Накладывая швы

Осеннее небо становилось все выше; его серо-голубая глубина подчеркивала контуры высотных зданий, которые наблюдали за суетой внизу. Листья на деревьях вдоль набережных Хуанпу золотыми монетами падали к ногам случайных прохожих. В воздухе смешивались ароматы местной кухни, приглушенные звуки улиц и свежесть, принесенная ветром. Шанхай был местом, где переплетались традиции и современность, но именно осенью это ощущалось особенно остро. Прогуливаясь по старым районам, можно было заметить, как отголоски прошлого соперничали с яркостью неоновых огней, которые просыпались, когда солнце уходило за горизонт. Осень здесь была не просто временем года, это было настроение, граничащее с предвкушением, как если бы город знал — впереди ждало что-то великое, очередная глава в его истории, в которой вписывались миллионы жизней и событий. Дни бежали быстро, наполненные привычной больничной рутины, хорошо знакомых и новых лиц, бумажной работы и постоянного желания простого человеческого отдыха. Многие врачи, если исключить героическую романтику — люди, прячущиеся в стенах больницы от реальной жизни. Только так можно объяснить их бесконечный мазохизм. На первый взгляд, в больницах повсеместно разворачиваются истории самоотверженности и спасения. Врачи носят свои белые халаты, как доспехи, но под ними скрываются простые человеческие мотивы, лишенные бравадной сентиментальности. Говорят, что они жертвуют своими жизнями ради других, но это — лишь часть сложного рассказа, который умело скрывает непроработанные личные травмы. Некоторые врачи оказались здесь не потому, что искренне стремились помочь, а потому, что сами нуждались в спасении. Это сложно осознать, не исключено, что они, даже близко, не понимают то, какая истина ими движет. Прошлое оставило отпечатки на их душах, запуская цикл, из которого трудно выбраться. Спасение чужих жизней, избавление людей от боли и страданий — все это дает ложное ощущение, что ты можешь что-то контролировать. Но это лишь способ справиться с личным хаосом. А эта работа — возможность, которая позволяет скрывать слабости, прикрывая их заботой о других. Каждое утро всех врачей начинается с одного и того же ритуала — надевания халата, который становится мостом между их реальностью и тем, кем они, казалось, должны были или хотели бы быть. В парадоксальном чарующем танце вокруг своих собственных теней эти белые халаты становятся символом не столько жертвы, сколько бесконечных попыток убежать от того, что действительно означало быть живым человеком. Иногда, в самые тяжелые моменты, когда усталость была столь сильной, что собственная жизнь становилась похожей на замкнутый цикл служения другим и отказа от своих потребностей, Ванцзи пытался вспомнить, почему связал свою жизнь с медициной. Был ли этот выбор продиктован настоящим желанием помогать другим? Был ли этот выбор сделан им осознанно? А был ли у него вообще выбор? Семья Ванцзи состояла сплошь из врачей не в первом своем поколении и фамилия Лань давно стала отличительным знаком врачебного профессионализма. Посвящение жизни медицине можно было назвать семейной традицией, уходящей корнями глубоко в историю. Казалось, что многочисленные Лани даже не рассматривали для себя какие-то иные пути профессиональной самореализации, отказывая в подобном выборе и своим детям. У ребенка, родившегося Ланем, судьба была, словно, прописана заранее — от рождения и до самой смерти ему предстояло служить обществу и приумножать почет своей семьи. С одной стороны, для такого ребенка были открыты двери в любой медицинский вуз, но с другой… С другой стороны, каждая его ошибка и недочет рассматривались с пристрастием и, якобы, способны были запятнать честь уважаемой фамилии. Лань должен быть примером, величиной, на которую всем стоило бы равняться, человеком без права на ошибку. Так можно ли было назвать это выбором? Лань Цижень — дядя Сичэня и Ванцзи долгие годы был главврачом этого медицинского центра и ведущим нейрохирургом. Лань Сичэнь, в свое время, встал на его место, после того как дядя ушел на заслуженную пенсию и посвятил всего себя медицинской публицистике и образованию нового поколения врачей в лучшем медицинском университете. Выпускники, сумевшие сдать экзамен великому учителю Лань, после, вероятно, были готовы ко всему в этой жизни. Возможно, эти люди даже не кричали от страха, прыгая с парашютом. Медицинской специализацией Сичэня была кардиология и он был поистине хорош в этом. Было время, когда он сомневался, подумывая о педиатрии. Маленькие пациенты вызывали у молодого врача вдохновение и трепет, а те, в свою очередь, впадали от Сичэня в неописуемый восторг. Даже сейчас, в кармане белого