Условия контракт – «Объект №1»

Нил помыл свой контейнер, потом контейнер Эндрю. Вода была ледяной, но он сполоснул их тщательно, поставил сушить на полотенце. Ритуал. Нормальность. Он вытер руки и медленно подошел к дивану. Эндрю лежал на спине, рука брошена на лоб, закрывая глаза. Дышал тяжело, но ровнее, чем раньше. Кашель, казалось, отступил, сменившись глухой, лихорадочной дремотой. Нил постоял секунду, глядя на него. Затем, движением почти неосознанным, его пальцы потянулись к краю скомканного одеяла, сползшего на пол. Он подтянул его выше, накрыв Эндрю до груди. Эндрю не открыл глаз. Его рука слетела со лба и с неожиданной силой впилась в запястье Нила. Хватка была горячей, липкой от пота, но не причиняющей боли. Просто — фиксирующей. — Я тут сплю, вообще-то, — голос Эндрю был низким, хриплым от сна и болезни, но в нем не было злости. Была усталая констатация. — Свали. Нил не попытался вырваться. Он стоял, согнувшись над диваном, его запястье в огненном кольце пальцев Эндрю. —Ты не встанешь, — сказал он тихо. Это не было вопросом. Эндрю приоткрыл один глаз, чтобы посмотреть на него. Взгляд был мутным, не фокусирующимся, но в нем читалось полное, абсолютное недоумение. — С чего ты взял? — Потому что ты болен, — ответил Нил просто, как будто объяснял очевидное. — И ты не встанешь, пока не сможешь. Эндрю смотрел на него еще несколько секунд, его мозг, замедленный температурой, с трудом переваривал эту простую логику. Он был Эндрю Миньярдом. Он вставал, когда был нужен. Всегда. Но его тело было свинцовым, одеяло — чертовски тяжелым, а прохладные пальцы Нила на одеяле… они не убирались. Он закрыл глаз снова, издал нечто среднее между вздохом и стоном. — Замолчи, Джостен. Но его пальцы разжались. Он отпустил запястье, и его рука бессильно упала на одеяло. Нил выпрямился. Он не сказал больше ни слова. Просто отошел к своему стулу, оставив Миньярда лежать в тишине, накрытого одеялом, с тлеющим в глубине сознания раздражением от того, что этот рыжий идиот был, черт возьми, прав. Он не встанет. Пока не сможет. Вечер опустился на дом тяжелым, неподвижным покрывалом. Эндрю, сбитый жаром и таблетками, которые Нил в итоге заставил его принять, провалился в тяжелый, беспокойный сон прямо на диване. Нил сидел на своем стуле, уставившись в темноту за окном. Глаза слипались, спина ныла. Диван выглядел таким уставшим после всего этого дня. Он сглотнул, поднялся и подошел к спящему. — Эндрю, — позвал он тихо. Никакой реакции. — Эндрю, — громче, толкая его в плечо. Тот заворчал что-то нечленораздельное, сонное, и резко отшатнулся от прикосновения, отталкивая его руку. —Отъебись... — выдохнул он, его голос был хриплым и спросонья злым. Он повернулся на бок, спиной к Нилу, зарывшись лицом в подушку. — Спи где-нибудь еще... Нил постоял над ним, стиснув зубы. Усталость и раздражение перевесили остатки осторожности. — Вставай, — сказал он уже резче, снова толкая его в спину. — Я спать хочу. У тебя своя комната есть. Иди туда. Миньярд резко перевернулся. В темноте его глаза блестели лихорадочным, раздраженным огнем. — Ты сейчас серьезно? — его голос был низким и опасным, даже через болезнь. — Ты меня, будишь, потому что тебе диван приспичило? — Ты занял всё место! — Нил не отступал, его собственное терпение лопнуло. — Я тут на стуле сдыхаю, а ты разлегся как король. — Иди к чёрту, — Эндрю плюхнулся обратно на подушку, отворачиваясь. — Спи на полу, или в машине. Мне поебать, отстань от меня. Его дыхание почти сразу стало глубже, сон снова затягивал его, оставляя Нила стоять посреди гостиной с сжатыми кулаками. Нил посмотрел на его широкую спину, на то, как он устроился, забрав всё одеяло и всё пространство. Он фыркнул, плюнул мысленно и, не найдя другого выхода, сгреб с пола свое одеяло и подушку и устроился на голом деревянном полу рядом с диваном. Это было жестко, неудобно и унизительно. Он лег, повернувшись спиной к дивану, и яростно закрыл глаза, слушая, как Миньярд сопит во сне, чертов эгоистичный ублюдок. Через минут десять сверху с дивана сползло то самое одеяло и накрыло его с головой. Грубо, неаккуратно. Без единого слова. Нил замер. Он не стал его скидывать. Просто лежал, закутанный в неожиданную, колючую теплоту, и слушал, как ровное дыхание Эндрю за спиной наконец стало по-настоящему глубоким. Нил проснулся от того, что по полу тянуло холодом и где-то далеко стучал дятел. Сознание возвращалось медленно, вместе с одеревеневшими мышцами спины и шеи. Он лежал на полу, закутанный в одеяло, и первое, что он осознал — тишина. Не та, напряженная, когда чувствуешь присутствие другого человека, а пустая, глубокая. Он приподнялся на локте, моргая, и посмотрел на диван. Он был пуст. Одеяло, на котором ворочался Эндрю, было скомкано в ногах. Подушка сохранила вмятину от его головы. Но самого его не было. Первой реакцией был ледяной укол паники где-то под ложечкой, ушел. Бросил. Оставил здесь одного. Он вскочил, скинув с себя одеяло, и замер посреди комнаты, прислушиваясь. Ни шагов наверху, ни скрипа половины, ни запаха кофе. Ничего. Он сделал шаг к лестнице, потом к окну, отдернул край шторы. Машины на месте не было. «Вот и всё», — промелькнуло в голове с горькой ясностью, кончилась его игра. Надоело возиться с больным и с тем, кто его достает по ночам. Уехал, и скорее всего не вернется. Ярость подступила следом, густая и слепая. Да, он доставал его. Да, он вел себя как идиот. Но так просто? Взять и уехать, пока он спит? Даже не сказать? Он рванулся к своему рюкзаку, с дикой, бессмысленной идеей — «что? Бежать? Куда?» И тут его взгляд упал на кухонный стол. На столе стояла кружка, с паром. Рядом — открытая пачка обезболивающего, которую Миньярд вчера яростно отказывался принимать, и бутылка воды. И смятый бумажный пакет из ближайшего магазина. Нил подошел ближе, как загипнотизированный. В пакете лежали два новых контейнера с едой. И пачка его любимого чая. Того самого, с бергамотом. Он тронул кружку. Она была обжигающе горячей. Он обернулся, обошёл комнату снова, уже не с паникой, а с нарастающим, обжигающим недоумением. Он не уехал. Он был здесь, где-то. Дверь на веранду была приоткрыта. Нил подошел к ней и выглянул. Эндрю сидел на крыльце на верхней ступеньке, закутанный в свою куртку поверх домашней кофты. Он сидел спиной к дому, неподвижно, и смотрел на чахлый лес перед домом. Из его рта поднимался легкий пар — он курил. Рядом валялась пустая банка из-под энергетика, которую он, видимо, купил вместе с едой. Нил стоял в дверном проеме, не зная, что сказать. Что чувствовать. Облегчение смешивалось с злостью, а под ними — какое-то странное, щемящее чувство, которое он не мог назвать. — Ты вчера говорил, чай кончился, — раздался хриплый голос Эндрю, не оборачиваясь. Он сделал затяжку и выпустил дым. — Я купил, не охуей. Нил молчал. Эндрю повернул голову, посмотрел на него через плечо. Его лицо было бледным, под глазами — фиолетовые тени, но взгляд был уже острым, привычно-колючим. — Чего встал? Ешь, пока не остыло. И закрой дверь, дует, придурок. Нил отступил назад, в дом, и захлопнул дверь. Он подошел к столу, взял кружку. Рука дрожала, он сделал глоток. Чай был крепким, горячим, правильным. Он не уехал. Он поехал в магазин. Больной, с температурой, купил еды. И его чай. Потому что он вчера случайно об этом сказал. Нил сел на стул и уперся лбом в край стола. Он сидел так несколько минут, слушая, как снаружи доносится редкий, подавленный кашель. Потом он встал, взял вторую кружку, заварил в ней чайный пакетик — обычный, какой пил сам Эндрю, и вышел на веранду. Он молча поставил кружку на ступеньку рядом с ним, развернулся и ушел обратно в дом, чтобы наконец поесть. Эндрю не поблагодарил. Не посмотрел на него. Но через минуту Нил услышал, как банка с энергетиком отъехала в сторону, и послышался тихий звук, как будто кто-то сделал первый глоток горячего чая. Нил разогрел контейнер в микроволновке. Тот самый, что купил Эндрю. Простые макароны с курицей. Без изысков. Он ел стоя у стола, механически пережевывая безвкусную массу, уставившись в стену. Мысли путались, как клубок змей: горячая кружка, пустой диван, сигаретный дым на морозном воздухе и банка энергетика, которую больному человеку пить вообще нельзя. Он помыл контейнер, поставил сушить, рутина. Единственное, что держало его в рамках. — Джостен! Голос Эндрю с веранды прозвучал хрипло, но уже с привычной повелительной ноткой. Просьба. Эндрю что то приспичило. Нил вытер руки и вышел. Миньярд все так же сидел на ступеньках, курил вторую сигарету подряд. Он не обернулся. — Сходи наверх. В мою комнату, и принеси телефон. Должен быть на тумбе, или на полу. Нил кивнул, хотя Эндрю этого не видел, и развернулся. Он никогда не был наверху. Это была запретная территория. «Моя зона». Он поднялся по скрипучей лестнице. Наверху была маленькая площадка и одна-единственная дверь. Он толкнул ее, и она со скрипом открылась. И он замер на пороге. Его мозг отказался обрабатывать увиденное. Это была не комната. Это был... операционный центр, или святилище. Или и то, и другое. Комната была