Запретное будущее

Готье был напряжён. Ему нравилась затея узнать будущее, но не через его собственных мыслей. В нём был страх, однако страх этот был вызван не столько тем, что все узнают его тайные мысли, сколько тем, что он и сам не знал, что они увидят. Возможно, там было нечто большее. Оливер, который всё ещё держал руку на плече Готье, заметил его напряжение. —Мы с тобой, — тихим, но мягким голосом сказал он. Готье немного кивнул и поднял голову, взглянув на остальных. Все молча смотрели на него, стараясь поддержать. Хитклиф кивнул Леону, и тот начал. Глава вторая Иногда Скэриэл пропадал на неделю и каждый раз объяснял это тем, что уезжал сдавать контрольные и проверочные в школе. – А разве полукровки учатся? – Я слышал, что им не предоставляют образование, – ответил Оливер сестре. – Может, он на домашнем обучении, – предложил Оскар. Я не знал, что представляет из себя домашнее обучение, а потому у меня не было причин усомниться в его словах. В те дни, когда Скэр не заявлялся ко мне домой без приглашения днём или ночью – даже я сам долгое время привыкал к его внезапным визитам, – я усиленно занимался учёбой. На книги, по которым нужно было написать эссе, тесты по языкам, практические уроки по тёмной материи и масштабные проекты по истории уходило всё моё время. — Смотри, не рехнись совсем, — пробубнил Брум. конференцию – что-то связанное с глобализацией экономики и финансов. Уезжал он часто, поэтому я привык и не обращал на это внимания. Утопая в бесконечных рефератах, эссе, докладах, я даже не замечал смену времени суток. Если бы не Сильвия, напоминавшая мне о завтраке или ужине, я мог бы сидеть голодным в своей комнате несколько дней – И снова плохая привычка, – упрекнул Люмьер Готье. – Я сам разберусь. – Хорошо, – улыбнулся тот. Но Готье, как током, пробило: они же узнают. Узнают то, что не должен знать никто. Он посмотрел на руки, которые начали чуть-чуть трястись, а затем на Люмьера, который, казалось, ждал, когда Готье поймет суть происходящего. – Готье? – позвал брат. – Все хорошо, хорошо. – отозвался, захватив одну ладонь другой и пытаясь унять дрожь. – Я просто вспомнил, что там будет не очень хороший момент. Продолжайте. Гедеон с утра и до вечера был занят чёрт знает чем, но точно чем-то очень важным, раз вставал рано, а возвращался, когда я видел десятый сон. Иногда мне казалось, что он просто не хочет сидеть со мной за одним столом. – я занят –сухо прокомментировал тот В доме оставались прислуга и мы с Габриэллой, увлечённой репетициями. Любовь к балету досталась ей от мамы. Та лично сопровождала Габи в балетную школу и после занятий мило беседовала с учителями. Мама посещала все выступления, даже если Габриэлла выходила на сцену на пару минут, чтобы станцевать десятого лебедя в пятом ряду с краю. Я видел только пять выступлений сестры; иногда болел, иногда был по уши в домашних заданиях, но чаще просто находил уважительные причины, чтобы избежать похода в балетную школу. Я не испытывал такого, как хотелось маме, восторга от выступлений Габи. Для меня это было очень скучное, в лучшем случае получасовое, в худшем – двухчасовое мельтешение маленьких девочек в воздушных платьицах. Я засыпал в первые десять минут и постоянно боялся, что упаду со своего места в проход. Мама всегда тактично и незаметно будила меня в кульминационные моменты: например, когда я почти сползал с неудобного сиденья, когда начинал говорить во сне, во время сольного танца первой ученицы или когда на сцене появлялась сестра. Если удача была не на моей стороне, рядом присаживался Гедеон, и тогда вместо мягкого прикосновения мамы я получал болезненный толчок локтем в бок