Накладывая швы

Предупреждение: глава содержит описание самоубийства. Тем, кому такое читать тяжело, лучше воздержитесь. Благодарю всех, кто находит в тексте мои ошибки! Вы делаете меня лучше! Жду ваших комментов, давайте хоть пообщаемся чтоли. А то я не знаю, какой отклик у этой аудитории. Вопросы, предложения, критика.

***

Вэй Усянь бесцветно поблагодарил доктора Лань за обед и удалился в спальню в поисках одиночества. Нет, он не сбежал после неудобного разговора, и ему не было стыдно за свое поведение. Давно прошли те времена, когда ему приходилось ощущать на языке вкус этого чувства. Этот день только начался, а уже казался таким невыносимо долгим. *** Когда Вэй Усянь проснулся в незнакомой обстановке, то первым делом ужаснулся тому, что, вопреки своим жестким правилам, умудрился заснуть у клиента в постели. Еще более удивительным показалось то, что ему, в принципе, удалось уснуть в таких обстоятельствах. Если говорить именно про сон, то он мог наступить только на своей территории и в спасительном одиночестве. Это называется - тревожное расстройство, о наличии у себя которого Вэй Усянь давно знал, но предпочитал не бороться с ним. Он считал, что вполне мог эту тревогу контролировать, в том числе, придерживаясь некоторых правил, не позволявших ей выходить за пределы своей нормы. Бегло оценив скромную обстановку спальни, он подумал, что у его нового клиента странный вкус. Странный, но не плохой. Помещение было светлым и легким, без нагромождения лишних деталей и неуместных цветовых пятен. Белоснежные стены контрастировали с тяжелыми стеновыми и потолочными балками из темного состаренного дерева, современная мебель лаконично сочеталась с элементами китайской старины и это выглядело гармонично и свежо. Будучи "элитным компаньоном", Вэй Усянь привык наблюдать более вычурные интерьеры, кричащие о статусе своих владельцев. И от этого неизменно тошнило. Со временем даже золото стало ассоциироваться с грязью, а прикосновения постельного шелка к обнаженной коже стали неизменными предвестниками боли. Роскошь обманчива. Можно сладко спать на грубо обработанном хлопке и ронять слезы на нежный атлас. Важно лишь то, кто стелет для тебя постель. Продолжая рассматривать детали, он и сам не понял, как мог не заметить мужчину, спящего на кресле в другом углу спальни. Это было неожиданно. Все внутри сжалось от накатывающей паники, воспоминания событий прошедшего вечера зажглись в сознании фарами дальнего света. Последним четким его воспоминанием был карандаш в собственной руке, приставленный к шее доктора, который сейчас, как ни в чем не бывало, спал в опасной близости от того, кто ему угрожал и, буквально, взял в заложники, пусть и весьма неудачно. Можно было бы предположить, что ему все это приснилось, но тогда это никак не объясняло смену больничной койки на кровать светлой спальни. Если Вэй Усянь отключился самостоятельно, то, по логике здравого смысла, должен был очнуться на какой-нибудь грязной обочине или в отделении полиции. Но он пришел в себя в теплой постели, даже не привязанный к изголовью кровати, рядом с которой стоял столик с использованными компрессами в керамической чаше и жаропонижающим. О последнем он узнал, прочитав название на упаковке ампул, схватив ее сразу же, как увидел. Не хватало еще быть подсаженным на какую-нибудь опасную дурь. На его памяти, некоторые мальчики для развлечений, что плотно сидели на запрещенных веществах, сами ложились под каждого, кто мог обеспечить их дозой. Боль в порванной заднице - это ерунда по сравнению с ломкой. Однажды, эти слова сказал ему знакомый паренек, работавший шлюхой, а уже через неделю помер от передоза с перекошенной улыбкой на избитом лице. Вэй Усянь никогда не обманывался наркотической магией забвения и старался держаться подальше от веществ. Или, по крайней мере, знать им меру. На собственную смерть у парня давно были другие - более грандиозные планы, нежели захлебнуться пенной рвотой в вонючей туалетной кабинке. Долго и вдумчиво, насколько позволял навязчивый туман в голове, Вэй Усянь рассматривал лицо спящего доктора. Черты расслабленного лица казались мягче и приятнее, от этого молодой мужчина казался совсем юным, почти невинным. Ранее, он уже задавался вопросом о том, какого же возраста был его лечащий врач и ответ варьировался в большом промежутке между восемнадцатью и тридцатью. Непроницаемое и неулыбчивое выражение лица, словно прибавляло внешности Лань Ванцзи лишних лет. Молодость, зачастую, отличается живостью, гибкостью и блеском глаз, но в этом человеке была какая-то холодная сталь, присущая лишь людям, долго жившим и видавшим многое. Жизнь научила