халата главврача можно было обнаружить небольшую горсть карамелек, так, на всякий случай. Но, не сумев однажды отстоять свое мнение, он подчинился дядиному слову, что вещало о том, что педиатр не может быть главврачом. Не исключено, что, в некоторые моменты, Сичэнь жалел о своем выборе, но вряд ли он мог бы признаться в этом. Лань Сичэнь был тем человеком, который мастерски умел маскировать свои истинные эмоции от окружающих за дружелюбной улыбкой довольного своей жизнью человека. Сам же Лань Ванцзи стал хирургом общей практики, не определившись в выборе одной из более узких специализаций. Есть мнение, что легче довести свое мастерство до идеала, совершенствуясь в одном конкретном направлении. Долгое время Ванцзи думал так же, но затем, изменил точку зрения. Будь ты хоть трижды гениальным нейрохирургом, какой от тебя толк, если ты не можешь спасти раненого, будучи единственным врачом поблизости? Помимо дяди у братьев был еще один близкий по крови старший родственник, но его имя редко произносилось вслух не только в мире медицины, но и среди членов семьи. Отец Сиченя и Ванцзи, некогда, был талантливым онкологом, имя которого было на слуху в медицинских кругах не только Китая, но и Европы. Волей злого рока, а может быть причиной всему была банальная погоня за успехами в карьере, но опытный врач не заметил прогрессировавший рак у собственной супруги. Лечение ее болезни началось с большим опозданием и, к тому времени, оказалось уже не эффективным. Это стало концом его карьеры, на самом ее пике. Лань Цзюньчже был безутешен. Он в одночасье оставил медицину, сгорая от чувства великой несправедливости и собственной вины. Есть у врачей одна тихая вера, о которой они редко говорят вслух. Она не прописана ни в учебниках, ни в клятвах. Это вера в некий обмен или высшую справедливость. В то, что если ты, сотый раз, вытаскиваешь очередного пациента из лап смерти, то судьба обязана защитить твоих близких. Что небеса ведут бухгалтерию: ты — жизнь, тебе — долголетие. Ты спасаешь чужую мать — твоя мать пребудет в здравии. Но жизнь не заключает таких сделок. Она не подписывает договоров и не принимает расписок. Она бьёт туда, где болит сильнее всего. И когда врач сталкивается с этим — когда болезнь или смерть заходит в его собственный дом — становится ясно: никаких обмена и справедливости нет. Всё, что было, это иллюзия, маленькая самодельная психологическая защита, чтобы выдержать десятки бессонных ночей и сотни чужих трагедий. И, может быть, именно эта ошибка и позволяет им работать дальше. Потому что без неё слишком трудно жить, лишая близких своего внимания и присутствия в угоду долга перед чужими людьми, не надеясь ни на что взамен. К сожалению, Лань Цзюньчже оставил не только медицину, но и собственных детей, утопая в своем чувстве вины перед ними за то, что отнял у них мать. А может быть, это была не единственная причина. Но братья могли лишь строить догадки на этот счет. Взрослые не удосужились объяснить детям сложные лабиринты человеческих чувств и страстей, считая это лишней информацией и, скорее, обычным безумием их родителя. Прошла неделя. Относительно спокойная неделя, надо признать. Большинство операций были плановыми и почти никого не пришлось экстренно вытаскивать с того света. Словно люди внезапно перестали попадать в аварии, поскальзываться и болеть. Тяжелые пациенты постепенно шли на поправку и все отделение, казалось, облегченно выдохнуло от сумасшествия последнего времени. Мо Сюаньюю тоже становилось лучше, но его восстановление не показывало ту динамику, на которую рассчитывал его лечащий врач. Возможно, виной столь медленному заживлению был затяжной хронический стресс, в котором пациент находился почти всю свою жизнь, даже сейчас — находясь в уединении и спокойствии. Большую часть времени парень не покидал палаты, избегая ненужного общения: читал книги, которые приносил ему Ванцзи, любовался видом из окна, медленно расхаживал затекшие ноги. А еще он рисовал. В один из визитов своего врача, парень попросил выделить небольшую стопку листов и карандаш, если такой найдется на посту у медсестер. Просьба показалась Ванцзи простой и он не нашел причин отказывать. Сначала, Лань Ванцзи дал Мо Сюаньюю обычную принтерную бумагу и ручку, так как, по закону подлости, на весь центр не нашлось ни одного простого карандаша. Но в обеденное время, пожертвовав приемом пищи, он прогулялся до магазинчика на соседней улице. По большей части, товар там был предназначен для детей и школьников, но, логично, там можно было найти необходимое. Из богатого ассортимента детских альбомов для рисования в ярких обложках с мультяшными персонажами, был выбран один, наименее броский, с