и презрительный взгляд вдогонку. – Это мило, – улыбнулась Оливия. Готье демонстративно почесал бок и сказал: Очень. Многие в ответ сдержанно посмеялась. Иногда мама устраивала вечеринки для родителей и девочек из балетной школы, чтобы Габи могла поддерживать дружеские отношения с остальными ученицами. – Грэйс, какой чудесный вечер, – ворковали другие мамочки. Они обменивались приветствиями, обсуждали успехи дочерей и восторгались платьями друг друга, как будто прибыли из каменного века и в жизни не видели женской одежды. Все пили шампанское, смеялись и улыбались. Повсюду виднелись цветные воздушные шары, маленькие пирожные, разнообразные канапе и коктейли, от которых меня воротило. Оливер, сильнее придвинувшись к Готье, сказал на ухо: Ты не один. На это Оливия, разозлившись, кинула подушку в брата, а он посмотрел на нее, как на чокнутую. Отец очень любил маму и назвал нас всех в её честь: Гедеон, Готье, Габриэлла... — Я заметил, что ваши имена чем-то похожи, но не знал, как именно, — сказал Оскар. — Да, потому что ты индюк! — ответил Люмьер Оскару. Оскар хотел ответить, но, увидев краем глаза, как лицо Гедеона меняется, просто промолчал, не желая, чтобы его выгнали. — А я думаю, это мило, — улыбнулась Оливия. Если бы я не был свидетелем того, как отец проявляет любовь к маме, не поверил бы ни единому слову. Он всегда называл её «дорогая» или «милая»; когда возвращался домой, целовал её в щёку, а уходя рано утром, просил Сильвию не открывать шторы в их комнате, чтобы Грэйс и дальше сладко спала. Он не выносил, когда мама допоздна ждала его с работы, если он задерживался в банке; жутко злился, когда она встречала его в аэропорту или на вокзале после командировки. «Грэйс, ты с ума сошла! Зачем приехала? Здесь так шумно! Лучше бы дома осталась». Он присылал пышные букеты цветов на каждый праздник, даже если этот праздник никак не касался мамы. И он поддерживал все её затеи, вплоть до самых безумных, как, например, эти собрания после балетных выступлений. – Ваш отец и правда очень любил вашу маму, – в ответ на это Леон получил лишь грустные взгляды братьев. В то время как отец почти не проявлял отцовских чувств ко мне или Гедеону, он компенсировал свою сухость, балуя маму и Габриэллу. Им любви доставалось с лихвой. Отец не стеснялся обнимать Габи, целовать её в лоб и внимательно слушать детский лепет. Обычно мы с Гедеоном, если нам случалось вместе застать эти телячьи нежности, изображали глухих и слепых, как будто не происходило перед нами что-то из разряда «необъяснимо, но факт». Если сюсюканье отца с Габи выходило из-под контроля (однажды они совсем позабыли о нас – отец поднял сестру на руки, и они принялись танцевать под мелодию, которую он фальшиво напевал), Гедеон смущённо кашлял в кулак, как бы давая понять, что ему очень не хочется присутствовать при этой сцене. В такие минуты я понимал, что чувствует брат, и где-то в глубине сердца теплилась надежда, что не такие уж мы и разные. – Не могу определиться, это грустно или мило. – Жизненно, – неожиданно и твердо ответил Оливер Леону. Мама. Она заболела и умерла,... – А, ну, я точно могу это прочитать, – неуверенно спросил Леон. – Продолжай, думаю, это верхушка айсберга. – Хорошо, – тихо произнес Кагер в ответ Гедеону. когда Габи было шесть лет. За год мама из весёлой и энергичной женщины превратилась в немощную и замкнутую. Когда врачи сообщили, что ей осталось жить от силы неделю, отец начал проводить в её спальне всё свободное время. Габриэлла постоянно плакала, сделалась нервной и пугливой. Она могла проснуться среди ночи и побежать в комнату родителей, чтобы проверить, дышит ли мама. Гедеон учился