Вэй Усяня читать людей, словно книги, по едва заметным зацепкам: взгляд, неосознанные жесты или странный звук шагов — всё это таит в себе информацию, считав которую в нужный момент, можно избежать лишних проблем. Он научился замечать, как меняется настроение собеседника по едва уловимым интонациям голоса, и как смех может звучать фальшиво, когда за ним прячется страх, агрессия или желание. Это настороженное восприятие, со временем, стало его главным компасом в социальной игре. Еще будучи ребенком, ему пришлось учиться жить в этой новой реальности, и, если это было возможно, предсказывать опасность ещё до того, как она становилась очевидной. Но за такую проницательность пришлось дорого заплатить. Постоянное сканирование мира лишает лёгкости восприятия, превращая любое взаимодействие в игру на выживание, где каждая тень хочет схватить за живое своими грязными руками. Больше всего Вэй Усянь опасался людей, в глазах которых была жажда. Не жажда жизни или приключений, а темная жажда - жажда власти, желание. Таких взглядов он видел много, больше, чем обычных живых глаз. А взгляд Лань Ванцзи не выражал ничего. Только отстраненность и холод. Но этот холод казался Вэй Усяню безопаснее самого участливого внимания. Кажется, он ошибся. Почему этот доктор Лань вмешался в его дела? Зачем припер его сюда? Отвадил полицию, потому нашел кому можно продать подороже? А может, решил оставить для себя? Захотел получить плату, не предусмотренную прайсом на услуги больницы? А ведь до этого ему действительно начало казаться, что этот человек чем-то отличается от остальных. Почему же Лань Ванцзи так спокойно спал рядом с опасным субъектом? Потому что точно знал, что имеет на него рычаг давления? Потому, что уже держал в руках поводок покрепче тех ремней, которыми мог бы привязать его к кровати? К раздражению Вэй Усяня, доктор решил уклоняться от прямых ответов до последнего. Все эти его "Я не знаю", звучали как издевательство, а может быть, как признак того, что он ментально не здоров, или того хуже - решил поиграть. Вэй Усяню были хорошо знакомы такие игры. Не все люди жаждут секса, исключительно как акта совокупления, а обладания объектом своего ненормального вожделения не всегда достаточно для достижения пика удовольствия. Многие насильники вообще не желают осознавать факт своего насилия, не хотят прямо осознавать преступность своих действий, даже если эти действия применяются к ребенку, что само по себе противоречит всем законам. Понимают, но не желают видеть, что берут кого-то против его воли, пусть даже речь идет о связанном рабе. Именно в этих случаях и начинаются эти игры. У Урода было множество друзей, с которыми он порой был не прочь делиться своими игрушками, правда только на территории своей песочницы. Это происходило со всеми мальчишками, запертыми в доме. После череды жестоких побоев, за то, что плохо обслужил высокопоставленных гостей, Вэй Усянь понял, что не улавливает каких-то новых правил игры. Урод всегда был прямолинеен в своих приказах, не юлил и сразу обозначал то, чего хочет. Но прокурор, требующий умолять его о ласке или наказании, так же как и владелец сети элитных школ, ожидающий, чтобы его навязчиво соблазняли - это было чем-то неподдающимся пониманию подростка. Ситуацию прояснил Мэн Яо, находившийся в этом месте гораздо дольше и уже постигший тонкую науку взаимодействия с этими людьми. Он рассказал о каждом влиятельном товарище их пленителя, о их предпочтениях и способах их удовлетворения. Сам Мэн Яо, к тому времени, уже стал мастером перевоплощения, рассуждая об этом со странным, даже пугающим, расчетливым спокойствием. Из их маленького гарема он был тем, кого подкладывали под самых привередливых господ, желающих видеть в глазах насилуемого ими ребенка удовольствие, пусть и притворное. Дикий Сюэ Ян же был любимой игрушкой жестоких садистов, которым нравилось лицезреть то, как паренек рычал и брыкался до последнего, нравилось раз за разом ломать его морально и физически, ощущая себя укротителями дикой зверюшки. Шрамы на его теле составляли целую карту мира, которая все пополнялась и пополнялась новыми островами, а порой целыми кровавыми архипелагами. О Мо Сюаньюе Вэй Усянь до сих пор вспоминал с содроганием и болью. Несчастный, поехавший головой Мо Сюаньюй предлагался для утех настоящим больным извращенцам. До Мэн Яо Вэй Усяню было далеко, но после побоев, которым, к тому времени, он уже потерял счет, он все-таки научился играть в эти мерзкие игры. И в тот момент, когда он, превозмогая свое отвращение, первый раз сам просил насильника приласкать его, он сломался окончательно и безвозвратно. Он словно