Накладывая швы

Благодарю всех, кто пишет мне приятное в комментах, а так же всем, кто помогает мне исправлять ошибки в работе. Примечание: в этой главе Мо Сюаньюй ведет себя как засранец, но не вините его сильно. Все объяснимо.

***

Ночь была неизмеримо долгой. Ванцзи сидел на краю кровати, нависая над своим пациентом, который лежал неподвижно под складками легкого одеяла. Изредка потолочная лампа рассеивала слабый свет, отбрасывая тени по стенам и придавая комнате призрачную атмосферу. Мо Сюаньюй был без сознания весь вечер и всю ночь, с тех пор как температура резко подскочила. Ванцзи проверял его каждые пятнадцать минут, ощупывая лоб, который оставался горячим, как вулканический камень. Он вколол парню жаропонижающее, а потом менял холодные компрессы, осторожно смачивая ватные салфетки в синей керамической миске. Хрупкая и тревожная тишина нарушалась лишь часовым «тик-так» и частыми вздохами мучающего лихорадкой. В какой-то момент, когда часы показывали три утра, Ванцзи захотел отчаяться, но единственное, что он мог сделать - это ждать. Минуты растягивались в часы, и он терял ощущение времени. Иногда Мо Сюаньюй бессознательно двигался и мычал неразборчиво, будто собирался вот-вот проснуться и его обморочное состояние наконец завершится. Ванцзи вглядывался в лицо парня, в его тонкие привлекательные черты, которые теперь были напряжены агонией разума, запертого где-то там, в глубине воспаленного жаром мозга. Хорошенько все взвесив, Ванцзи написал своему брату сообщение с просьбой дать ему обещанный отпуск, начиная с сегодняшнего дня. Никогда раньше, он не позволял себе таких вольностей и не смел даже думать о том, чтобы пользоваться близкой родственной связью со своим начальником. Самое сложное в этой просьбе - назвать причину. Отпуск Сичэнь даст, Ванцзи не сомневался, но уже к вечеру брат будет стучаться в дверь с настойчивым визитом, если Ванцзи не даст ему правдоподобного объяснения своей внезапной просьбы. Были времена, когда опека брата превращала работу Ванцзи в нелёгкий квест, где на чаше весов постоянно лежали ожидания семьи и самостоятельность. Каждый день он пытался доказать свою профессиональную компетентность, заслужить уважение не только коллег, но и самого Сичэня, который видел в новом хирурге, прежде всего, своего младшенького. И всё-таки он понимал, что за этой чрезмерной заботой скрывалось нечто большее – беспокойство и, может быть, даже гордость старшего брата. Но от этого легче не становилось. В конце концов, на работе, он хотел видеть в Сичэне, прежде всего, главврача, а не кого-то, кто до сих пор помнит, как он в детстве поцарапал колено и плакал из-за разбитой игрушки. И они давно и успешно прошли этот этап, но любая нестандартная, не характерная для Ванцзи ситуация, могла и сейчас стать триггером для пробуждения в Сичэне супер брата, спешащего на помощь. Поэтому, он сказал, что просто устал. И не соврал ни единым словом. К утру, когда свет начал медленно наполнять комнату, пуская солнечные зайчики по поверхности письменного стола, больничный запах лекарств, лежащих в уголке, постепенно растворялся в свежем воздухе нового дня. Температура парня спала и не поднималась в течение нескольких часов, это говорило о том, что опасность миновала. Ванцзи почувствовал резкий прилив усталости - его глаза закрывались, тело и мысли двигались тяжело и заторможенно. С последним уходящим часом темной ночи, он наконец позволил себе опереться на спинку кресла, запрокинуть голову и закрыть глаза. Когда Ванцзи почувствовал, что проснулся, то не стал открывать глаза сразу. Он уже понял, что заснул сидя в кресле, чего делать совершенно не планировал. Глупо безмятежно спать в одном пространстве с человеком, который угрожал тебе... карандашом, до того, как потерял сознание. Что, если Мо Сюаньюй тоже проснулся, но раньше самого Ванцзи? Что делать, если он все еще настроен агрессивно? В любом случае, в том, что Мо Сюаньюй проснулся, Ванцзи был почти уверен, так как, на каком-то около-физическом уровне ощущал на себе чужой пристальный взгляд. И он не