на втором курсе Академии Святых и Великих. До сих пор не могу понять, как он успевал горевать по маме, успокаивать отца и сестру и при этом оставаться первым по успеваемости. Иногда мне казалось, что нет силы, способной остановить его стремление попасть в Совет старейшин. Все слушали, не произнося ни звука. Никто не хотел прерывать и так натянутую тишину. Понимая, что это, возможно, самые болезненные для братьев строки. Леон читал на одном дыхании,боясь сбиться. Да, это происходило не с ним, но он чувствовал эту боль, как и все здесь Я же просто не мог поверить в болезнь мамы и в неутешительные прогнозы врачей. Я застрял на стадии отрицания, Гедеон, кажется, не сдвинулся со стадии злости. Отец всегда предпочитал торги. Он надеялся, что откупится от болезни мамы, – постоянно искал лучших врачей, тратил все деньги на новейшие лекарства и медицинские технологии нового поколения. Отец привык решать все проблемы с помощью денег. Мне было четырнадцать, когда мама умерла. В день похорон (это была большая траурная панихида) шёл проливной дождь, с севера дул порывистый ветер, словно сама природа не могла принять смерть Грэйс Хитклиф. В тот день я сломал два зонта, промок до нитки и затем полмесяца пролежал с температурой. Я ничего не помню о похоронах, кроме ужасной погоды. Как будто подсознание пыталось защитить меня и стёрло всё плохое. Я не помню, что говорил священник, гости, что говорили отец или Гедеон. Пришёл в себя, только когда выздоровел и понял, что спальня мамы пустует. Её больше не было. Отец оставил всё в комнате нетронутым, но какое теперь это имело значение? Мама наполняла наш дом уютом. На смену уюту пришла тоска. В это время Люмьер встал и пошёл на выход из комнаты. На вопросы тот лишь отмахнулся, сказав: «Сейчас прийду, читайте». Когда тот ушёл, Кагер тяжело вздохнул и продолжил. Я стал жалеть о каждой упущенной возможности провести время с ней. Она просила вернуться пораньше из лицея и помочь, но я не хотел и врал, что буду занят (таких случаев могло набраться с десяток). Конечно, ей помогала прислуга, но теперь я понимал, что мама просто хотела побыть со мной. Она просила прийти на очередное выступление Габриэллы, а я говорил, что у меня полно уроков. Она подарила мне на Рождество нелепый длинный шарф, который я мигом засунул в самую бездну шкафа. Я никогда не носил этот её подарок, и однажды мама сказала под конец зимы: «Милый, если тебе не понравился шарф, ты так и скажи, я не обижусь». До чего же это было гадко с моей стороны. Я мог хоть раз надеть этот шарф при ней! Голова б не отвалилась, а маме было бы приятно. Но теперь это всё в прошлом. Все мои сожаления так и останутся на моей совести. – Готье, — тихо позвал Гедеон, — ты не виноват, ты не знал, что так получится. Готье чуть воздухом не подавился,не зная, чему больше шокирован: тому, что его поддержал Гедеон, или тому, что он вообще заговорил. Мамы не было с нами уже два года, и мы вернулись к обычной жизни: Габриэлла больше не психовала из-за балета (после тяжёлой утраты она вовсе не хотела заниматься танцами), отец не закрывал на ключ спальню мамы, а Гедеон забрал её рыбок к себе в комнату. Больше не было балетных вечеринок, праздничных букетов по утрам и нелепых подарков на Рождество. После этих слов, как по щелчку, вошёл Люмьер с шестью чашками чая. Будто бармен, он раздал каждому, обделив Оскара. –А мне? – спросил тот. –Я здесь не бесплатная прислуга, тебе сам сделай. –Ты... Гедеон со стуком поставил свою чашку на столи, подтолкнув её к Оскару. –Пей, – скомандовал он. Смутившись,Оскар взял кружку и чуть-чуть отпил. Люмьер,наблюдая за этим, хмыкнул. Пока младшие тихо перешёптывались... Когда