растоптал оставшееся достоинство ради возможности выжить. Одно дело просто терпеть, совсем другое дело - делать вид, что тебе это нравится, просить сделать это с собой. Он предал себя, предал все то, что вложили в него родители, даже свое имя. Вэй Ин умер. И родился Илин. Урод дал ему это имя, не объясняя своего выбора. Но так было даже лучше. С тех пор никто больше не называл его настоящим именем. Если Лань Ванцзи хотел играть в соблазнение, Илин с ним поиграет. Доктор Лань не понимал, или умело делал вид, что не видит провокаций Вэй Усяня. Это была часть игры? Или он действительно не понимал намеков? Как же раздражало. Хотелось зарычать и крикнуть: — "Не заставляй меня угадывать! Просто скажи, чего ты хочешь!". Нет большей пытки, чем ожидание. Это как казнь с оттяжкой, где ожидание причиняет больше страданий, чем сам конец. Когда Лань Ванцзи ушел в ванную, появился шанс разнюхать что-нибудь самому. Вэй Усянь, стараясь не шаркать громко по полу еле передвигающимися ногами, подробно исследовал его спальню. Камер и иных записывающих устройств обнаружено не было, потайных дверей в пыточную тоже. Никаких тайников с оружием, секс-игрушками или даже просто журналов с непотребствами. Соседняя со спальней комната была маленькой и почти пустой, за исключением длинного стеллажа, сверху донизу забитого книгами, и низкого столика с лежащим на нем музыкальным инструментом. Гуцинь. Неожиданно. Мастеров игры на этом традиционном, но сложном инструменте не так много, даже на территории самого Китая. Рядом была какая-то аппаратура, по всей вероятности звукозаписывающая. На данный момент выключенная и не подсоединенная к электросети. В зале так же не нашлось ничего, что вызывало бы вопросы и подозрения и Вэй Усянь проследовал на кухню, уже не собираясь там ничего искать, просто выпить стакан воды. Каково же было его удивление, когда на столе чужой кухни он обнаружил свою вещь. Очень личную вещь. Мерзкий холод пробрал с головы до ног. Невидимая ладонь сжала горло и он начал задыхаться, хватаясь за край стола, чтобы не рухнуть на пол. Мир вдруг стал хрупким и рушился прямо под ногами. Никогда и никому Вэй Усянь не показывал того, что содержалось в его дневнике. Не найдя своей тетради среди личных вещей в больнице, он пожалел, что не уничтожил эту страшную летопись становления своей сомнительной личности. Эта неприятная находка стала для него главным доказательством того, что Вэй Усянь оказался в этом доме не просто так. Доктор Лань не мог быть просто добрым благодетелем, что приютил дома мальчика в беде. Писать свой дневник парень начал в свои тринадцать, а закончил уже взрослым человеком. Он писал без какой-либо цели, хаотично, не указывая дат, которых и сам не мог знать, отрезанный от всего мира. Белые страницы тетради были когда-то его единственными надежными слушателями и все еще хранили отпечаток той души, что с годами теряла свои очертания. Эта тетрадь была единственным доказательством существования одного исчезнувшего мальчика. Написанное не предназначалось для чужих глаз, охранялось и пряталось в самых укромных местах его тюрьмы. Были моменты, когда Илин забывал. Повзрослевший и привыкший к своей жизни, покинувший особняк, уставший от всего, часто впадавший в полное ко всему безразличие, готовый смириться, он забывал о том, кем был однажды, забывал обещания, которые давал самому себе. В такие моменты, он перечитывал пожелтевшие страницы от корки до корки, воскрешая в памяти все, что привело его в эту точку, как и то, что у него отобрали. Это помогало распалять и поддерживать огонь желания своего возмездия. Теперь же он понял, что был опрометчив. Попав не в те руки, эта неприметная книжица могла перечеркнуть все, на что он положил множество сил, все, чем ему пришлось пожертвовать и на что пойти ради своей цели. Если Лань Ванцзи дочитал написанное до конца, то поставил этим большой знак вопроса рядом со своим существованием. Вэй Усянь не позволит ему все испортить. Только не теперь, когда долгожданная развязка этой истории так близка. Но этот невозможный человек, в очередной раз, заставил мозг гореть в агонии непонимания происходящего. Безумец своими руками вручил Вэй Усяню оружие. Не просто кухонную зубочистку, которую парень прихватил с собой, а настоящий нож, действительно пригодный для кровавой резни, насколько Вэй Усянь разбирался в подобных клинках. Этот странный жест разозлил еще больше. Вместо того, чтобы испугаться недобрых намерений своего гостя, Лань Ванцзи, с невозмутимым видом, предложил ему альтернативу и пожурил пальчиком. Он что бессмертный? Не может человек быть столь бесстрашным перед угрозой, не имея за спиной