изображением изящного журавля в камышах. С карандашами было сложнее. Никогда не занимавшийся рисованием, Ванцзи не имел никакого понятия какая степень твердости грифеля была подходящей. Да как вообще обычный простой карандаш мог иметь столько разновидностей? В итоге он взял несколько разных, не желая погружаться с головой в специфику рисовальных принадлежностей. Глаза Мо Сюаньюя округлились, когда на его, прикрытые одеялом, колени лег неожиданный подарок. В серых зрачках отразился целый спектр эмоций — от благодарности до подозрительности, которую Ванцзи замечал каждый раз, когда делал то, что, вероятно, не вписывалось в представление парня о мире. Словно сама концепция бескорыстия в его реальности просто не существовала. Ванцзи соврал бы, сказав, что для него это не было важно. Этот взгляд, будто говоривший — «И что ты хочешь от меня за это?», заставлял молодого доктора внутренне содрогаться. Он не преследовал дурных намерений, всего лишь хотел помочь или сделать что-то приятное — позаботиться. Но, вероятнее всего, слова «заботиться» в парадигме парня, так же, либо не существовало, либо смысл его был настолько искажен, что мог подразумевать какую-либо выгоду или плату. Спустя время, изящные ладони протянули доктору альбомный лист, на котором был изображен сам Ванцзи. Лицо, так аккуратно нанесенное карандашом на белую бумагу, было правдоподобным и живым, не смотря на свою монохромность. А ведь именно таким он и ощущал себя — монохромным, бесцветным, словно одинокая мраморная статуя в парке, мимо которой ходили люди, замечая ее лишь как элемент пейзажа, мимо которой текло время и целая жизнь, а она так и стояла застывшая на своем месте. Интересно — если бы он подарил парню коробку цветных карандашей, он, все равно, нарисовал бы его портрет в черно-белом исполнении? Ванцзи не помнил, чтобы он хоть раз улыбался своему пациенту, но не потому, что не хотел, а потому, что не умел делать это так, чтобы улыбка его выглядела непринужденной. Однако, уголки его губ на рисунке робко стремились вверх, намекая на призрачную улыбку. И это было естественно и красиво. Да и сам он на портрете выглядел так, что его можно было назвать действительно красивым. Черты лица не были приукрашены и соответствовали действительности, но ощущались по-другому. Таким лицом хотелось любоваться. В голове пронеслась мысль, которую захотелось тут же отогнать прочь — любовался ли им Мо Сюаньюй? Выглядел ли Ванцзи для этого человека так же, как тот изобразил его? Или, он, всего лишь, умело приукрасил действительность, вдохнул чуть больше жизни в холодный образ, чтобы польстить, отплатить этим комплиментом за проявленную заботу? Врач принял рисунок, бережно вложив его в свой журнал, и скомканно поблагодарил автора, никак не прокомментировав этот жест. Не услышав ничего, кроме сухого «Спасибо», Мо Сюаньюй выглядел озадаченно и, возможно, даже расстроенно, но промолчал, переведя взгляд на окно. Ванцзи понял, что он и сам начинал сомневаться в причинах своих поступков. Почему он так одержим заботой об этом человеке? Почему так остро реагирует на чужие эмоции? Почему каждый печальный взгляд этого пациента заставляет сердце обливаться кровью? Ответов на эти вопросы он, ожидаемо, не нашел. Но стало предельно ясно одно — ему, отчего-то не все равно. Вероятно потому, что чужая боль настолько глубоко проникла в него, застряла и проросла жгучим сожалением. Оно, точно некий зуд, что, буквально мешал спать и жить, как прежде — до того, как он узрел ад на земле глазами одного мальчика. А сколько еще таких же детей страдало и продолжает страдать прямо сейчас? ***       «Давно не писал. После очередной попытки сбежать Урод снова избил меня до полусмерти и приказал запереть. Но, на этот раз не в той комнате, где я жил все это время. Меня бросили в пустом сером помещении без окон и мебели, где-то в подвале особняка. Засаленный матрас на полу и ведро для справления нужды — вот все, что было предоставлено мне для счастливой жизни. Не знаю, сколько времени я провел там. По ощущениям — годы, по факту — вероятно, пару недель. Изо всех оставшихся сил я пытался не сойти с ума, когда терял чувство времени и пространства. Как ни странно, но я был благодарен за побои. Боль — единственное чувство, что заставляло ощущать себя живым и возвращало в реальность, помогало не впасть в безумие, в то время как мозг пытался убежать из этой тюрьмы. Каждую ночь мне снились сны, такие правдоподобные, что сложно было понять, что из происходящего было реальным. Несколько раз мне снились родители. В моих снах они не отправились в ту поездку и не разбились на машине, я не попал к дяде Цзяну, а затем в детдом. И, в итоге, не очутился