тоска по ней достигла апогея, в наш район переехал Скэриэл Лоу. — О, а я уже думал, где наш герой, — хмыкнул Оливер. Это случилось через полгода после её смерти. По всем новостным каналам, на первых страницах ежедневных газет и по радио говорили о группировке «падальщиков», или «крыс». Так их окрестили журналисты. Группировка, состоящая из низших «носителей смерти», потрясла Октавию, нашу страну, убийствами. — А вам не кажется, что это не просто так проговаривается? — сказал вслух свои мысли Леон. —Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Оскар. —Мы, как я понимаю, персонажи книги, — он указал на руки Леона, — а в хорошо прописанной книге такие детали просто так не упоминают. Учитывая, что мы сейчас читали про смерть мамы Хитклифа... —Оливер, давай не будем делать поспешных выводов? — предложила Оливия, но ее брат лишь пожал плечами и скрестил руки на груди. Но своими словами Брум посеял сомнения у многих. Раскрыть их было не так-то просто на протяжении многих лет. Носители, или переносчики, смерти имели мощный иммунитет против многих заболеваний. Это давало им возможность продавать свои услуги и заниматься заказными убийствами. Так писали в газетах, но мне слабо верилось. Падальщики могли переносить вирусную пыль и заражать жертву. На чёрном рынке это был самый дорогой из представленных видов убийств. Отличить заказной вирус от обычного очень сложно, следовательно, доказать чью-то вину практически нереально. Когда я впервые об этом услышал, то за ужином спросил отца о группировке, но тот хмуро окинул меня взглядом и посоветовал не забивать себе голову сомнительной информацией. — Точно не просто так... — Оливер! — крикнула на брата сестра. В Октавии много опасных болезней, которыми чаще всего заражались низшие (в основном на Запретных землях), реже полукровки. До чистокровных болезни доходили через контакты с заражённым. Оливер раздражённо выдохнул. —Да нам буквально здесь намекают! — прикрикнул он. —Хватит,— попросил Готье. —Ну смотрите потом, я же говорил, — раздражённо сказал Оливер. Многие не понимали или не хотели понимать всего этого, но просто проигнорировали это, не желая верить Обычно чистокровные семьи жили в центре городов. Мы платим высокие налоги, чтобы полиция усиленно следила за безопасностью. Низших, которым удавалось забрести в наши районы, быстро отлавливали и доставляли в участки, где тем приходилось сидеть не одни сутки за нелегальное нахождение на чужой территории. Получить разрешение на проход в центр для низших – тот ещё квест. Я был уверен, что Центральный район в Ромусе, столице Октавии, защищён, но Скэриэл показал, как легко полукровки и низшие обходят законы, если это им нужно. — Вот такая, детишки, у нас безопасность, — проговорил Люмьер. Полиция долгое время не могла выйти на след падальщиков. Не хватало доказательств, прокуроры метали гром и молнии, зверели на глазах. Масла в огонь подливали журналисты, с удовольствием пишущие о носителях смерти. Конечно, они не могли упустить такой лакомый кусочек. Газеты и журналы пестрели самыми абсурдными заголовками. «Падальщики работают на чистокровные семьи». «К переносчикам смерти обращаются, чтобы избавиться от конкурентов в бизнесе и в политике». «Главный прокурор Ромуса просит город успокоиться и уверяет, что падальщики – раздутая опасность». Мама умерла от болезни, и журналисты стали писать о том, что Грэйс Хитклиф, жену директора государственного банка, могли убить переносчики смерти. Фотографии нашей семьи не сходили с первых страниц местных газет. Перед домом сутки напролёт дежурили папарацци в надежде урвать фотографию расстроенного отца или плачущей