более внушительной силы. Это уже была не игра, это какое-то издевательство. Что же он задумал? Вэй Усянь был готов сражаться, пусть и понимал, что это заведомо проигрышный вариант. В своем состоянии он не мог бы продержаться долго. Но он, хотя бы, не мог не попытаться защитить себя и свою цель. А вместо этого ему помыться предложили, стульчик в душевую поставили. Верно говорят, что ожидание смерти, хуже самой смерти. Это доктор Лань был самым настоящим доктором Зло, что медленно и верно сводил с ума свою жертву. "Вот оно." — подумал Вэй Усянь стоя голым перед этим садистом, сосредоточенно менявшим на кровати постель. Такое взаимодействие было неприятным, но понятным. Гораздо более понятным, чем эта странная игра в спасение и заботу. Вэй Усянь не считал себя глупым, но он почти повелся на этот бережный холод доктора Лань, еще там, в больнице. Оттого, стоя раненым голым и перед этим мужчиной, отрицая сам, он испытывал колючую детскую обиду, словно мертвый Вэй Ин всхлипнул где-то там, глубоко внутри. В тот момент, предлагать себя было труднее, чем когда-либо. Руки задрожали, не удержав узел полотенца, а голос, который должен был звучать томно и зазывающе, стал хриплым карканьем. Как обычно бывало, свою уязвимость Вэй Усянь спрятал за маской похоти и бесстыдства. Лучше выглядеть дрожащим от желания, чем от страха. Может быть, в этот раз будет хотя бы не так противно? Все-таки этот Лань Ванцзи хорош собой. Особенно в гневе... Полотенце, так эффектно сброшенное на пол ранее, полетело обратно в опешившего Вэй Усяня. Доктор выглядел до глубины души возмущенным и красным до корней волос, словно откровенное предложение было для него плевком в лицо, а вид обнаженного тела - чем-то абсолютно недопустимым. А ведь врач еще. На какие-то пару секунд, и правда, возникло непреодолимое желание прикрыться, под воздействием давно забытого чувства - смущения. В порыве гнева светло-карие глаза мужчины сияли жарким золотом, готовые разразиться молниями. Несмотря на то, что сам Вэй Усянь, в тот момент, смотрел на Лань Ванцзи с неменьшей яростью, он не мог не признать - выглядел доктор, словно сошедшее к смертным божество. Да, он был врагом. Но любой имеющий глаза, не мог бы не разглядеть это даже сквозь ненависть. Вэй Усянь устал. Он устал пытаться предугадать чужие намерения и ощущать над своей шеей лезвие занесенного  топора, не зная в какой момент оно опустится. Хотелось шипеть и кусаться, рвать доктора на части. Если Вэй Усянь не интересовал Лань Ванцзи, как постельная грелка для члена и умелый любовник, что не могло не радовать, то дело было в чем-то другом? В деньгах? Он хотел продать его местонахождения? Даже слепому давно стало бы понятно, что Вэй Усяня ищут. Может, ему нравилось просто издеваться? Необходимо было выяснить что задумал доктор. И если будет необходимо, то Вэй Усянь его убьет. Перед лицом стояла тарелка неприлично жидкого супа, который Лань Ванцзи приготовил специально для него. Запах был... Ну, терпимым, если честно, пусть и еле-уловимым. Вэй Усянь не считал себя привередливым, но имел некоторую разборчивость в еде. И дело было не в предпочитаемых блюдах и специях, дело было в том, что еду из чужих рук парень не ел принципиально, наученный горьким опытом. Нечасто сопровождая клиентов или находясь на их территории, Вэй Усянь старался никогда не есть и даже не пробовать предложенных ему блюд и напитков, лишь делал вид. Опыт, полученный еще в детстве, после нескольких случаев опаивания навсегда сформировался в его взрослом уме в непреложное правило - ешь только то, что приготовил сам, либо покупай еду там, где тебя не знают в лицо. Не терять контроля над своим сознанием - первостепенное условие выживания. Можно быть сколь угодно выдающимся бойцом, но в этом не будет никакого толка, если спать лицом в тарелке. Еда оказалась съедобной, пусть и совсем безвкусной. Проанализировав ситуацию, Вэй Усянь ее попробовал, подталкиваемый нешуточным чувством голода. Доктор Лань не стал бы травить суп, в этом просто не было никакого смысла. Для этой цели можно было найти менее трудозатратный способ и более удачный момент. Однако, Вэй Усянь напрочь отказался есть. Не потому, что не мог, а потому, что у него была прямая цель - вывести из себя доктора. Он выказывал Лань Ванцзи свое преувеличенное недовольство, капризничал, кривил лицо и надувал губы, строя из себя зажравшегося золотого мальчика, подробно изучив образ подобных в клубе, где работал последние года. Доктор выглядел измученным и раздраженным, находился буквально на грани потери самообладания. Еще немного и он грозился полыхнуть праведным гневом, которого так отчаянно