здесь. Ничего этого со мной не произошло. Там, во сне я жил лучшую версию своей жизни и был невозможно, просто до безобразия счастлив. Когда я просыпался, то долгое время не мог понять, где нахожусь. Так сильно хотелось верить в реальность своих снов, что мне, действительно, казалось, что моя настоящая жизнь там, а эта клетка — жуткий ночной кошмар. И вот я сейчас проснусь с криком, а мама будет рядом, будет гладить меня по голове и говорить, что все хорошо, что они с отцом рядом, что это был всего лишь сон. Я очень долго рыдал и выл как псина, никак не мог остановиться, потому что понял, что это не так. Было ощущение, будто я снова потерял родителей. А потом еще раз… И еще… Потом мне снилось, что дядя Цзян и госпожа Юй не погибли и я остался жить с ними, вместе с А-Ли и Цзян Ченом. Они стали мне братом и сестрой и я, снова, чувствовал счастье, до тех пор, пока не проснулся. Я стал бояться засыпать. Мне казалось, что я больше не выдержу такого разочарования. Когда сон вновь утягивал, снилось, что мне удалось сбежать в тот раз, что лес вывел меня к людям, которые помогли, спрятали от собак и преследования. Я перестал понимать, чего я боялся больше — засыпать или же просыпаться. Дни в этом карцере слились в одну бесконечную мучительную галлюцинацию. Только боль в ушибленных костях помогала отличать сны от реальности. Иногда я специально давил пальцем на уже бордовый синяк, когда сознание начинало уплывать, а я боялся, что это могло быть безвозвратно. Были подозрения, что в еду что-то подсыпали, чтобы я мучался бредом. Потом я понял, что еда не при чем. Просто, мне было так плохо, что я уже не мог контролировать то, как мое сознание пытается убежать, бросив меня здесь. Иногда я представлял, что в помещении есть окно, в котором я могу представить вид на любое место и бесконечно его разглядывать. Я представлял вид, который простирался из окна моей комнаты в нашем с родителями доме. Там был небольшой садик с фруктовыми деревьями, которые посадила моя мама, большое старое дерево и веревочные качели на его ветви, которые папа сделал для меня. Я видел, точно наяву, как на этих качелях качалась мама, я мог часами на это смотреть. Она подзывала меня к себе жестом руки, и я понимал, что как только я перешагну через окно и окажусь рядом с ней, я умру. Не знаю почему, но я так отчаянно не хотел умирать, будто меня еще что-то держало на этом свете. Меня все-таки выпустили из этой тюрьмы, хотя к тому времени, я был уверен, что так и помру на том грязном матрасе. Даже не знаю, радовало ли меня это освобождение. Однако, меня не вернули назад в ту комнату, где запирали ранее. К тому времени, все, что не являлось привычным пугало до чертиков и позорной дрожи в коленях. В этом месте, перемены просто не могли быть к лучшему и каждое изменение грозилось стать новым уровнем агонии. Охранники вели меня к соседнему зданию. Это был небольшой двухэтажный дом, находившийся на приличном расстоянии от особняка. На окнах были кованые решетки, а входная дверь оказалась железной и тяжелой, несмотря на то что снаружи она выглядела резным деревянным полотном. Охранник, который, на моей памяти, бил сильнее остальных, впихнул меня внутрь, а второй, как оказалось, тащил мою сумку с вещами. Я даже не заметил. А еще я не сразу заметил, что я в этом доме не единственный пленник. Буквально волоком меня протащили за шкирку на второй этаж и впихнули в одну из трех расположенных там дверей. Это была небольшая комната с маленьким окном, почти под самым потолком и двумя кроватями, на одной из которых лежал юноша старше меня, и он был… Он был такой же бордовый от синяков, как и я сам. Мы смотрели друг на друга открыв рты, но никто не решился заговорить первым. Охранник бросил мои вещи на вторую кровать и с ехидным «с новосельем» покинул дом, запирая тяжелый замок. Этот парень смотрел на меня как-то странно. Не то с интересом, не то с сочувствием, а может, и с тем и с другим одновременно. И непонятно, чего было в его взгляде больше. Я уже хотел было сказать что-то, но услышал сзади «Давно у нас новеньких не было. С новосельем поздравлять не буду.» Я обернулся и увидел двух мальчишек, примерно моего возраста, может старше. Как и парень на кровати, они смотрели на меня так, словно я выиграл в лотерею собственную смерть. Как будто я и сам этого не понимал. Чуть позже мы познакомились. Ребят из соседней комнаты звали Мэн Яо и Сюэ Ян. Парня, что лежал избитым на кровати и стал моим соседом по комнате, звали Мо Сюаньюй. Первый раз за долгое время меня тоже стали звать по имени. Вэй Ин… А я уже и забыл, как оно звучит. Я не понимал, что должен чувствовать. Я чувствовал эгоистичное облегчение, от того, что