Габи. — Фу, че за мерзасть, — сказал Оскар. — Это че, ещё за фетиши на плачущих детей пошли? — с отвращением сказал Оливер. В основном преследовали отца и старшего брата, так как они чаще меня выходили на улицу. Габриэлла не могла ответить ни на один из жестоких вопросов и всё время плакала. Отец наказал Кевину не отпускать меня никуда и всегда быть рядом (как будто я вообще куда-то мог уйти один). Но однажды добрались и до меня. — Я не видел тебя в новостях. — Там узнаете почему, — ответил Леону Готье. Тот пожал плечами и продолжил читать. Я отправился в Музей современного искусства, так как нужно было сдать эссе о влиянии искусства на человека. Я и так затянул с этим заданием, потому что никак не мог взяться за учебу после похорон. Лицей пошёл мне навстречу – очень неожиданный и щедрый подарок с их стороны – и разрешил сдавать домашние работы позже. Кевин не стал со мной заходить: «Простите, господин Готье, но от всего этого современного искусства меня тошнит, можно я вас подожду в машине?» Конечно, я согласился: во‐первых, Кевин впервые что-то у меня попросил (я отмечу этот день в календаре), во‐вторых, я хотел не спеша в одиночестве пройтись по галерее. — Вы меня извините, конечно, но вам не кажется, что теперь это подозрительно? — выгнув бровь, спросил Оливер. —Хватит перебивать Леона, — возмутилась сестра. —Оливер, мы, конечно, всё понимаем, — спокойно ответил Люмьер. Гедеону вообще не нравится всё это. Вся эта идея сначала была плохой. Это только вторая глава, а уже столько намёков. Что же будет дальше, если пойдёт таким чередом? Когда на улице стемнело, я вышел из музея. Это стало моей ошибкой, нужно было попросить Кевина зайти внутрь. В ту же секунду на меня налетел незнакомец. Это был невысокий, худой мужчина. Возможно, он ждал меня с самого начала, просто не мог подойти раньше из-за водителя. Я никогда прежде не видел его. –Журналист – шёпотом сказал Оскар Журналист. Один из тех, кто поджидал отца или Гедеона у нашего дома. Он защёлкал фотоаппаратом со вспышкой, и меня ослепило. Встав на моём пути, мужчина торопливо заговорил, продолжая фотографировать. – Мистер Хитклиф, как вы думаете, вашу маму могли заразить? У вашего отца были с кем-нибудь ссоры? Кого вы можете подозревать? – И чего им не на месте не сидится, бесят! – Ага, а потом фигню выкладывают всякую в газетах, — поддержала брата Оливия Я прикрыл глаза рукой, как будто это могло уберечь от вспышек (пару снимков моего удивлённого лица он всё же успел сделать), развернулся и забежал обратно в музей. Слава богу, журналиста не пустила охрана, преградив ему дорогу. Он продолжал, стоя у входа, громко кричать мне вслед: «Мистер Хитклиф, вы слышали что-нибудь о носителях смерти?! Ваше мнение на этот счёт?!» Я был так ошарашен и испуган, что попятился. Это было моё первое близкое знакомство с папарацци. Я узнал о них из новостей о звёздах, когда наткнулся на музыкальный канал. Всё это казалось мне таким далёким. Звёзды, слежка, папарацци. Другой мир. И вот один из этих надоедливых репортёров подловил меня. Успокоился я, только забежав за угол и скрывшись с глаз журналиста. Затем выхватил телефон и на ходу написал сообщение Кевину: «Забери меня у чёрного входа». Не хватало ещё обсуждать случившееся с сотрудниками музея, с волнением смотревшими мне вслед. Меньше всего хотелось сейчас вообще с кем-либо говорить. В этой ситуации общение с Кевином по эсэмэс показалось мне подарком небес. Впервые я был рад, что мы с ним не слишком сблизились и мне не придётся пересказывать ему все детали столкновения. Я прошел вперёд и ещё раз завернул за угол, но тут услышал голос администратора музея: «Мистер Хитклиф, постойте!»