добивался парень. В гневе, люди не сдерживают свои мысли и намерения, маски трещат и невысказанные слова обретают голос. Лань Ванцзи же не мог сдерживать себя бесконечно. Вот чего Вэй Усянь действительно не ожидал, так это извинений. Мозг словно противился переварить слова доктора. С каждым новым словом ситуация казалась все более абсурдной. Взгляд Вэй Усяня застыл на полуслове, как будто кто-то нажал на кнопку "пауза" в середине бурного диалога. Время замерло, а вместе с ним и он сам, потерянный в вихре своих мыслей. Словно все его внутренние механизмы остановились, каждое колесико, каждая шестерёнка на мгновение забуксовала в зыбком песке непонимания. Он ощущал, как кровь пульсирует в висках, но даже этот ритм показался ему не принадлежащим собственному телу, а скорее фоновой музыкой, отвлекающим аккомпанементом беседы. Он сидел, склонив голову, и чувствовал на себе взгляд — полный жалости и какого-то мучительного участия, которое оставляло горькое послевкусие. Как будто каждое слово сочувствия было в то же время признанием его слабости, мелкой издёвкой над его попытками жить, как над маленьким ребёнком, который ещё не умеет держаться на ногах, но всеми силами старается встать. Вэй Усянь уже несколько раз угрожал ему, а Лань Ванцзи предложил помощь, будто готов спокойно закрыть на это глаза. Вэй Усянь сказал, что является самой настоящей шлюхой, даже предложил себя, как дешевку, а этот человек предложил ему кров и еду, будто не поверил. А потом Вэй Усянь понял. Он не дочитал. Лань Ванцзи не дочитал дневник до конца. Он не узнал кто такой Старейшина Илин, как закончил жизнь Мо Сюаньюй и думал, что Вэй Ин умер, хотя в каком-то смысле он был абсолютно прав. Он закончил читать на том моменте, когда герои этого печального повествования были лишь детьми в лапах чудовища и так и не узнал какими чудовищами стали эти мальчишки. Если бы он знал, кем стал тот Вэй Ин, смерть которого так очевидно его расстроила, стал бы он так же решительно предлагать помощь? "Почему жалость всегда пахнет таким кислым разочарованием?" — подумал он про себя, ощущая, как что-то внутри сжимается. Казалось, Лань Ванцзи смотрел на него, как на увядающий цветок, ещё способный держаться, но который скоро упадёт, сломается, сдохнет под чьим-нибудь ботинком. Его сочувствующие слова и взгляды липли к нему, как влажные осенние листья — ненужные и тяжёлые. Но дело было даже не в Лань Ванцзи. Нет, это было другое, глубже. Это был какой-то осколок внутри, нечто, что напоминало ему о том, что он не отвечал чужим ожиданиям. Каждый жест доброты уходил эхом в глубь его сознания, сталкиваясь с чувством собственной неполноценности, недостойности. Он хотел бы вернуть доктору этот груз его, так называемой, доброты, заявить, что не нуждается в его жалости, что он не тот, кем Лань Ванцзи видит его, несмотря на то, что приоткрыл этот черный ящик и извлек оттуда малую часть его прошлого. Этот добрый самаритянин даже не понимал во что именно пытался влезть и насколько это может быть опасно. И, поступая по чести, Вэй Усяню следовало бы ему сказать об этом. Но он молчал. Молчал и работал ложкой. *** Он сидел на стуле у окна, согнувшись, и разглядывал пространство под странным углом, словно пытался собрать разбросанные осколки чьей-то жизни. Полки шкафа, были нагружены старенькими книгами, их обложки были потёрты, но выглядели аккуратно, с ними обращались бережно. Пара фотографий в рамках; на одной, чуть пожелтевшей, была молодая женщина в тени раскидистого дерева, такая тонкая и изящная. Немного похожая на Лань Ванцзи некой утонченностью и статью. На другом фото доктор Лань, выглядящий чуть младше, стоял вместе с молодым человеком, до безобразия похожим на самого Лань Ванцзи, а рядом стоял взрослый мужчина. Это эго семья? Комната выглядела немного пусто, но те вещи, что ее наполняли, выглядели слишком лично и как-то интимно, отчего Вэй Усянь почувствовал себя неловко, разглядывая их. Все стояло на своих местах, создавая впечатление, что у хозяина дома какой-то пунктик относительно порядка. Но самым удивительным было то, что ничего в спальне не намекало на присутствие в ней других людей. Не могло же быть так, что Лань Ванцзи всегда ночевал один. Этот дом будто не видел и не ждал никаких гостей, а Вэй Усянь стал какой-то ошибкой в системе, как вредоносная шпионская программа — вирус на компьютере. Повернувшись к окну, парень рассматривал сад у высокого забора, что терял листья, побитые наступающими холодами. Этот сад отдаленно напоминал сад матери, на сторону которого выходило окно его мальчишеской комнаты. Она любила подолгу ковыряться там, вечно что-то подрезая и