ошибся. Стоило лишь векам подняться, как он увидел глаза цвета грозового неба, что смотрели на него из-под нахмуренных черных бровей. Парень все так же лежал на кровати, но в несколько другом положении. Ближе к стене. Лицо его было бледным, с огромными синяками под глазами, из-за этого взгляд его казался еще более тяжелым и мрачным. Молчание, сопровождаемое взаимными переглядываниями, длилось до неприличия долго и Ванцзи не выдержал этого напряжения. — Как вы себя чувствуете, господин Мо? — доктор пытался говорить как можно мягче, но охрипший после сна голос звучал, как карканье. — Где я и почему? — каким-то ослабевшим тоном прозвучал ответ. — Вы у меня дома. — осторожно начал Ванцзи. — Вы потеряли сознание в машине, так и не сказав, где вас высадить. Вы очень просили не отвозить вас обратно в медцентр. Поэтому я отвез вас туда, где мог бы оказать помощь. Рядом с кроватью стоял маленький журнальный столик с чашей и использованными компрессами, а также шприц и ампулы с жаропонижающим. Не было никаких сомнений в том, что парень уже успел изучить содержимое ампул, чтобы удостовериться, что его не накачали чем-то запрещенным или лишающим дееспособности, например снотворным. Мо Сюаньюй молчал, но по его лицу было видно активную мозговую деятельность, словно он, со всех сторон, анализировал ситуацию, в которой оказался и возможные риски. Его не сложно было понять. — Так как вы себя чувствуете? — повторил свой вопрос доктор. — Как будто из гроба восстал. — попытался пошутить парень, не меняя выражения лица. — Что доктор планирует делать с этим недостойным пациентом? —  парень улыбнулся какой-то нездоровой пьяной улыбкой. — Я не знаю. — честно ответил Ванцзи. — Лечить? —доктор подернул плечами, в глупом жесте собственной растерянности. — И зачем оно вам? Особенно в свете последних событий моей преждевременной выписки? — Вы несколько раз задавали мне подобный вопрос. И ответ мой не изменился. — Ванцзи устало выдохнул, прикрыв глаза. — Я не знаю. Мо Сюаньюй сжал край одеяла в кулаки. Черты его лица болезненно исказились, словно ответ показался ему полнейшей чушью и он не намерен был верить в этот бред. Грудь поднялась, набирая воздух, вероятно для крика или долгой разгромной речи, но, прежде чем он открыл рот, его перебили. — Прежде чем вы начнете ехидничать и возмущаться... Я действительно не знаю. — Ванцзи сам не понял почему, но голос его повысился и стал увереннее. Он уже устал доказывать то, что не желает парню зла. Устал ковыряться в себе и искать глубинные мотивы своих поступков. — Я не могу просто взять и бросить человека в беде. А то, что вы попали в беду, видно невооруженным глазом. Вы можете считать что хотите, но я просто не мог поступить как-то иначе. Он устал. Он действительно устал и не мог больше бороться с ветряными мельницами. Он не психолог и не психотерапевт, пусть некоторые знания у него, и правда, имелись из курса общей психологии для работников медицины. И что бы он ни говорил, как не пытался бы помочь, то непременно наталкивался на стену недоверия и агрессии, с которыми не мог справиться. В добавок ко всему, появилось мерзкое ощущение, будто он какой-то монстр, что силой навязывает свою ненужную помощь жертве насилия. Может он и правда делал лишь хуже, сам того не осознавая? Сначала парень молчал, сверля врача глазами и закусывая нижнюю губу, выдавая свое замешательство. Потом, выражение его лица резко сменилось, на какое-то более ядовитое и он нашелся с ответом: — Наверное, ваша мама учила вас тому, что нужно всегда быть хорошим мальчиком? — это прозвучало, как самая глупая провокация, которую Ванцзи когда-либо слышал. — Может и учила. — спокойно ответил врач, не ведясь на грубость. — Но я этого совсем не помню. Лань Ванцзи, тяжело ступая, подошел к шкафу и взял оттуда стопку чистой домашней одежды и полотенце. Каждое его движение сопровождалось внимательным прицелом чужих глаз. Шкаф захлопнулся, молодой человек направился прочь из комнаты, не оборачиваясь бросив: — Я в душ. Потом займусь обедом. За всем этим хаосом он даже не сразу заметил, что