мне, возможно, будет не так одиноко. А с другой стороны — сожаление. Я, на самом деле, сожалел, что кому-то еще пришлось застрять здесь, в этом богом покинутом месте. А сколько таких было до нас? А сколько еще будет?» Очередное утро, когда Ванцзи проснулся разбитым. Чтение красной тетради стало похоже на ежедневный сеанс мазохизма, череду которых, вопреки здравому смыслу, он никак не мог прекратить. Каждый раз, когда ему казалось, что больнее быть уже не может, следующая запись дневника оказывалась еще более ужасающей в своей концентрации боли. Затем следовал, уже ставший привычным, вид белого потолка темной спальни, в который молодой человек опустело пялился, считая каждую мельчайшую трещинку, точно овец, чтобы призвать спасительный сон. Он уже не понимал зачем делал это, но не мог остановиться. С каждой прочтенной строкой, чувство стыда за свое любопытство становилось сильнее, но остановиться было уже невозможно. Ему почти жизненно необходимо было знать, чем был заполнен временной отрезок жизни этого человека между первой страницей дневника и белой палатой медицинского центра. Теперь он знал имя автора этого ужасного произведения — Вэй Ин. «Призрачное дитя», «чистый, подобно младенцу» — звучало зловеще, в контексте того, что это дитя уже успело рассказать Ванцзи на страницах своей жестокой биографии. Вряд ли нашлось бы более неподходящего имени для человека, на долю которого выпали все описанные ужасы. Но почему же человек, который лежит сейчас в палате, зовет себя — Мо Сюаньюй? Лань Ванцзи уверен, что сейчас там под капельницей лежит именно Вэй Ин. Клеймо, шрамы на теле от укусов собак… Но что, если все запертые в доме мальчишки прошли через подобное? Что если их всех клеймили одинаковым образом? Выходит, что Вэй Ина уже могло не быть в живых… А Мо Сюаньюй, вероятно, просто хранил эту тетрадь, как память о друге. Именно эта мысль половину ночи не давала Ванцзи сомкнуть глаз, из которых то и дело катилась прозрачная слеза. Слеза скорби по несчастному храброму мальчику, который так и не получил при жизни шанс на защиту и справедливость. Впервые за все время своей жизни в пригороде, Ванцзи опоздал на поезд. В целом, можно считать, что Ванцзи, вообще, первый раз куда-либо опаздывал. Ждать следующего не было смысла. Пусть он и пропустил свой поезд, но у него еще был шанс вовремя оказаться на рабочем месте. Быстро собравшись, молодой человек запер свое жилище и направился в гараж, где долгое время пылился его автомобиль. Вождение не напрягало и даже нравилось, но после тяжелого дня было гораздо приятнее сидеть в поезде, расслабиться и смотреть в окно, на то, как менялся город и мир за пределами стен медицинского центра. Автомобиль был заправлен и готов к поездке. Несмотря на то, что им, последнее время, пользовались не часто, диагностика и уход проводились согласно расписанию. Ключ зажигания легко провернулся и машина, сразу же, отозвалась уверенным рыком. Если город не встретит ее очередной бесконечной пробкой, то у Ванцзи были шансы попасть на работу почти вовремя. *** Уверенным шагом Лань Ванцзи направлялся в палату Мо Сюаньюя. Предыдущим вечером у пациента опять поднялась небольшая температура, что могло говорить о начинающемся воспалении. Рано утром, медсестра уже должна была взять кровь на анализ, но это не исключало необходимость осмотра. Из раза в раз, показатели крови не выявляли каких-либо серьезных отклонений, что, все больше, наталкивало на мысль, что скачки температуры и воспалительные процессы были связаны с психическим состоянием парня. Он явно нервничал, находясь в уязвимом, зависимом от других людей состоянии. Возможно, было необходимо подключить к лечению штатного психиатра и назначить успокоительные, пока дело не дошло до невроза. Или побега. Стоило руке доктора коснуться дверной ручки и приоткрыть дверь, как за его спиной послышался знакомый голос брата: — Ванцзи! — Лань Ванцзи обернулся на голос и увидел запыхавшегося брата, который, вероятно, пытался догнать его все это время. — Ванцзи, погоди. У меня к тебе важная просьба. — Лань Сичэнь никогда не говорил слово «распоряжение», заменяя это слово «просьбой», но по одному лишь тону, Лань Ванцзи безошибочно мог определить статус таких просьб. — Я слушаю. — Ванцзи не закрыл дверь в палату, но отошел на пару шагов, чтобы не мешать пациенту рабочими разговорами. — Завтра к нам приедет мэр с делегацией и прессой, чтобы засвидетельствовать передачу медицинского оборудования нашему центру. В том числе нового томографа, на котором так отчаянно настаивали хирурги. — он улыбнулся с видом победителя, давая понять, что за новенький томограф он, буквально, продал душу дьяволу, но оно того стоило. — Не