почти пустой, как и всё в этом доме. Но здесь всё было идеально, до стерильности, чисто. Пол вымыт, на стенах — ни пылинки. У единственного окна, простой деревянный стол. На нем стояло три монитора, сейчас темных, аккуратно уложенные провода, роутер. Что-то похожее на звуковое оборудование. В углу — раскладушка, застеленная идеально ровным, темным одеялом. Ни подушек, ни постельного белья. Просто функциональное место для сна. Но не это заставило его ахнуть. Вся дальняя стена была... книжной полкой. Но не с книгами. С пластиковыми контейнерами для архивов. Каждый был подписан ровным, безличным почерком Эндрю. «Взрывчатка. Схемы». «Улики. Дело М». «Фото. Опознание». «Деньги». А на стене, над кроватью висело оружие. Не просто пистолет в кобуре. Два автомата Калашникова, разобранные и чистейшие, будто только что с завода. Рядом — тактический жилет, на котором вместо надписей были просто черные липучки. Снайперская винтовка в чехле, прислоненная в углу. И всё это висело не как трофеи сумасшедшего, а как инструменты в мастерской — аккуратно, логично разложенное, готовое к мгновенному использованию. Воздух пахнет оружейным маслом, холодным металлом и... лимонной химией для уборки. Это была комната мечты. Мечты параноика, солдата, затворника. Место, где всё было под контролем. Где каждая вещь имела вес и цель. Ничего лишнего. Ничего случайного. Абсолютный порядок, доведенный до абсолюта. Это было так по-эндрюшному, что у Нила перехватило дыхание. Он нашел телефон. Лежал на тумбе рядом с раскладушкой, на зарядном устройстве. Рядом с ним, складной нож и запасная обойма. Нил взял телефон, его пальцы дрожали. Он окинул взглядом комнату еще раз, чувствуя себя чужим, нарушителем в этом священном, безупречном пространстве. Это объясняло Миньярда. Всё объясняло. Его контроль, его холодность, его ярость при нарушении правил. Этот дом, эта комната — были продолжением его самого, это было похоже на крепостью. Он спустился вниз и вышел на веранду. Эндрю все так же курил, глядя в лес. Нил молча протянул ему телефон. Тот взял, не глядя, сунул в карман куртки. — Чего так долго? — бросил он через плечо. — Ничего, — тихо сказал Нил. Он не мог вымолвить больше. Он все еще видел перед собой эту стену с оружием, эти аккуратные контейнеры с надписями, эту жуткую, совершенную чистоту. Миньярд наконец обернулся. Его глаза сузились, когда он увидел лицо Нила. Он все понял, без слов. — Теперь ты видел, — произнес он категорически. В его голосе не было ни смущения, ни злости. Была простая констатация. — Теперь ты знаешь, с кем имеешь дело, да? — Он повернулся обратно к лесу и сделал последнюю затяжку. — Иди внутрь, Джостен. И забудь, что видел. Нил закатил глаза на эту очередную отстраненную команду и развернулся, уходя в дом. «Забудь, что видел.» Конечно. Как будто он мог забыть эту стерильную, военизированную клетку, которая так идеально отражала внутренний мир его телохранителя. Он сгреб свою кружку и пошел мыть ее на кухню, с силой теряя чайный налет, будто пытаясь стереть и образы со стен наверху. Прошло около получаса. Дверь с веранды скрипнула, и в дом вошел Эндрю. Он двигался медленнее, чем обычно, его шаги были чуть менее уверенными. Цвет лица все еще был нездоровым, землистым, а под глазами залегли глубокие тени. Он прошел через гостиную, не глядя на Нила, и направился к лестнице, явно намереваясь снова запереться в своем бункере. — Эй, — раздался голос Нила. Он не планировал этого говорить. Слово вырвалось само. Миньярд замер на первой ступеньке, медленно, с видимым усилием повернув голову в его сторону. Его взгляд был туманным, раздраженным. — Чего тебе? Нил отставил в сторону полотенце, с которым возился у раковины, и сделал несколько шагов через комнату. — Как ты? — спросил он, остановившись в паре метров от него. — Выглядишь хуже, чем утром. — Нормально, — отрезал Эндрю, его голос сорвался на хрип. Он сделал шаг вверх по лестнице, явно заканчивая разговор. Но Нил не отставал. Что-то щелкнуло внутри — та же самая долбаная материнская забота, та же тревога, что заставляла его приносить чай и поправлять одеяло. Он закрыл расстояние между ними и, прежде чем Миньярд успел отреагировать или отшатнуться, совершил нечто совершенно немыслимое. Он приподнялся на носках, схватил Эндрю за плечо, чтобы тот не дернулся, и быстро, почти не задумываясь, прижал свои губы ко его лбу. Контакт длился меньше секунды. Кожа под губами была обжигающе сухой и все еще горячей. Эндрю отпрянул так резко, как будто его ударили током. Он отшатнулся назад, врезавшись спиной в перила лестницы, и уставился на Нила широко раскрытыми глазами, в которых читалось чистейшее, неподдельное, абсолютное „что за херня? Вообще головой тронулся?