со вчерашнего дня так и не переоделся. Струи прохладной воды приятно стекали с длинных прядей по коже, собираясь у голых стоп. Рука потянулась к ручке смесителя, вода стала еще холоднее, почти ледяной, но, едва ли, она смогла остудить кипящую голову, от которой, по ощущениям, шел пар. Мысли крутились в ней, точно в блендере, взбиваясь в густую пену, что, вот-вот, хлынет носом. Считая вдохи и выдохи, Ванцзи пытался успокоить разум и тело дыхательной гимнастикой, которая помогала почти всегда, но только не сейчас. Разочарование, сожаление, раздражение, жалость, стыд — это лишь немногие ингредиенты того гремучего коктейля, что Ванцзи пил большими глотками. Дядя всегда говорил, что Ванцзи - упрямец и эта твердолобость сыграет с ним, однажды, злую шутку. Как бы не хотелось это признать, но дядя был в этом прав. С чего вообще Ванцзи решил, что имеет право вмешиваться в чужую жизнь со своей неуклюжей поддержкой? С того, что вбил себе в голову, что его истинное призвание - спасать людей? Ну так он и спас. Спас как умел - разрезал, сшил, перевязал. Разве не в этом его главная и единственная задача? Говорят, что в этом он хорош. Но только в этом. Исцеляющие беседы - это не про него. Как и любые другие беседы, впрочем. Какую помощь он надеялся предложить этому человеку? Временное убежище и какой-никакой уход — это все, что может дать Ванцзи. И то, лишь до тех пор, пока Мо Сюаньюй не захочет уйти. Ванцзи не станет его останавливать или препятствовать ему своими душными советами. Не станет навязывать то, о чем его не попросят. Читая дневник, он так проникся историей несчастного мальчика, что вознамерился помочь ему хоть чем-нибудь, но это оказался даже не тот мальчик. И уже давно не мальчик. Махровое полотенце так усердно натирало белую кожу, что она вспыхнула раздраженной краснотой. В какой-то момент, мужчина, словно, забылся и превратил обычную гигиеническую процедуру в череду актов срыва злости на себя самого. Он будто хотел наказать себя за глупость, за излишнюю самонадеянность и за... Да за все сразу. За то, что он это он. Ванцзи часто замечал их в больнице. Людей с узкими, искусственными линиями на запястьях, слегка зарубцевавшимися, будто оставшимися там специально, как татуировки боли. Они носили эти шрамы как знаки — молчаливые, но кричащие. Эти следы виднелись из-под браслетов, тянулись под рукавами кофты, и в любом движении их было легко заметить. Кого-то они шокировали, кого-то вызывали жалость, но главное — всегда привлекали внимание. И это, казалось, была их настоящая цель. Эти люди словно писали на своей коже: «Посмотрите на меня. Заметьте меня. Увидьте меня наконец». Они не скрывали следы. Может быть, даже носили их как доказательство своей боли, как манифест того, что внутри что-то разрушается. Иногда это выглядело как вызов обществу, иногда как мольба о помощи. Но чаще всего — это был тихий способ сказать: «Я хочу быть услышанным». Но он знал и других. Тех, чьи руки оставались всегда гладкими, чья кожа никогда не выдавала того, что творилось в их душе. Эти люди не размахивали своими ранами перед лицами других. Их боль была внутренней, глубокой и совсем не для чужих глаз. Эти люди не искали внимания. Они хотели невидимости, чтобы никто не догадался о настоящем состоянии их разума, о тех бурях, что бушуют в их внутреннем мире. Ванцзи хорошо знал, насколько может быть изобретателен человек, если действительно хочет сохранить свой секрет. Покинув ванную комнату, Ванцзи заглянул в собственную спальню, с легкой руки отданную для нужд гостя. Обернувшись коконом из одеяла, Мо Сюаньюй спал, плотно прижавшись спиной к стене, а лицом был обращен ко входу. В больнице он спал так же — непременно ко входу лицом, никогда не поворачивался спиной, за исключением тех случаев, когда был без сознания и не мог контролировать позу для сна. Задумывался ли он об этом, совершая свой ритуал безопасности? Или инстинктивно следовал этой не совсем обычной привычке? Посещал ли Мо Сюаньюй психиатра когда-нибудь? То, чем доктор Лань собирался накормить своего гостя, вряд