мог бы ты подготовить для меня кое-какие бумаги и отчеты в срочном порядке и дать некоторые распоряжения сотрудникам от моего имени? Официальное объявление я сделаю чуть позже. Весь необходимый перечень я скинул тебе на почту. — не дожидаясь согласия, Лань Сичэнь похлопал младшего по плечу и скрылся с глаз так же стремительно, как и появился. Молча проводив брата взглядом, Ванцзи открыл дверь палаты и первым, что он увидел, были широко распахнутые глаза Мо Сюаньюя. Челюсть его была плотно сжата, а ноздри расширены, но при этом, создавалось ощущение, что парень не дышал вовсе. Потемневший серый взгляд впился в доктора так, будто готов был метнуть в него молнию и уничтожить на месте. Ванцзи растерялся. Он не понимал, чем была вызвана такая реакция. — Доброе утро, господин Мо. Как вы себя чувствуете? У вас что-то болит? — мысли о боли казались логичными в такой ситуации. — Со мной все в порядке. — ответил парень стальным голосом. Не ответил, а отрезал. — Позвольте мне осмотреть вас? — доктор внимательно следил за пациентом, пытаясь прочесть его состояние по реакциям тела. Не то, чтобы он был в этом профи, но нормальных прямых ответов, казалось, ему никто давать не собирался. — Со мной все в порядке. Я хочу, чтобы вы выписали меня. Сегодня же. — все это он произнес сквозь сжатые зубы, с видом не терпящим отказа. — Позвольте мне осмотреть вас, — повторил врач. — Я не могу выписать вас без осмотра. — Осматривайте. Ванцзи приподнял рубашку, натянул перчатки и принялся осматривать швы. Тело парня было напряженным и твердым, будто сгруппировалось и было готово к удару. Продолжи он в том же духе и швы могли действительно разойтись, не говоря уже о том, какую боль он, должно быть, испытывал сейчас. Однако, даже начав дрожать от боли, он не дернул ни единой мышцей лица, словно эта боль удерживала его от паники, приземляла, помогала сохранять контроль. — Расслабьтесь, вы вредите себе, — Ванцзи попытался достучаться до пациента, который точно оглох и даже не смотрел на врача. — Если вы не перестанете, мне придется вколоть вам успокоительное. — Нет! — почти выкрикнул парень. Затем он перенес напряжение в кулаки, сжав их до бела, но расслабив, при этом, тело. — Так вы выпишете меня? — У вас повышена температура. А еще вы не в себе. Я пропишу вам успокоительное. Позже зайдет психиатр для консультации. — Ванцзи смотрел на показания датчика измерения температуры и хмурил брови. — Я не псих. И вы не имеете права меня здесь удерживать. — выплюнул Мо Сюаньюй. Ванцзи еще не видел его в таком состоянии. А еще не знал, как ему поступить. Все в пациенте вопило от ярости, грозясь перерасти в истерику. Его нельзя было выписывать в таком состоянии. Можно было обколоть его седативным и транквилизаторами, но Ванцзи, честно, не хотел бы таким образом лишать пациента дееспособности. Одна мысль о чем-то, что, так или иначе, напоминало подобие плена, в сторону этого человека, заставляла чувствовать себя монстром. — Что случилось? Я могу вам чем-то помочь? — Ванцзи решил действовать иначе. — Да какая вам разница? Что вам от меня нужно? — прошипел парень, но врач готов был поклясться, что это было походило на крик. — Вы очень поможете, если избавите меня от необходимости находиться здесь. Я долгое время вас слушал, пора бы учесть и мои пожелания. — Хорошо. — сдался врач. — Я подготовлю документы на выписку, рецепты и рекомендации, и вы сможете быть свободны. При одном условии. — Условии? — брови Мо Сюаньюя взлетели к потолку от неожиданной дерзости. — Условии, — повторил Ванцзи. — Вас осмотрит психиатр и вы останетесь до вечера. — Это два условия, — возмутился парень. — Хорошо. Я поговорю с мозгоправом, но до вечера оставаться не буду. — Тогда пообещайте, что будете являться на осмотр, хотя бы раз в пару дней. — Ванцзи не собирался сдаваться просто так. Может быть, ему от природы не доставало общительности, но упрямства в нем было сверх положенной меры. — Простите, доктор Лань. Не могу ничего обещать. — злобно хихикнул парень. — Я остался недоволен сервисом вашего центра и намерен искать другого лечащего врача. — Я вас услышал. — упрямство Ванцзи схлынуло, точно талая вода. Ему всегда казалось, что он не отличался излишней ранимостью, но слова Мо Сюаньюя отозвались ноющей болью где-то за грудиной. Неприятно. Но еще неприятнее было осознавать свою глупость. И с чего ему думалось, что он был для своего пациента кем-то большим, чем раздражающий больничный персонал? Парень захлопнул рот и перестал огрызаться. Вероятно, от него не укрылась обида врача. Но извиняться он не стал, продолжая сохранять вид недоверчивый и решительный. — Я зайду к вам после обеда с документами. — Ванцзи отвернулся и