прикапывая. Вэй Ину нравилось подолгу наблюдать за ней, перепачканной землей и разговаривающей со своими зелеными питомцами так, будто они могли полноценно ответить ей. Эти моменты были наполнены чувством тепла и защищенности, исчезновение которых потом ощущалось так остро, к которым он в последствии взывал, как взывают к помощи богов в самые отчаянные моменты жизни, воскрешая в памяти вид из окна своей комнаты. Из дома вышел Лань Ванцзи с рулоном укрывного материала, по всей вероятности, для того, чтобы утеплить ягодные кусты перед зимними холодами. Не увидев своими глазами, нельзя было даже представить то, как такой строгий человек мог обращаться так бережно с каждой веткой куста смородины. Странная, но отчетливая зависть ворочалась в груди парня беспокойным змеем, ищущим себе место в холодной тесноте. Дом, сад, мелкая бытовая возня и уединение среди окологородской природы, наполненная тихим спокойствием и запахом смородинового листа — жизнь, которую Вэй Усянь не мог себе позволить, отчаянно хотел, но не смел даже мечтать о подобной. Это было чем-то для нормальных людей, не таких как Старейшина Илин. Хотелось бы ему приложиться головой о стену, чтобы впасть в тотальную амнезию и не помнить ничего из того, что ему довелось лицезреть на изнаночной стороне нормальных скучных жизней обычных граждан. Люди даже не могут себе представить, на что представители власти и сильные мира сего тратят часть их налогов. Одетый в нечто видавшее виды, Лань Ванцзи был похож на фермера и даже так выглядел просто сногсшибательно. Когда Вэй Усянь увидел своего лечащего врача впервые, сразу после того, как проснулся от наркоза, то был поражен его красотой. Это была не мужская маскулинная притягательность альфа-самца, но и не милая феминная мордашка. Это что-то за гранью привычного, нечто поэтичное и возвышенное, будто этот человек материализовался из страниц сборника легенд о древних божествах. Правильные черты лица, стройная, но все же атлетичная фигура с тонкой талией и широкими плечами. Длинные волосы, скромно собранные в пучок тонкой резинкой, делали его похожим на актера дорам. Но, понаблюдав какое-то время за доктором, Вэй Усянь понял, что Сам Лань Ванцзи абсолютно не осознавал своей привлекательности, будто это не играло для него никакого значения, может даже он ее и вовсе не осознавал, что казалось довольно странным в современных реалиях. В отличие от мира, в котором жил Лань Ванцзи, в мире Вэй Усяня красота была самой настоящей валютой, инструментом достижения высот или же источником нешуточных проблем, билетом в ад. Людей всегда манила красота. Ее хотят иметь, ее желают достичь, обладать, даже если эта красота чужая. С помощью внешности многим удается подниматься по карьерной лестнице легко, словно на эскалаторе, в то время как другим каждая ступенька покоряется с большим усилием. Но не всем красивым людям достается именно счастливый билет. Тем, кто не в силах защитить себя, их привлекательность ставит черную метку. Городские улицы, залитые светом неоновых вывесок, отражают постоянное стремление к идеалу — идеалу, который в Китае возведён в культ, которому поклоняются как древнему идолу, кровожадному божеству, требующему жертвоприношений. С экрана телефонов и рекламных щитов на прохожего глядят безупречные лица, демонстрирующие последние тенденции красоты, о которой мечтают, к которой пытаются прикоснуться. Это красота становится мерилом истинности, негласным условием успеха, и тот, кто наделён ею, становится ханжой современного мира, играющим по его законам. Обладая привлекательной внешностью, люди часто оказываются в ловушке собственного, так называемого, дара, за которым всегда тянется приторный шлейф из липких взглядов, навязчивых прикосновений и далеко не всегда благих намерений. Одним желанно подобно внимание, другие же пытаются всячески от него скрыться, но не могут. Жажда обладать чужой красотой толкает некоторых на немыслимые вещи. Люди словно желают вобрать в себя это совершенство, как будто красивая оболочка может изменить их собственные недостатки, стать их личным достоинством, драгоценностью, как блестящее колье на грязной шее. Понимал ли вообще доктор Лань, как смотрят на него другие люди? Что по-настоящему озадачивало, так это его полное безразличие к тому впечатлению, которое он производил. Казалось, будто он проскальзывает сквозь мир видимостей, сосредоточенный лишь на своём деле. Вэй Усянь почти не покидал своей палаты и лишь изредка выбирался в коридор, чтобы оценить окружающую обстановку и размять отсиженный зад. Украдкой он посматривал на своего лечащего врача, которого останавливали люди, пытавшиеся