ли можно было назвать произведением кулинарного искусства. Диета после операции на печени отныне станет для Мо Сюаньюя сводом новых правил. Ему предстояло вычеркнуть из рациона вкусные, но тяжёлые блюда, обязательно содержащие что-либо жареное, жирное, острое, соленое - все это теперь оказалось под строгим запретом. Правило было простым: всё, что нагружает печень, должно исчезнуть из тарелки. Стадию питательных смесей и капельниц парень прошел еще в больнице, поэтому сейчас уже можно было добавить в рацион твердую, но легкую и постную пищу, в том числе белковую, поэтому на повестке дня у пациента был легкий куриный бульон с овощами и совсем крохотным количеством куриного мяса. И тут встала проблема, заставившая только что вымытое тело Лань Ванцзи покрыться липким потом. У него пропал нож. Из бамбуковой подставки, где стройным рядом стояли пять разных по длине, но одинаковых по дизайну рукояти кухонных ножей, пропал нож. Тот, которым Ванцзи всегда разделывал мясо. Взгляд устремился в сторону спальни, откуда не доносилось ни звука. Сердце, сначала, ухнуло куда-то в район желудка, а потом забилось часто-часто, точно готовое убежать. Он не хотел умереть так глупо. В конце концов, он этого просто не заслужил. Эти мысли, волшебным образом, трансформировали страх в булькающую злость. Это его дом. Тот дом, который принадлежал его матери, а теперь самому Ванцзи. Этот дом он обустроил для себя, вкладывая всю свою душу в то единственное, что мог считать своим. Это на его постели лежал человек, что вознамерился отобрать у Ванцзи такое хрупкое чувство безопасности. Он не сделал ничего плохого. Он не заслужил стоять сейчас и трястись от страха перед угрозой быть проткнутым ножом из собственного чертового набора. Руки тряслись как у эпилептика, непонятно от чего больше - от страха или же от злости. Или же от обиды... Да, черт побери, да, именно от обиды. Глупо было рассчитывать на благодарность, и Ванцзи, правда, не искал ее. Но это было уже слишком. Ему нужен его чертов нож. Для той самой чертовой курицы, которую собирался готовить даже не себя самого. И он был намерен вернуть его. Когда Ванцзи зашел в спальню, его снова встретил пристальный взгляд серых глаз. Мо Сюаньюй правда спал, когда Ванцзи заглядывал в прошлый раз? Или теперь врачу предстояло постоянно играть в чужие игры? — Верни мне нож. — голос Ванцзи звенел сталью. Сталью и усталостью. — Он нужен мне, чтобы отделить мясо от кости. — он протянул руку, ожидая требуемый предмет. В ответ не прозвучало ни единого писка. Мо Сюаньюй даже не завозился под одеялом, словно это не его только что поймали на горячем. Лишь серость глаз начала темнеть, будто тучи сгущались перед бурей. К своему стыду, Ванцзи понял свою ошибку. Он требовал невозможного от своего пациента — доверия, того, что по словам самого парня, было непозволительной роскошью. Из них двоих - именно Мо Сюаньюй находился в уязвимом положении, пусть и пытался всячески это отрицать и выглядеть опасным. Не было никаких сомнений, что он и был. Но, по факту, что бы он ни говорил или делал — он ни разу не причинил вреда, лишь напугал. Но и это случилось лишь потому, что врач вмешался в его планы. Злость и обида схлынули мгновенно. Помявшись какое-то время на месте, Ванцзи отошел в другой угол спальни, где стоял книжный шкаф, открыл одну из его закрытых секций и, недолго покопавшись, вытащил охотничий нож в кожаном чехле, с резной рукоятью из кости. Этот нож был подарен ему однажды пациентом, которому Ванцзи долго зашивал глубокую рассеченную рану, нанесенную диким кабаном. Старый охотник сказал тогда, что по какой-то древней традиции, должен подарить своему спасителю свое оружие, в качестве благодарности. Принимать этот дар не хотелось, да и незачем был Ванцзи клинок, но Сичэнь уговорил, сказал, что для старика это важно. Позади послышалось шуршание одеяла. Краем глаза Ванцзи увидел, как парень приподнялся выше, а рука его тянулась под подушку. Ванцзи хотел бы фыркнуть, но не стал. Он подошел к кровати и протянул парню нож рукоятью вперед, предлагая взять