направился к двери, не оборачиваясь бросил: — Хорошего дня. Затолкав свою обиду куда подальше, Лань Ванцзи выполнил поручение брата и приступил к подготовке выписки Мо Сюаньюя. Писать пришлось много: рецепты на медикаменты, рекомендации по уходу за послеоперационными ранами, график посещений, на тот случай, если он все же перестанет выпендриваться и соизволит приходить на осмотры. Отдельным листом, заполненным с обоих сторон, Лань Ванцщи расписал своему пациенту диету. Состояние его органов, особенно печени, не позволяло употребления многих продуктов, специй и веществ. На самом деле, легче было перечислить то, что ему можно было есть, чем то, что нельзя. Были большие сомнения на счет того, что пациент соизволит придерживаться подобного питания, но это было действительно необходимо. Одна порция острой свинины могла упечь парня в больницу снова и оставить там надолго. Конечно, Ванцзи не мог повлиять. Как оказалось, он вообще ни на что повлиять не мог. Но обязан был предупредить. Что же произошло? С чем была связана эта резкая перемена в поведении? Что Ванцзи сделал не так? Сказал что-то не то? Или не сказал чего-то? Последние сутки пронеслись в голове кадрами, подвергаясь анализу на триггерные точки, которые могли стать причиной внезапной паники парня. Единственным моментом, который мог вызвать сомнения, был разговор с Сичэнем. Мэр, делегация, пресса… Так вот оно что… Мо Сюаньюй, с полной вероятностью, услышал о будущем визите высокопоставленных лиц. Что если, среди них мог быть тот, или те, чьи руки ломали его столько лет? Если в этом была замешана полиция, то почему бы в этом не мог быть замешан мэр или кто-то из чиновников? Логика подсказывала, что это было похоже на правду. Какая грязь. Он должен отпустить и забыть. Пока чужая боль не растерзала на кусочки его самого. Ванцзи помнил, что обещал зайти к Мо Сюаньюю с документами после обеда, но, вновь пришедший, Лань Сичэнь слезно умолял подготовить еще кое-какие документы, затем пришел Сун Лань с просьбой посмотреть его пациента, попутно упрекая друга в том, что он в последнее время отдалился от него, а потом начал расписывать Ванцзи все преимущества из нового томографа. Потом были родственники пациента, организация уборки в отделении, необходимой для подготовки к встрече с прессой, инструкция персонала и еще куча мелких, но неотложных дел. По итогу, обеденное время давно прошло и улица за окнами окрашивалась сумерками. — Доктор Лань! — Ванцзи поднял глаза и увидел перед своим столом медсестру. Кажется, она даже постучалась, но его мозг был истощен этим днем настолько, что умышленно игнорировал все посторонние звуки. — Доктор Лань, пациент из триста восьмой палаты хочет написать жалобу. Он заявляет, что у него пропала сумка с вещами прямо из палаты. — Сумка? — Ванцзи заторможенно повторил за медсестрой. — Там было что-нибудь ценное? — Он сказал, что там была одежда на выписку и личные мелочи. Но ничего такого, что представляло бы материальной ценности. — Хм… — Лань Ванцзи не знал, что и сказать. Таких эпизодов ранее не происходило в его практике. — Свяжитесь с охраной, пусть посмотрят камеры. — Они смотрели. Камеру залепили пластырем, а остальные камеры не охватывают тот участок. — смущенно донесла девушка. — Скажите ему, чтобы составил список пропавших вещей и их примерную стоимость. Я поговорю с главврачом о возмещении ущерба. — Ванцзи тяжело выдохнул и потер пальцами висок. Девушка кивнула и унеслась выполнять распоряжение. Кому только могла понадобиться чужая одежда? Подумав об одежде, Лань Ванцзи сразу же вспомнил о выписке Мо Сюаньюя. Одежда парня пришла в негодность — куртка была вся пропитана кровью, как и брюки, а футболку, вообще, пришлось разрезать, так как снять ее не было возможности. Все это, скорее всего, уже утилизировали, а посетителей, которые могли бы принести парню что-то взамен, не было. К нему так никто и не пришел. В чем же он собирается покинуть больницу? Собирается покинуть… Собирается… Внезапная догадка расставила все по местам. Пациент из триста восьмой палаты был мужчиной за тридцать, стройного телосложения, его палата находилась рядом с палатой Мо Сюаньюя. Срочная выписка, пропавшая сумка. Мо Сюаньюй собрался бежать. Подхватив, на всякий случай, документы о выписке, Лань Ванцзи бросился в палату, боясь, что уже не успел. Как только он отворил дверь, то увидел на кровати под одеялом многообещающий бугор, вселявший надежду, что пациент уснул, не дождавшись своей выписки. Доктор тихо подошел к кровати, чтобы посмотреть на состояние парня, но вдруг, услышал, как дверь за его спиной с хлопком закрылась. Он хотел повернуться, но чужая рука схватила его за плечо, а к шее прильнуло