающий слоган очередного рекламного ролика. Повсюду царит какофония. Цвета, запахи, звуки, — всё сливается в какую-то странную смесь, где одно невозможно отделить от другого. Сквозь этот пёстрый калейдоскоп ощущений несмело прорывается сигнал входящего звонка. Ви тяжко вздыхает, сожалея об утраченном душевном покое, и принимает вызов. Он не успевает произнести ни банальное «алло», ни привычное «да», ни устало-раздражённое «ну?», — вместо этого сразу же получает претензию. — Ви, ну ты где там, блин? Наёмник непонимающе хмурится, слыша недовольный голос Трэвиса. — В смысле? Лесли сказала, вы ждёте меня к одиннадцати. У меня ещё полчаса. — Знаю, но давай быстрее, а то у меня уже сил нет их слушать. Может, хоть тебе удастся вправить им мозги. Ви хмурится ещё сильнее. — Ты о чём вообще? — Об очередном охренительном заказе. — Понятнее не стало. — Просто приходи скорее, ладно? — Ладно-ладно, скоро буду, только не ной. Он отключается, в недоумении приподнимает брови и качает головой, размышляя о том, что на этот раз происходит в этой странной компании и стоит ли в принципе соваться к ним сейчас, влезая в чужие разборки. Но Лесли ведь позвала его по делу, верно? Остальное его не касается. Он идёт дальше, скользя по сложному лабиринту из закусочных и мелких магазинчиков — первое время он умудрялся тут теряться только так и лишь методом многочисленных проб и ошибок находил в итоге нужный маршрут. Теперь он знает это место от и до, наизусть, и может, наверное, пройти насквозь с закрытыми глазами. Сомнительный повод для гордости, но всё-таки факт: улицы приняли его, а он принял улицы, и хотя ему и доводилось время от времени скучать по сверкающему огнями городскому центру с его огромными чёрными строгими небоскрёбами, он всё-таки сумел проникнуться этой особой атмосферой, этой грязной, неряшливой, но вместе с тем живой романтикой узких, заваленных мусором переулков. Он чувствовал себя частью Найт-Сити, как никогда прежде, и периодически останавливался на мысли о том, что когда его время придёт, ему будет жалко расставаться не только с близкими людьми, но и с этим городом. Городом, который произвёл его на свет. Городом, который обрёк его на гибель. Путаясь в этих поэтических мыслях, Винсент постепенно приближается к выходу на Брэдбери-стрит. Всего в паре метров от него слышатся чьи-то жалобные крики. Судя по всему, Тигриные когти наглядно — и с применением насилия — объясняют кому-то из здешних обитателей, что за «крышу» нужно платить вовремя. Ви молча проходит мимо — не тот случай, когда нужно кидаться на защиту поруганной справедливости. Правила есть правила, и жестокость по отношению к тем, кто не соблюдает установленный порядок, — одно из них. К тому же он видит подобное слишком уж часто, чтобы его это хоть как-нибудь беспокоило. Ничто так не способствует равнодушию, как простая привычка. Иногда, правда, что-то внутри него — что-то глубоко похороненное на самом дне души или, по крайней мере, того, что от неё осталось — пытается вырваться наружу, и тогда у него возникает почти что отчётливое желание подойти и выбить дурь из очередной кучки гангстеров, делающих своё черное дело. Это ощущение неприятно дерёт изнутри, но Ви хладнокровно душит его логикой, здравым смыслом и инстинктом самосохранения, и оно нехотя замолкает, задавленное потоком мыслей, — он это хорошо умеет ещё со времен работы на корпорацию. Впрочем, сегодня ему не приходится идти на сделку с совестью — внутри всё молчит, поэтому он спокойно выходит на Брэдбери-стрит и направляется в сторону «Посмертия».