“. — Ты... — он начал и замолчал, его мозг явно отказывался обрабатывать произошедшее. Он провел рукой по лбу, как будто пытаясь стереть след. — Что, блять, это было? Нил стоял, опустив руки, и сам чувствовал, как по его щекам разливается горячая краска. Он не планировал этого. Это был инстинкт. Глупый, идиотский, вырвавшийся наружу. — Я... температуру измерял, — выдавил он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и практично, но получилось только слабо и глупо. Воцарилась мертвая тишина. Миньярд смотрел на него, и постепенно шок в его глазах начал сменяться чем-то другим. Не гневом, не отвращением. Глубоким, беспредельным недоумением, смешанным с искрой какого-то дикого, невероятного сарказма. — Температуру, — повторил он слова Нила. — Губами. — Да, — Нил уперся, чувствуя, как горит все лицо. — Термометра нет. Это... быстрый способ. Эндрю медленно, очень медленно покачал головой. Он все еще опирался о перила, словну нуждаясь в поддержке после этого удара. — Ты серьезно, Джостен? — его голос был тихим, хриплым. — Ты серьезно сейчас пытаешься мне впарить эту хуйню? — Это работает! — отчаяно парировал Нил, уже понимая, насколько это звучит бредово. — Работает, — Эндрю беззвучно усмехнулся, и это было страшнее любой ярости. Он оттолкнулся от перил и сделал шаг к Нилу. Тот инстинктивно отступил. — И что, я горю? Нил, сжимая и разжимая кулаки, мог только кивнуть. —Да. Есть, небольшая температура. Эндрю изучал его еще несколько секунд, его взгляд скользнул по алым щекам Нила, по его испуганным, но упрямым глазам. — Следующий раз, — произнес он наконец, и каждый звук был обточен как лезвие, — когда тебе приспичит измерить мне температуру, используй, тыльную сторону руки. Как все нормальные люди. А не свои... — он запнулся, подбирая слово, —...губы. Понял? Он не ждал ответа. Развернулся и потащился наверх, оставляя Нила стоять внизу с пылающим лицом, идиотским оправданием и с абсолютной, оглушительной уверенностью, что Эндрю видел его насквозь. И, черт возьми, ему было плевать на температуру. Нил развернулся на пятках так резко, что чуть не поскользнулся на голом полу. Жар стыда пылал на его щеках, отдаваясь оглушительным стуком в висках. Он почти бегом влетел в ванную, хлопнув дверью, и прислонился к ней спиной, пытаясь перевести дух. Перед его глазами стояло лицо Миньярда — не яростное, не холодное, а абсолютно ошеломленное, с тем самым немым вопросом «что за хрень?». И его собственный, идиотский, предательский поступок. — Ааа, блять! — выдохнул он с силой, ударив кулаком по двери. Он рванулся к раковине, с силой открутил кран и наклонился, плеская в лицо ледяную воду. Она не помогала. Ощущение его губ на горячей, чуть шершавой коже чужого лба не смывалось. Он схватил кусок мыла и начал с яростью тереть им губы, будто пытаясь стереть самый след, само воспоминание. Мыльная пена щипала кожу, горький вкус заполнял рот. — Что бы я ещё раз... что-то сделал для него... — он шипел сквозь стиснутые зубы, глядя на свое перекошенное злостью и смущением отражение в зеркале. — Да пошел он... нахуй! Всё! Конец! Пусть сдохнет там наверху со своей температурой и своим оружием! Он сплюнул в раковину, снова набрав воды в ладони, пытаясь смыть мыльную горечь и тот странный, призрачный вкус чужой кожи, который, казалось, въелся в него. Он видел себя со стороны — жалкого, испуганного зайца, который решил поиграть в доктора и получил по полной. Эндрю не ударил его. Не пригрозил. Он просто... уставился. С тем самым ледяным, всевидящим презрением, которое было в тысячу раз хуже любой ярости. — Температуру измерял, — передразнил он сам себя сгорбленным шепотом. — Идиот. Кретин конченный. Он вытер лицо подолом своей кофты, оставив на ткани мокрое пятно, и уперся руками в край раковины, глядя в слив. Где-то наверху скрипнула половица. Миньярд двигался по своей комнате. Живой, не откинулся. И этот факт почему-то не приносил облегчения. Он приносил новую волну стыда. Нил выпрямился, глубоко вдохнув. Он должен был выбраться отсюда. Из этой ванной. Из этого дома. Из этой ебучей ситуации. Он потянулся к двери, но рука замерла на ручке. Он представил, как выйдет, а Миньярд будет стоять на лестнице и смотреть на него своим пронизывающим взглядом. Молча. Спросит без слов: «успокоился, псих?» Он отпустил ручку и снова плеснул воды в лицо. Бежать было