вовлечь того в разговор. Глаза Лань Ванцзи улавливали малейшие изменения в состоянии пациентов и будто бы внимательно изучали обращающихся к нему их родственников, но как только кто-то пытался выразить вежливое восхищение, он отвечал ничего не выражающим взглядом, тут же переключаясь обратно к рабочим вопросам. Когда Вэй Усянь вручил доктору собственноручно нарисованный им портрет, тот смотрел на лист так, будто не узнал в рисунке самого себя, но при этом видел в нем нечто красивое. Было даже немного обидно не получить в ответ ни одной четкой эмоции, словно доктор пожадничал, приберегая их на праздничный день или для других людей, к которым сам Вэй Усянь явно не относился. От долгого сидения в неудобной позе раны заныли и парень перебрался на кровать, сразу же ощутив то, как сильно вымотался за прошедшие часы. Свежая хрустящая постель, пахнущая осенней терпкостью, обняла его по-матерински заботливо и нежно, позволяя напряженным мышцам впервые за долгое время по-настоящему расслабиться и ощутить весь груз своей вселенской усталости. Его словно укачало на собственных эмоциональных качелях, чего с ним давно уже не случалось. Раз ему позволили взять эту небольшую жизненную паузу, он, пожалуй, воспользуется ей, но ни на миг не уступит своей бдительности. Нельзя быть настолько тупым, чтобы сходу поверить в чужую бескорыстность. Никогда и ничего не делается просто так, у всего есть причина, пусть и не очевидная. С этими мыслями он погрузился в глубокий беспокойный сон. *** Знакомая комната, затемненная мраком ночи. Он лежал на кровати и дышал через раз. Ушибленные ребра и гематомы отзывались нестерпимой болью при каждом самом неглубоком вдохе, не давая спать. Отбитые конечности не ощущались частями тела и валялись безжизненными плетьми в хаотичном положении, как у сбитого машиной трупа. Лишь шея все еще подчинялась командам, поворачивая голову в стороны и давала хоть какую-то возможность менять положение тела на узкой кровати. Благодаря этому он смог повернуть голову в сторону звуков странной возни напротив. Там, у другой стены небольшой комнаты стояла кровать Мо Сюаньюя, точно такая же, с решетчатым железным изголовьем и худым матрасом. Освещенный светом луны юноша, стоящий рядом с кроватью, разворачивал свое постельное белье и рвал его на полосы. Большую часть времени Мо Сюаньюй был не совсем в себе и часто сам не понимал, что делает, но сейчас, судя по горящим в темноте сосредоточенным решительным глазам, он находился в том состоянии, которому Вэй Ин радовался каждый раз и называл про себя "присутствием". Он хотел спросить своего друга чем тот был занят, но не мог набрать достаточно воздуха в легкие, чтобы произнести даже коротенькое слово. Мо Сюаньюй привязал три полоски ткани к металлической трубке изголовья и стал сплетать лоскуты в не толстую, но крепкую косу, растягивая и проверяя ее на прочность. В процессе он еле слышно напевал что-то неразборчивое, понятное лишь ему одному. Когда коса стала достаточно длинной, он отвязал ее от изголовья, завязал концы и еще раз проверил свое творение на прочность, а потом стал завязывать один ее конец в широкую петлю... Вэй Ина пробрал настоящий ужас от понимания того, что задумал сделать парень. Превозмогая боль, он набрал воздуха в грудь и позвал: — А-Юй! — просипел он тише, чем рассчитывал, — А-Юй, что ты делаешь? — Вэй Ин? Прости, я думал ты спишь, — парень вздрогнул и виновато посмотрел на друга, не выпуская из рук петли. Мо Сюаньюй был единственным, кто все еще звал Вэй Ина по имени и напрочь отказывался обращаться к другу как-то иначе, говоря, что ему нравится, как оно звучит. — А-Юй, что ты задумал? — дрожащим голосом спросил Вэй Ин, понимая всю глупость своего вопроса. Не нужно было быть умником, чтобы правильно понять происходящее. — Знаешь... — как-то нежно и печально ответил Мо Сюаньюй, — Я ведь не всегда сумасшедший, — говорил он тихо, почти шепотом, будто открывал тайну. — Иногда разум возвращается ко мне, но лучше бы этого вообще не происходило, потому что я помню все. Я не могу так больше, понимаешь? Я хочу освободиться, пока еще соображаю. — А как же я? — всхлипнул Вэй Ин, — Ты бросишь меня одного? — Я обуза для тебя. — всхлипнул в ответ парень. — Тебя даже побили из-за меня. Я все помню, это уже не первый раз. Ты не должен был вступаться. — Ты мой друг, А-Юй. Друзья помогают друг другу. Разве мог я спокойно смотреть на то, что они делали с тобой? Ты так кричал... — Вэй Ин не выдержал и заплакал, вспоминая. — И ты мой друг, Вэй Ин. — печально улыбнулся Мо Сюаньюй. — Мой единственный друг. Никто и никогда не хотел со мной дружить, только ты. Я не хочу, чтобы