оружие. — Если тебе так необходимо средство защиты, то возьми лучше это. Можешь оставить его себе, мне он ни к чему. — он продолжал стоять с протянутой рукой, ожидая какой-либо реакции. — И верни мой нож. Ты задерживаешь наш обед. Рука парня забралась под подушку и вытащила оттуда кухонный нож. Изящная, но сильная мужская ладонь ловко повернула нож рукоятью вперед и протянула его врачу в ответном жесте. Обмен произошел молча, под аккомпанемент пристальных взглядов глаза в глаза. — Спасибо. — искренне поблагодарил Ванцзи. В большей степени за то, что парень оказался умнее того, чтобы поддаться испугу и начать размахивать лезвием направо и на лево. — Я поставил в душевой табуретку, чтобы не пришлось стоять, и положил полотенце на край стиральной машины. Вода не должна быть горячей. И не советую закрывать дверь на замок. Если тебе станет плохо, я не смогу попасть в ванную, чтобы помочь. — Ванцзи, в очередной раз, говорил непривычно длинную речь, а рука парня, тем временем, аккуратно утягивала под подушку свое новое оружие. — Через час будет обед. — с этими словами доктор покинул спальню с ножом, отнятым, к своему облегчению, без боя. Бульон томился на медленном огне, салат был аккуратно и мелко нарезан, а в ванной была слышна льющаяся вода. Ванцзи прислушивался к звукам из ванной, на всякий случай, чтобы не пропустить чего-либо, требующего экстренного вмешательства. Он вернулся в спальню, сгреб постельное белье, впитавшее в себя пот лихорадочного тела, и принялся стелить свежий комплект, хрустящий от своей чистоты. Когда он переехал в пригород и поставил забор, то первым делом организовал небольшую площадку для сушки белья во дворе. Ткань, которая сушилась на свежем воздухе, приобретала необычайную текстуру. Оно хрустело, будто накрахмаленное и еле-уловимо пахло сезоном. Летом оно приобретало запах солнца и трав, осенью пахло озоном и чем-то землисто-пряным, зимой отдавало морозом, а весной — свежестью и первыми цветами. Когда в носу круглосуточно стоит запах хлорки и санитарных жидкостей, начинаешь ценить простые запахи жизни вокруг. Сам Ванцзи не пользовался даже парфюмом, хотя не раз слышал от Сун Ланя, что отчетливо пахнет сандалом. Возможно, виной тому был аромат благовоний, которые Ванцзи любил зажигать в своем доме. Широкая ладонь с длинными пальцами плыла по простыни, точно корабль, разглаживая собой волны на белой ткани. Нагнувшись, Ванцзи приводил свежезаправленную постель в идеальный вид, придираясь даже к мелочам. Постельное бельё всегда было для Ванцзи чем-то большим, чем просто необходимостью. Он любил ощущение свежести ткани, её шелест, когда она разворачивалась, её запах — это странное, тёплое смешение хлопка, стирального порошка и времени года за окном. Каждый раз, когда он стелил постель, он словно возвращался в свою детскую комнату, где всё было иначе, проще, но одновременно наполнено какой-то невероятной красотой. Не многое он помнил о собственной матери, но были моменты, особенно отчетливо запечатлевшиеся в памяти. Ванцзи до сих пор помнил, как аккуратно мама расправляла углы подушки, как аккуратная женская рука плыла по белой глади, проверяя, чтобы простыня натянулась ровно, без единой складки. Мама всегда выбирала только белое белье. Её лицо — каждый раз, спокойное и сосредоточенное, словно она делала не просто что-то обыденное, а выполняла важный обряд. Эти моменты почему-то остались такими яркими, такими нерушимыми в его памяти, хотя прошло уже так много лет. Когда её не стало, ему было шесть. Сначала он ничего не понял, только чувствовал, что вокруг стало как-то пусто, слишком холодно. Потом, спустя недели, месяцы, он начал замечать, что никто не гладит простыни так, как она, никто не укладывает подушки с её мягкой, почти незаметной улыбкой. Домработница, нанятая дядей, заканчивала стирку и просто бросала уже сухое бельё на кровать, лишённое той самой нежности. А брат совсем перестал обращать внимание на то, как выглядят постели — для него это не имело значения. Но для Ванцзи имело. Он постепенно понял, что этот образ — её, расправляющей