некуда. А оставаться здесь, под одним кровом с человеком, которому он только что чуть ли не сделал искусственное дыхание по ошибке... это было хуже любой погони. Он остался в ванной, прислушиваясь к звукам дома и к бешеному стуку собственного сердца, проклиная себя, Эндрю, и тот день, когда он вообще родился на этот свет. Нил проспал в ванной, подпирая дверь спиной, неизвестно сколько времени. Адреналин и стыд выгорели, оставив после себя пустую, тяжелую усталость. Он провалился в беспокойный, поверхностный сон, где холод кафеля смешивался с горячим прикосновением губ к чужому лбу. Его выдернул из забытья резкий, мощный толчок в спину. Дверь, которую он подпирал своим весом, с силой распахнулась внутрь, и он, не успев понять ничего, отлетел от нее, грузно шлепнувшись на пол. Воздух с силой вырвался из его легких с глухим стоном. Голова с размаху, с тупым, костяным стуком ударилась о кафельную плитку. В глазах помутнело, в висках загудела резкая, тошнотворная боль. Он лежал лицом вниз на холодном полу, не в силах пошевелиться, оглушенный болью и внезапностью. Все тело пронзила короткая, электрическая вспышка паники — «они нашли, они здесь.» В проеме двери возникла тень. Эндрю стоял на пороге, выглядел он уже лучше — цвет лица почти нормальный, взгляд снова был острым и сосредоточенным, хотя и запавшие глаза выдавали недавнюю болезнь. Он смотрел вниз на Нила, который не двигался, зарывшись лицом в пол. — Джостен, — его голос прозвучал резко, без тени вопроса. Констатация факта. Он не спрашивал «ты жив?». Нил не ответил. Он не мог. Волна тошноты накатила от боли в затылке. Он просто лежал, пытаясь перевести дух, чувствуя, как по спине растекается ледяной холод от кафеля и жар от унижения. Миньярд переступил порог. Его ботинки оказались в сантиметре от лица Нила. Он присел на корточки, не касаясь его, и молча изучал ситуацию. Его взгляд скользнул по двери, по позе Нила, по тому, как тот вжался в пол. — Ты что, блять, спал тут? — спросил он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между раздражением и чистым, неподдельным недоумением. Нил застонал, пытаясь перевернуться. Боль в голове пронзила виски острым шилом. Он приподнялся на локтях, и его тут же вырвало. Жидкость из желудка, смешанная с желчью, брызнула на кафель перед ним. Эндрю даже не отпрянул. Он просто наблюдал, его лицо было каменной маской. — Контроль над ситуацией, как всегда, на высоте, — произнес он с издевательством. — Голова... — выдохнул Нил, с трудом отползая от лужи. — Ударился... — Визуально, да, — согласился Эндрю без всякого сочувствия. Он встал, прошел к раковине, намочил под холодной водой край полотенца и швырнул его Нилу прямо в лицо. — Держи. И приведи себя в порядок. Ты выглядишь и пахнешь как бомж. Нил прижал мокрое, холодное полотенце к затылку, где уже нащупал растущую шишку. Дрожь пробивала его изнутри — от боли, от унижения, от адреналина. Миньярд стоял над ним, скрестив руки на груди, и смотрел, как тот пытается прийти в себя. — Следующий раз, когда захочешь поспать в ванной, — сказал он, и его голос снова обрел ледяную, безразличную твердость, — предупреди. А то я, чего доброго, подумаю, что тебя там похитили через окно, и начну палить по всем стенам. Мне потом убирать за тобой будет неохота. Он развернулся и вышел, оставив дверь ванной открытой. На полу осталась лужа, Нил с мокрым полотенцем у головы и полное, абсолютное понимание того, что хуже этого унижения уже быть не может. И осознание того, что Эндрю, даже в своем выздоравливающем, едком состоянии, все равно проверил, жив ли он. Не из заботы. Из-за блядской профессиональной необходимости. Нил с трудом поднялся с пола, опираясь о раковину. Голова раскалывалась, в висках стучало. Он посмотрел на лужу на кафеле — жалкое, унизительное напоминание о его панике. С глухим раздражением на себя, на ситуацию, на весь мир, он вытер пол тем же мокрым полотенцем, сгреб его в комок и швырнул в урну. Движения были резкими, злыми. Он вышел из ванной, чувствуя, как каждый шаг отдает болью в затылке. В гостиной пахло едой. Миньярд стоял у стола и ставил на него два контейнера. Один, себе, другой — на привычное место Нила. Он даже не посмотрел в его сторону, будто инцидент в ванной был просто мелким, досадным недоразумением, не стоящим обсуждения. Нил подошел к столу, но не сел. Он посмотрел на контейнер с безвкусной пастой, и его желудок снова болезненно сжался. — Я не буду, — сказал он тихо, голос его был хриплым после всего этого. — Не хочу. Эндрю, уже раскрывавший свой