тебе делали больно из-за меня. Но это не прекратится, мы оба это знаем. — Мы сбежим! Когда-нибудь мы сбежим отсюда, — заверял друга Вэй Ин, — и убежим далеко-далеко, построим дом и будем жить там вдвоем, будем свободны вместе. — мальчик снова заплакал, понимая, что вероломно обманывает несчастного А-Юя, но ему было так страшно остаться одному. — Не делай этого, пожалуйста. — Я верю в перерождение души, знаешь? Я хочу родиться заново где-нибудь, не хочу быть сумасшедшим здесь. Без меня у тебя больше шансов сбежать однажды, и я верю, что у тебя все получится. Ты будешь свободен Вэй Ин. — Мо Сюаньюй улыбался так широко и лучезарно, будто и правда верил в это. Эта улыбка - последняя улыбка перед собственной смертью была чем-то ужасным. — Нет! Нет, А-Юй, не бросай меня! — Вэй Ин знал, что ему, на самом деле нечего обещать другу, он мог только просить остаться. Если бы тело сейчас слушалось его, он бросился бы к парню и силой удержал его от этого поступка, но даже слова сейчас давались ему с большим трудом. Он был бесполезен. — Ты прости меня, что я вот так при тебе... Ты должен был спать, я хотел тихонечко... — парень затянул конец своей веревки на железной трубе изголовья кровати до побелевших пальцев. — Я наверное трус, но мне одному страшно. Побудь со мной пожалуйста, только не смотри. Мо Сюаньюй с решительным видом, не колеблясь, сел на корточки с обратной стороны кровати у ее изголовья и накинул петлю, протянув сквозь нее и свои длинные черные волосы. Вэй Ина крупно затрясло от осознания неизбежности и бесполезности всего, что он мог бы сказать. Стена между комнатами была тонкой и Мэй Яо с Сюэ Яном, скорее всего слышали их, но не спешили идти на помощь. Они не относились к Мо Сюаньюю плохо, но и не дружили с ним так как Вэй Ин. Каждый раз слыша, как несчастный сумасшедший срывает глотку под охранниками, будто с него снимают кожу, даже Сюэ Яну становилось плохо. Однажды он сказал, что лучше бы Мо Сюаньюй умер по-тихому, чем терпеть такое. — Закрой глаза, Вэй Ин, — тихо попросил Мо Сюаньюй. — У меня никогда не было выбора, — внезапно заговорил он. — Я не выбирал в какой семье мне родиться, не выбирал оказаться в детдоме, а затем здесь, не выбирал того, что со мной делали, не давал согласия, но я хочу выбрать то, как мне уйти. Я хочу сделать это сам и чтобы рядом был тот, кто мне дорог. — парень сделал глубокий дрожащий вздох. — Спасибо тебе. И прости меня за это. Только не смотри... Вэй Ин закрыл глаза и завыл. *** — Проснись! — донеслось откуда-то. — Мо Сюаньюй, проснись! — голос был все ближе, словно над поверхностью воды, из которой выныривал Вэй Усянь. Вэй Усянь открыл глаза и увидел Лань Ванцзи, который тряс его за плечи. Сам он чувствовал себя так, будто убегал от собак: сбитое поверхностное дыхание и четко ощущавшаяся испарина на лбу. Он понимал, что это был кошмар, ведь он видел его множество раз. Это было одно из самых страшных его воспоминаний, которое ему не забыть, кажется, никогда. Чертов Мо Сюаньюй, как мог он так с ним поступить? Будто мало было ему ужасов, помимо самоубийства близкого друга. Теперь еще и переживать это приходится раз за разом в своих кошмарах. — Ты в порядке? — Лань Ванцзи смотрел на него не моргая. — В полном, — выдохнул слова Вэй Усянь, сбрасывая с себя чужие руки. — И часто с тобой происходит подобное? — спросил доктор, доставая градусник из аптечки на своих коленях. — Просто беспокойный сон. «Подобное», как ты выразился, происходит со всеми периодически. — парень принял градусник из рук врача и посмотрел на него с ярко выраженным «не перегибай». — Беспокойный сон? — Лань Ванцзи скептически поднял бровь. — Ты кричал во сне и просил тебя не бросать. Часто тебе снятся кошмары? — Ну бывает порой, ничего сверхъестественного. — Вэй Усянь отвел взгляд, всем своим видом показывая, что не желает продолжать этот разговор. — Ты когда-нибудь обращался за помощью к психиатру? — Это тебя не касается, — прошипел парень, закипая от того, что эта врачебная забота несколько нарушала границы его личного пространства. Будто для Вэй Усяня было секретом, то, что он абсолютно ненормален. Да он был голубой мечтой любого психиатра, вмещая в себя весь учебник по клинической психологии, а по его случаю можно было бы написать блестящую диссертацию. Он, быть может, обратился бы, но был совершенно не готов к тому, что придется переживать все эти годы заново в своей голове, к тому же ему пришлось бы поведать врачу о том, что именно сделало его таким и кто за всем этим стоял. А стоял за этим не один человек. Урод был лишь одним винтиком в огромной системе продажи живого товара, которой Вэй Усянь объявил вызов.