белую ткань, олицетворяет для него всё то, чего не хватало после её ухода: ласку, тепло, заботу. Это стало не просто воспоминанием, это стало ритуалом, какой-то тихой молитвой. Теперь он жил один, и белое бельё оставалось чем-то обязательным. Цветных комплектов в его шкафу не было принципиально — они казались ему чужими, неправильными. И каждый раз, когда он садился на свежую постель, руками проводя по натянутой ткани, он ощущал, что этот маленький ритуал — не просто привычка. Это то немногое, чему он научился у неё, те крупицы, что он мог сохранить в своей памяти о том, как можно выразить свои чувства. Дверь в ванную открылась и сзади послышалось шлепанье босых ног по деревянному полу. Ванцзи обернулся и обмер. Мо Сюаньюй стоял в проходе почти обнаженный, с полотенцем, обмотанным вокруг бедер. Впервые за все это время, густые черные волосы парня были вымыты и не завязаны тугим пучком на голове. Распущенные, они струились черными ручейками по плечам и спине, спускаясь, кажется, до самой поясницы. Тело парня Ванцзи видел лишь эпизодически, проводя осмотр. Теперь же все виденное раннее собралось в один образ. Мо Сюаньюй был с Ванцзи одного роста и похожей комплекции, такой же стройный, но истощение сделало его тело тоньше, более хрупким. Казалось, будто его талию можно было перехватить пальцами обеих рук. Тазовые кости, как и острые ключицы, отчетливо выделялись на фоне гладкого белого тела и, несмотря на изможденность и послеоперационные рубцы, оно все еще было прекрасным. Ванцзи не сразу осознал, что пялился. А вот Мо Сюаньюй понял это сразу. Рука парня ослабила хватку и полотенце упало к босым ногам, оголяя его полностью. Тяжелый взгляд из-под черных бровей смотрел остро, вызывающе. Он привалился плечом к дверному косяку, согнул одну ногу в колене, взял в ладонь свою плоть, точно взвешивая и проскрипел охрипшим голосом: — Уважаемый доктор Лань, уже приготовил нам постель? Ванцзи будто током шандарахнуло. Пару секунд ему казалось, что он пустил корни в пол и не мог пошевелиться от шока. Затем его крупно затрясло. Он что... Он предлагал себя? Он подумал, что... постель... — Бесстыдство... — прошипел доктор, точно змей. Одним слитным движением он нагнулся, схватил полотенце и набросил на парня. — Прикройся, сейчас же. — Ты не дал мне одежду, мне казалось, что я понял намек правильно. — парень продолжал вызывающе улыбаться, оборачивая бедра полотенцем. — Отправил в душ, расстелил постель с такой любовью... — Ванцзи словно получил пощечину. Удара не было, но в голове отчетливо зазвенело. — Я благодарный гость. Не могу позволить себе остаться в долгу у такого гостеприимного хозяина. — Прекрати! — гаркнул Ванцзи и бросился к шкафу. Он вытащил просторную мягкую футболку, трикотажные домашние штаны, белье в упаковке и бросил их на кровать. — Вот одежда. Одевайся и иди к столу. — с этими словами он пулей пронесся мимо парня в сторону кухни. Минут через десять, неспешным шагом в кухню вошел Мо Сюаньюй с нечитаемым выражением лица и сел за обеденный стол. Сохраняя молчание и отстраненность, Ванцзи поставил перед ним тарелку с жидким супом и небольшую пиалу салата, которые парень смерил разочарованным взглядом. Попробовав предложенное, он скривил лицо так, будто выпил воды из лужи и не смог промолчать. — Это что, какой-то новый уровень пыток, доктор? Вы когда-нибудь слышали о том, что у еды может быть вкус? — Мгм. — бесцветно отозвался Ванцзи. — Ешь. — Простите, но я не буду это есть. — он отодвинул от себя тарелку и сложил руки на груди, ярко выражая свой протест. Ванцзи мысленно сосчитал от одного до десяти и обратно, чтобы немного успокоиться. С его губ сорвался протяжный выдох, словно компрессор стравил лишнее давление. — Тебе показана жесткая диета. Пока нельзя есть привычную еду. Ешь. — Я не смогу. Можно добавить хоть немного перца? — простонал парень, чуть наиграннее, чем следовало бы. — Что мне сделать для тебя, чтобы ты сжалился над несчастным пациентом? — его голос опустился до призывного шепота. Трактовать этот пошлый контекст его вопроса как-то