контейнер, замер. Он медленно поднял на Нила глаза, не злые, не раздраженные. Пустые. — Что? — спросил он ровно, без интонации. — Говорю, не хочу есть, — Нил уперся взглядом в стол, чувствуя, как нарастает глупое, детское упрямство. Он не мог заставить себя сесть и делать вид, что всё нормально. После того, как его вырвало от удара головой, после взгляда Эндрю, полного презрительного недоумения. Эндрю отложил вилку. Он не встал. Просто сидел и смотрел на Нила своим тяжелым, безразличным взглядом. — Ты ударился головой, — констатировал он. — Ты не ел нормально с прошлого вечера. Ты бледный как хуй знает что. Ты будешь есть. — Я сказал, не буду! — голос Нила сорвался на повышенную ноту, в нем зазвенела истерика. Он отступил от стола. — Не могу я, это сейчас, понял? Просто... оставь меня. Тот вздохнул. Это был не усталый вздох, а звук глубокого, безграничного раздражения. — Джостен, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Садись, и ешь. Это не просьба. — И что ты сделаешь? — Нил заломил руки, его трясло. — Вот что? Засунешь мне это в глотку силой? Как в тот раз с лекарством? Он видел, как челюсть Эндрю напряглась. Ореховые глаза сузились, в них промелькнула искра настоящего, неподдельного гнева. Но он не двинулся с места. — Нет, — ответил он холодно. — Я просто перестану тратить на тебя деньги и силы. Ты не ешь — ты слабеешь. Ты слабеешь — ты становишься обузой. Обузу я либо бросаю, либо ликвидирую. Выбирай. Он снова взял свою вилку и принялся есть, как будто разговор был окончен. Как будто он только что не предложил Нилу выбор между голодной смертью и пулей в голову. Нил стоял, сжимая и разжимая кулаки, глядя на его опущенную голову. Ярость, обида, страх — всё смешалось в один клубок. Он ненавидел его. Ненавидел его спокойствие, его контроль, его способность сводить всё к простой, чудовищной логике. Он резко рванулся вперед, схватил свой контейнер и, не садясь, начал есть. Он жевал быстро, почти не глотая, давясь, чувствуя, как комки пищи встают комом в горле. Он делал это стоя, уставившись в стену, с горящими от унижения глазами. Миньярд не смотрел на него. Он доел свой обед, отодвинул тарелку и поднялся. — Молодец, — бросил он через плечо, идя к раковине помыть свою вилку. В его голосе не было ни одобрения, ни насмешки. Была констатация факта. Факта его победы. Нил закончил, едва не подавившись последним куском. Он поставил пустой контейнер на стол с таким грохотом, что тот треснул. Эндрю даже не обернулся. Они не разговаривали до самого вечера. Вечернее солнце косыми лучами пробивалось сквозь щели в шторах, растягивая тени по гостиной. Тишина была густой, натянутой, как струна, после дневного конфликта. Нил сидел на своем стуле, уставившись в стену, все еще чувствуя привкус той макаронины, которую впихнул в себя с таким отвращением. Голова ныла тупой, ноющей болью. Эндрю, закончив свой очередной обход дома и проверку сигнализации, остановился посреди комнаты. Он посмотрел на Нила, его взгляд был оценивающим, холодным. — Встаем, тренировка, — бросил он ровно, без предисловий. Как будто утреннего мордобоя и последующего принудительного кормления не было вовсе. Нил даже не повернул головы. Он продолжал смотреть в стену, его пальцы сжались в кулаки на коленях. — А не пойти ли тебе нахуй, Миньярд? — выдохнул он тихо, но отчетливо. Слова повисли в воздухе, острые и дерзкие. Эндрю не шелохнулся. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Он просто стоял и ждал. Прошло примерно десять секунд гробовой тишины. — Повтори, — сказал он наконец. Его голос был низким, беззвучным, но в нем чувствовалась стальная пружина, готовая распрямиться. — Я сказал, иди нахуй, — Нил повернулся к нему, его глаза горели озлобленной решимостью. — Я сегодня не буду ни на что поднимать свою задницу. Особенно для твоих ебучих уроков. Понял? Отстань. Он ждал взрыва. Ждал, что Эндрю схватит его, прижмет к стене, заставит. Как всегда. Но Эндрю лишь медленно кивнул, как будто получил ожидаемый и совершенно приемлемый ответ. — Хорошо, — произнес он. — Вариант «нет». Принято. Он развернулся и ушел на кухню. Нил слышал, как он наливает себе воду. Он сидел, всё еще напряженный, ожидая подвоха. Его не могло быть так просто. И его не было. Через минуту Эндрю вернулся. В руках у него не было оружия. Не было наручников. Он нес два самых тяжелых контейнера с едой — те, что были заполнены банками с водой и тушенкой для экстренного запаса. Он поставил один из них перед Нилом на пол. Глухо бухнул. — Разминаешь спину. Десять подходов, до