... — А ему чего ещё надо? —Помочь? — ответил Леон Брум. На что второй только почесал затылок. Ему казалось, что всё это слишком странно. Только вторая глава, а уже делают так много намёков. Слишком много. И очень нехороших. Конечно, он не один это понимал. Но понимание того, что он тоже один из персонажей, и то, что, возможно, здесь будет повествование и о его личности, пробрало до мурашек. ...– и ринулся к чёрному входу. Он располагался с другой стороны здания, и я надеялся, что Кевин знает об этом. Мне не улыбалось ещё раз столкнуться с папарацци и тем более выслушивать его гнусные вопросы и утверждения. «Моя мама заболела и умерла. Её никто не заразил», – повторял я про себя, как мантру, пока, словно обезумевший, бежал вперёд. — Здесь пахнет панической атакой, — взволнованно проговорила Оливия. —А мне кажется, у него просто паника —Когда кажется, креститься надо, — издевательски протянул Люмьер на фразу Оскара. Близнецы и Кагер смотрели и понять не могли: что между этими? Вроде просто неприязнь друг к другу, а вроде что-то другое. Но всё это время Уолдин пытался всячески задеть Уотермила, и наоборот. Но при первом же взгляде Гедеона прекращали. Со стороны это казалось странной и забавной ситуацией, но также враждебной и грязной. Я чуть было не врезался в железную дверь, в последний момент опомнился и остановился, пытаясь отдышаться. Мне казалось, что за мной гонятся, но это был только стук моего испуганного сердца. Я дышал так, словно у меня чёртова бронхиальная астма и сейчас я отброшу коньки. Толкнув дверь (на случай чрезвычайных ситуаций они открывались только наружу), я очутился на улице. Было темно и тихо. Справа находились мусорные контейнеры, слева – пустая дорога, ведущая к проезжей части. Там, где-то вдалеке, люди шли с работы, стояла моя машина и поджидал тот самый журналист. Я замер в дверном проёме, сомневаясь, выйти мне или нет. Если закрою дверь – потеряю возможность вернуться в безопасный музей. Будет только один выход – к главной дороге. Я получил сообщение от Кевина: «Подъезжаю» – и медленно пошёл к дороге. Кажется, интуиция меня не подвела: я знал, что папарацци не сдадутся так просто. Сзади послышался шум, за мусорными контейнерами кто-то был. —Как он успел перебежать на задний двор? Или как он понял, что ты побежишь туда? — На вопли Оливера никто не обратил внимание, все сосредоточились на книге. – Мистер Хитклиф, меня зовут Фрэдди, я из «Дэйли Ньюс Ромус», хочу задать вам несколько вопросов. Я опомниться не успел, как он крепко схватил меня за руку. Я закричал и, кажется, стал биться в истерике. — Почему ты не рассказал мне или хотя бы отцу? — раздраженно спросил Гедеон. Слишком много вопросов накопилось за такой короткий промежуток чтения. Правота выкриков слишком шумного Брума. Молчание Готье. Это ведь не шутки какие-то, а вдруг этот журналист сделал что-то большее. Сейчас я понимаю, что выглядел, мягко говоря, так, будто у меня начался припадок. Возможно, мне стоило обратиться к психиатру после всего произошедшего. Кажется, мои крики напугали даже журналиста. Он отпустил меня, но продолжал что-то говорить и вытащил из кармана куртки диктофон. – Мистер Хитклиф, я… – А-А-А! – Я правда орал так, словно надеялся, что все сбегутся сюда и спасут меня. Может, кто-нибудь сообразит вызвать полицию. И тут кто-то на велосипеде врезался в Фрэдди и сбил его... — Вот и твой герой, Готье. — Улыбнулся Оливер. —Дайте угадаю, кто это. — Хмыкнул Люмьер. ...