нечто острое, грозясь воткнуться в любую секунду. — Какой же вы любопытный, доктор Лань. — промурлыкал в ухо знакомый голос. — Разве вежливо смотреть на спящих людей? Вы всегда так делаете? — Мне необходимо контролировать самочувствие пациентов. — глухо отозвался Ванцзи, чувствуя, как от страха вспотели ладони. — Что вы задумали, господин Мо? — До вечернего обхода еще целый час. Вы сегодня не по расписанию. — злобное шипение у самого уха запустило табун мурашек по позвоночнику доктора. — Вы так и не пришли, а ваш мозгоправ угостил меня снотворным. Хорошо, хоть под язык не заглянул. Вы хотели обмануть меня доктор, поэтому я взял ситуацию в свои руки. Но и тут вы все испортили. — парень не весело хихикнул. — Если бы не ваш вуайеризм за спящими, мы бы не оказались сейчас в таком занятном положении. — Вы хотите убить меня? — слишком спокойно спросил Ванцзи для человека, который спрашивает о собственной смерти. — Пожалуй, вы мне еще пригодитесь, — зловеще ответил парень. — Вы поможете мне выбраться отсюда. Я не знаю плана вашего центра и не горю желанием покидать его через парадный вход. Сейчас мы, под ручку, как самые лучшие друзья, покинем здание самым безопасным путем, потом мы сядем в ваш автомобиль… У вас ведь есть автомобиль? — Ванцзи кивнул. — Так вот мы сядем в ваш автомобиль, вы высадите меня там, где я вам скажу и больше вы меня не увидите. Как вам такой план, доктор Лань? — голос парня казался заигрывающим, но стали в нем было больше, чем на складе металлопроката. — Приемлемый. — отозвался доктор, громко сглатывая. Они вышли из черного входа и направились к парковке. Ключи от авто и телефон были у Ванцзи в кармане, поэтому за вещами доктор заходить не стал. К концу пути Мо Сюаньюй стал дышать чаще, а по вискам стекала одинокая капля пота. Как Ванцзи и предполагал, парень украл одежду у соседа. Они сидела на нем немного мешковато и кричала о том, что была с чужого плеча. Но помимо одежды, предприимчивый пациент разжился еще и белым халатом, надеясь улизнуть под видом интерна. Как назло, а может и к счастью, по дороге не встретился никто, кто мог бы заподозрить в парочке неладное. Пациент нагло вис на руке у своего доктора, приставляя к его боку остро заточенный карандаш. Не самое опасное оружие, но при должном усилии и правильном месте удара, этот карандаш мог конкурировать с ножом в своей смертоносности. А парень явно знал, куда его стоит правильно воткнуть. Ванцзи первым сел в авто и занял место водителя, в то время как Мо Сюаньюй расположился сзади, целясь карандашом ему в шею. Машина тронулась, покинула парковку, а затем и территорию центра. Сам не понимая зачем, особенно после всего произошедшего, Ванцзи стал рассказывать своему пациенту о той диете, которой ему стоило придерживаться, о том, как и чем правильно обрабатывать швы, о возможных осложнениях. На удивление, парень не перебил его ни разу, лишь тяжело дышал, что зажгло в груди маленький огонек надежды, что все сказанное не было зря потраченным временем. Но, когда Ванцзи спросил о том, где высадить парня, в ответ была лишь тишина и судорожный вздох. Посмотрев в зеркало, Ванцзи не увидел там своего пассажира. Машина остановилась в первом попавшемся удобном месте, водитель обернулся и посмотрел назад. Мо Сюаньюй лежал на заднем сидении, тяжело дышал и приживал к животу дрожащие руки. — Мы возвращаемся в больницу! — гаркнул доктор, опешивший от увиденной картины. Он приложил ладонь ко лбу парня и понял, что тот весь горел. — Нет. — еле слышно ответил парень. — Нет, пожалуйста. Нельзя в больницу. — Если у вас что-то серьезное, я не смогу вам помочь без необходимого оборудования и инструментов. — настаивал доктор. — Он найдет меня… Он найдет… — проскулил Мо Сюаньюй так тихо, что слов было почти не разобрать. — Что? — переспросил Ванцзи, подкладывая под голову парня свою куртку. — Я не вернусь в больницу! — простонал парень и вырубился. Лань Ванцзи попытался привести попутчика в чувства, но тот лежал без сознания, так и не сказав, где его нужно было высадить. Все это напоминало какой-то страшный сон. Странно, но несмотря на то, что его только что грозились убить, Ванцзи не мог злиться. По правде, он не верил, что Мо Сюаньюй действительно этого хотел и смог бы так поступить. В нем вопило отчаяние и животный страх, но никак не жажда расправы. Конечно, Ванцзи мог бы отвезти парня обратно, но это «пожалуйста» звенело в голове, как надоедливый колокол, а совесть не позволяла бросить его на улице, чтобы тот замерз где-то на лавочке или сгорел от жара. Ключ зажигания провернулся, машина тронулась, зашуршав шинами по асфальту. Рабочий день можно было считать завершенным. Лань Ванцзи направился домой.