отказа. Нил уставился на контейнер, потом на Эндрю с немым вопросом. — Ты сказал «нет» тренировке, — пояснил Эндрю своим плоским, безразличным тоном. — Я не спорю. Это была наша тренировка. Теперь это — наказание за неподчинение в вопросах безопасности. Твое физическое состояние — вопрос безопасности. Так что это, не тренировка. Это — необходимость. — Он ткнул носком ботинка в контейнер. — Или ты отказываешься от выполнения необходимого для выживания? Он не улыбался. Не злился. Он просто смотрел на Нила, и в его глазах читалась та самая, до зубовного скрежета знакомая, железная логика. Он всегда находил лазейку. Всегда ставил перед выбором, который на самом деле не был выбором. Нил сидел, чувствуя, как ярость закипает в нем с новой силой. Он хотел швырнуть этот контейнер ему в голову. Он хотел закричать. Но он видел его взгляд. И он понимал, что это бесполезно. Эндрю не отступит. Он будет стоять здесь всю ночь, он привяжет его к этому контейнеру, но он добьется своего. С тихим, сдавленным стоном ярости Нил сполз со стула на пол. Он обхватил холодный пластик контейнера, почувствовав, как напрягается еще не отошедшая спина. — Ненавижу тебя, — прошипел он, поднимая тяжесть. — Зафиксировано, — равнодушно ответил Эндрю, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. Он не собирался уходить. Он собирался смотреть. — Делай, пока не сдохнешь. Или пока я не решу, что достаточно. И Нил делал. Он поднимал этот чертов контейнер, чувствуя, как горят мышцы, как ноет голова, как слезы бессильной злости застилают глаза. А Эндрю стоял и смотрел, молча. Без эмоций. Его самый страшный тюремщик. Его единственный спаситель. И его самый беспощадный, безжалостный учитель. Нил поднимал контейнер в десятый раз, а может, в двадцатый — он уже сбился со счета. Руки дрожали от перенапряжения, спина горела огнем, а в голове стучала одна-единственная мысль: «Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу». Он ненавидел вес контейнера, холодный пластик, впивающийся в пальцы, и молчаливую, неподвижную фигуру Эндрю в дверном проеме. Он сделал рывок, чтобы поднять груз еще на несколько сантиметров, и вдруг... Резкая, знакомая, до тошноты узнаваемая боль пронзила его правое предплечье. Не мышечная усталость. Острая, жгучая, костяная боль. Та самая. Пальцы сами разжались. Контейнер с оглушительным грохотом рухнул на пол, едва не угодив ему по ногам. Нил вскрикнул, коротко, подавленно — и схватился за руку выше запястья, где боль пульсировала адским огнем. Лола. Не Эндрю, не контейнер. Лола. Его сознание на мгновение провалилось в прошлое. Холодный, промозглый подвал. Запах сырости, крови и дешевого парфюма. Смеющееся, искаженное садизмом лицо женщины. Белые, слишком белые зубы. И ее руки... ее умелые, страшные руки, которые могли ласкать лезвием, а могли сжимать тисками, пока кость не треснет с тихим, щелкающим звуком. Она любила экспериментировать. Над суставами. Над мелкими косточками запястья. Она называла это «настройкой инструмента». Он стоял, согнувшись пополам, дыша через стиснутые зубы, пытаясь выдавить из себя воздух, прогнать видения. Но боль была реальной. Она возвращала его туда, в тот подвал, к тем стенам. Он не видел, как Эндрю оттолкнулся от косяка. Не слышал его шагов. Он просто почувствовал, как чьи-то пальцы, твердые, уверенные — обхватили его запястье и резко потянули его руку на себя. Нил попытался вырваться с диким, животным звуком страха, но хватка была железной. — Дай сюда, — голос Эндрю был жестким, без эмоций. Он не спрашивал, он требовал. Он силой выпрямил Нилу руку, его пальцы надавили точно на то место, где боль была особенно острой. Нил застонал, пытаясь выкрутиться, но Эндрю прижал его локоть к своему бедру, обездвижив. — Перестань дрыгаться, — приказал он, его взгляд был пристальным, аналитическим, он не видел Нила. Он видел травму. Проблему. — Где болит? Здесь? — Его большой палец впился в мышцу. — Ааа! Да, блять! — Нил зашипел, слезы выступили на глазах против его воли. — Кость или связки? — спросил Эндрю, его пальцы скользили по предплечью, ощупывая, оценивая. — Говори, Джостен. Это сейчас важно. — К-кость... — выдавил Нил, его тело обмякло от боли и воспоминаний. — Она... она ломала... там старая трещина, наверное... Эндрю замер. Его пальцы все еще лежали на тонкой и нежной руке, но давление ослабло. Он смотрел не на руку, а в лицо Нила, и в его холодных глазах что-то промелькнуло. Не понимание, не жалость. Холодное, безжалостное вычисление. Собирание пазла. — Кто? — спросил он одним