– я ошарашенно заткнулся. Журналист с грохотом рухнул на асфальт. Диктофон выпал из его рук. Парень, мой ровесник, отбросил велосипед и со всей силы пнул диктофон в стену. — Туда! — воскрикнул довольный Оливер, за что получил подушкой в лицо. – Сукин сын! – прокричал Фрэдди и подполз к остаткам диктофона. Возможно, это была и правда ценная для него вещь, раз он принялся с осторожностью собирать обломки.. – Простите, мистер. Я вас не заметил. Пришлите мне счёт, я возмещу ущерб. – Парень действительно выглядел виноватым. Я даже на секунду поверил в его представление. Он повернулся ко мне: – Чего встал как вкопанный? Бежим. Незнакомец подтолкнул меня в сторону главной дороги, и мы вместе понеслись вперед, как будто Фрэдди мог погнаться следом. — Ну, не такой экшн я хотел, но пойдет, — усмехнулся Оливер. —Ты серьёзно вот так побежал с незнакомцем? А если это была подстава? — строго спросил Гедеон и нахмурился, когда ему не ответили. —Кстати, Готье, это кто? —Это наше знакомство со Скэрэлом, — ответил Готье Леону. —Ну, с ним только так или никак, — посмеялся Оливер. Когда мы выбежали из переулка, Кевин на машине резко затормозил прямо перед нами. Я, наверное, никогда так не был рад ему, как сейчас. Он посмотрел на уже успевшего подняться на ноги и держащего в руках обломки диктофона журналиста, затем на нас и проговорил: «Залезайте, живо». – Мой велосипед… Оливер громко засмеялся.А когда все посмотрели на него, только сказал: «Извините». Пообещав себе подарить Лоу велосипед... – Я попрошу охранника музея подержать его у себя, – перебил его Кевин. Я первым ринулся в тёплый салон автомобиля. Оглянувшись, заметил, как мой спаситель мнётся и смотрит то на свой велосипед, то на меня. —Ну, я точно куплю ему велосипед! — на эти слова Готье легко толкнул локтем в бок Брума, от чего тот ещё сильнее начал хохотать. – Вы же не повезёте меня в полицию? – с подозрением произнёс парень, обращаясь к водителю. – Что? Нет! Я отвезу тебя к нам. Ты спас господина Готье. Ты заслужил по меньшей мере ужин. — Да как он смеет! — возмутился Гедеон. Парень ещё раз взглянул на меня, как бы оценивая, можно ли нам доверять. Честно говоря, у меня были нехорошие мыслишки бросить его тут и мчаться домой. — Хорошие мысли, — пробормотал Хитклиф-старший. Так и подмывало попросить Кевина захлопнуть дверь и гнать изо всех сил. Оглядываясь на Фрэдди, который громко ругался и пытался починить диктофон, я решил ускорить процесс. – Сядь, пожалуйста. – Голос предательски дрогнул. Я тут же залился краской и отвернулся. Хотелось верить, что я не выглядел уж слишком жалким. «Да что ты, Готи! Ты был как побитый щенок, которого оставили под дождём на улице. Моё сердце не могло устоять. Я же не железный!» «Заткнись. Просто замолчи». В машине, успокоившись, я радовался, что мы покинули этот злосчастный музей. И тут до меня – не сразу – дошло: мы везём кого-то к себе домой. — Только сейчас дошло? — странно взглянул на Готье брат. Я, не поворачиваясь, тихо произнёс: – Меня зовут Готье Хитклиф, я чистокровный. – Впервые полукровка ехал со мной на заднем сиденье. – Скэриэл Лоу. Полукровка. – Он улыбнулся (я это увидел боковым зрением) и затем обратился к Кевину: – А мы точно не в полицию? Я только переехал, и мне неприятности не нужны. В этот вечер дома оставалась только прислуга. — Какая удача — усмехнулся Люмьер, пока Гедеон зло таращился на Готье. Я ужинал со Скэриэлом в большой столовой, и это был самый неловкий наш вечер. Мы не знали, о чём говорить, каждый уткнулся в свою тарелку, слышалось только тихое позвякивание столовых приборов. «Конечно, было неловко. Я думал, что наложу кирпичей. Я впервые оказался в доме чистокровных и тем более ел с чистокровкой за одним столом!» Я попросил Кевина ничего не рассказывать отцу. Мне вообще не хотелось вспоминать этот инцидент. Тот охотно