иначе было невозможно. — Зачем ты это делаешь? — Зачем я делаю что? — Зачем ты пытаешься меня провоцировать? — Я просто пытаюсь избавить себя от ненужных прелюдий. — Каких еще прелюдий? Прелюдий перед чем? — Ты мне скажи… голос парня снова стал елейно текучим. Он вальяжно откинулся на спинку стула и положил на него свой локоть, в то время как его пальцы нащупали сосок сквозь футболку и стали его поглаживать. Ванцзи смотрел и не понимал, что происходит. Он отзеркалил позу парня, откинулся на спинку стула, но скрестил свои руки на груди. — К чему весь этот спектакль? Почему ты ведешь себя как… как… — сказанного назад вернуть было нельзя, а сил договорить он найти не мог, нелепо заикаясь. — Как шлюха ты хотел сказать? — у Мо Сюаньюя же не было проблем с подбором слов. Ванцзи промолчал, но не опроверг, обозначая этим согласие. — Потому что я и есть шлюха. Тебе же это уже известно. Скажешь нет? — эмоции на лице парня менялись, словно катались на карусели. Но Ванцзи был уверен, что все они были негативными, несмотря на широкую улыбку. — Разве не поэтому ты притащил меня сюда? Вот я и пытаюсь выяснить в какой позе ты собрался меня иметь. Но ты, видно, любитель поиграть в неочевидность. — Что? Как это понимать? — объем испытанного Ванцзи стресса за, всего лишь, прошедшую половину дня давно перевалило за отметку критического. — Я говорю про свою красную тетрадь. Припоминаешь такую? — брови его саркастически подпрыгнули. — Ты даже не удосужился ее спрятать. Ты, кстати, уже снял копии? — Какие еще копии? — прошелестел Ванцзи, холодея от стыда. — Ну… Чтобы шантажировать меня, например. А может быть, ты любитель детского порно? Ты трогал себя, когда читал ее? Ладони врача накрыли лицо. Больше всего на свете ему хотелось просто раствориться сейчас, распасться на атомы, чтобы ветер подхватил их и развеял по всей поднебесной. Какой же стыд. — Прости меня. — выдавил он, не убирая рук от лица. — Я нашел ее у мусорного бака в приемном покое и не стал выбрасывать, хотел найти хозяина и вернуть ее. Там не было имени, поэтому я прочитал страницу, чтобы суметь понять, кому она могла принадлежать, но… Потом я не смог остановиться. — Тебе понравилось? — мрачно хихикнул парень. — Как думаешь, написанное тянет на Пулитцеровскую премию? — Прошу, не дразнись. — взмолился Ванцзи. — Написанное там - ужасно. Когда я понял, что это твоя тетрадь, мне захотелось хоть чем-то помочь. Ты выглядел так, будто попал в беду. Я просто не смог сделать вид, что не замечаю этого. У меня нет дурных намерений и мне ничего от тебя от тебя не нужно. Лицо Мо Сюаньюя исказилось ядовитой яростью, какой не было даже тогда, когда ему казалось, что доктор желает им воспользоваться. — Так все дело в жалости? Доктор Лань пожалел опущенного паренька? — с каждым словом голос его все больше сочился ядом. — Так вот, мне не нужна твоя жалость! Прибереги ее для кого-нибудь другого. — в конце он перешел на крик и потянулся рукой к ноющим ранам на туловище. — Это не жалость. — тихо произнес Ванцзи. — То, что произошло с тобой и с Вэй Ином – бесчеловечно и несправедливо. Мне не нравится жить в мире, где люди игнорируют чужую боль, если могут помочь хоть чем-то. Я делаю это просто потому, что могу. Ты можешь уйти, когда захочешь, ты не пленник здесь. Но, если тебе некуда идти, ты можешь остаться, по крайней мере, до тех пор, пока раны не затянутся достаточно. — Ты не дочитал тетрадь до конца, да? — спросил Мо Сюаньюй, полностью изменив тон. Ванцзи отрицательно качнул головой. Ничего больше не сказав, парень подвинул к себе тарелку с супом и начал молча есть, не выказывая никакого отвращения к еде, будто за время их разговора она успела поменять свой вкус. Они ели в полном молчании, но каждый обдумывал сказанное. Когда Ванцзи помыл пустую посуду и подал чай, то решил задать давно интересующий его вопрос. — Скажи, Вэй Ин он… Что с ним стало? По своей старой, как успел заметить Ванцзи, привычке, парень посмотрел в окно, что-то пространно там разглядывая и, после некоторого времени молчания, ответил: — Вэй Ина больше нет.