словом. Его голос был тише, но от этого не менее опасным. Нил молчал, стиснув зубы, глядя в пол. Он не мог говорить о ней. Не здесь. Не сейчас. Эндрю не стал настаивать. Он отпустил его руку. — Судя по всему, не перелом. Нагрузка спровоцировала старую травму. — Он повернулся и пошел к своей аптечке. — Надо зафиксировать. Холод, обезболивающее. Он вернулся с эластичным бинтом и пакетом замороженных овощей. Его движения были быстрыми, точными. Он не смотрел Нилу в глаза, пока туго бинтовал его запястье и предплечье, прижимая лед. — В следующий раз, — произнес Эндрю, закрепляя бинт, и его голос снова был плоским, профессиональным, — прежде чем говорить «пошел нахуй», убедись, что твое ебучее тело выдержит последствия. Понятно? Он не ждал ответа. Он закончил с повязкой, положил пакет со льдом Нилу в другую, дрожащую руку. —Держи, двадцать минут. Он отошел, оставив Нила сидеть на полу среди пыли, прислонившимся к опрокинутому контейнеру, с забинтованной рукой и с ледяным холодком в животе, который был гораздо страшнее любой боли. Потому что Эндрю не спросил «как это случилось?». Он спросил «кто?». И в его глазах Нил увидел не сочувствие, а молчаливую, безжалостную оценку новой переменной в уравнении под названием «Нил Джостен». Переменной под названием «боль». И он уже вычислял, как это использовать.

***

Дни потянулись, сливаясь в однообразную, серую ленту. Осень окончательно вступила в свои права, за окном постоянно моросил холодный дождь, превращая мир в слякоть и туман. В доме было сухо, тепло и... тихо. Эндрю полностью оправился. Его движения снова стали бесшумными и точными, взгляд — острым и пустым, как отполированный камень. Он вернулся к своему строгому распорядку: подъем в семь, проверка периметра, безвкусный завтрак из контейнеров, молчаливое наблюдение за окном. Он был снова машиной. Идеально отлаженным механизмом безопасности. Нил привык. Привык к молчанию, прерываемому только редкими, функциональными фразами: «Ешь», «Проверь замок», «Не здесь». Привык к тому, что его мир свелся к этим нескольким комнатам, к взгляду, следящему за каждым его движением, к постоянному, давящему чувству, что он — обуза, которую терпят только из-за денег Стюарта. Они существовали параллельно, как два призрака в одном заброшенном доме. Нил спал на своем диване, Эндрю — наверху, в своей стерильной комнате-арсенале. Они ели одну и ту же еду, дышали одним и тем же воздухом, но пропасть между ними казалась шире, чем когда либо. Иногда по ночам Нилу снились кошмары. Он не кричал, но просыпался с одним и тем же сдавленным стоном, в холодном поту, и лежал, прислушиваясь к тишине. И из-за двери наверху никогда не доносилось ни звука. Но он знал — Эндрю не спал. Он просто ждал, пока его «подопечный» снова уснет. Однажды Нил попробовал заговорить. —А что будет... после? — спросил он за ужином, разминая вилкой макароны. Эндрю поднял на него глаза. Взгляд был пустым. — После чего? — Ну... когда всё это закончится? Когда они... перестанут искать? Эндрю отложил вилку. — Это не закончится, Джостен. Они не перестанут. Ты либо сдохнешь, либо они. Другого не дано. — Он сказал это так же просто, как если бы сообщал прогноз погоды. — Всё остальное — детские сказки. На этом разговор закончился. Иногда Эндрю уезжал. На несколько часов. Он никогда не говорил, куда и зачем. Просто бросал «я вне зоны, не делай глупостей» и уходил. Нил оставался один в давящей тишине дома, чувствуя себя одновременно и свободным, и абсолютно беспомощным. Он не пытался сбежать. Куда? Он сидел на своем стуле и ждал, пока не услышит скрип шин на подъездной дорожке. Возвращался Эндрю всегда таким же — молчаливым, собранным, безэмоциональным. Привозил новые контейнеры с едой, воду, иногда пачку батареек или что-то для своей техники наверху. Они не тренировались. После инцидента с контейнером и старой травмой эта тема была закрыта. Физический конкт свелся к нулю. Даже случайные касания исчезли. Эндрю словно выстроил вокруг себя невидимый барьер еще прочнее прежнего. И так шли дни. Однообразные, серые, безопасные. Без сюрпризов, без происшествий. Без каких-либо намеков на то, что когда-то между ними пробегала искра чего-то большего, чем отношения надзирателя и заключенного. Даже та нелепая, украденная губами проверка температуры казалась теперь сном. Они просто были. Два одиноких острова в море тишины и страха. И самый страшный кошмар Нила заключался уже не в том, что его найдут. А в том, что так будет всегда. До самого конца. Пока он либо не сдохнет, либо их не найдут.