согласился. Ему тоже не нужны были проблемы, ведь из-за этого он мог лишиться работы. — Какого черта он вообще притащил его в наш дом? Он не имел права! — до сих пор бушевал Гедеон. С того дня мы сдружились. Инициатором всех наших встреч всегда был Скэриэл. Он не боялся завалиться в мою комнату через окно, стоило отцу и брату уйти из дома. В первое время я опасался его, не знал, о чём с ним разговаривать, но вскоре оказалось, что нам комфортно вместе, неважно, общаемся мы или молчим. Впервые я понял, что такое радость от того, что кто-то жаждет со мной встретиться и просто поболтать. Когда дружба со Скэриэлом стала заметна всем домочадцам, мне пришлось сказать, что я познакомился с ним в библиотеке, когда готовился к защите проекта в лицее. — Очередной раз убеждаюсь, что ты не умеешь врать, Готье, — усмехнулся Оливер. Скэриэлу эта легенда особенно пришлась по душе: «Ага, с моим внешним видом я мог в библиотеке только дурь толкать» и «Ну, не знаю, Готи, твои родные поверят в эту брехню, только если они совсем отбитые». — Не, ну если бы мне такое втирали, я бы со смеху помер. — Да помолчи ты, — тыкнул пальцем в лоб Оливера Готье. Тот фыркнул. К счастью или нет, мои родные были вполне адекватные и поэтому, когда я рассказал легенду о знакомстве со Скэром, Габриэлла громко рассмеялась, словно я выдал остроумную шутку. Отец выглядел недовольным, когда услышал, что Скэриэл Лоу – полукровка. И, говоря «недовольный», я имею в виду, что он мог в ту же минуту вызвать всю семейку Лоу на допрос с пристрастием. А Гедеон впервые пристально посмотрел на меня. «Да ты рехнулся?» – крупными буквами читалось на его лице. — Нуу, повезло тебе, можно сказать, — произнёс Люмьер. Скажу только, что я бы не удивился, узнав, что в тот день отец достал своё завещание из сейфа и переписал всё моё наследство на Гедеона и Габриэллу. — Отец бы так не сделал, — сказал Хитклиф-старший. Все замолчали, ждали продолжения, но Леон просто вздохнул и сказал: —Это конец второй главы. —Тогда теперь я, — прокричал Оливер, подлетел и чуть не вырвал книгу из рук Леона, усаживаясь на своё место, хотя уже читать. Но его перебили. — Уже доходит обед, может, перекусим, а потом продолжим? — предложил Оскар. Гедеон встал, показывая, что сейчас прийдет и вышел. Каждый сидел в своих мыслях. Готье до сих пор бегали мурашки от осознания,что они читают его мысли; что брат всё узнает; что они все узнают. Даже то, чего не знает он сам. Страх брал своё. Хотелось поскорее встретиться со Скэрэлом и рассказать ему всё, а желательно — прочитать книгу вместе с ним, посмеяться и поболтать от души. Близнецы и Леон тихо общались, переговаривая обо всём произошедшем и представляя будущее. И то, что рано или поздно они появятся в книге, и их наверняка раскроют. Оскар сидел молча, смотря в окно. Он ничего не ожидал от книги; она не была предназначена для него. Когда он впервые услышал об этом, то подумал, что это снова тупые розыгрыши от Люмьера Уолдина, но реальность оказалась другой — словно сон. Люмьер тупо пялился в потолок. Ситуация была за гранью понимания. В такую хотелось верить. Такой шанс узнать очень многое: секреты, таившиеся внутри, могут выйти наружу. Но проблема была не в Хитклифах и даже не в Оскаре Вотермиле. А в Брумах и Кагере: смогут ли они сдержать секреты, которые выпадут из книги, и что они будут делать с информацией? То ли это волновало Люмьера, то ли интересовало. Как настольная игра — никогда не знаешь, что выпадет следующим. Когда Гедеон вернулся, они решили прочитать ещё одну главу, а затем слуга, которая работала на кухне, принесёт им обед. Оливер, удивившись, открыл книгу и с оживлением начал...