степень искренности

      Звонок обрушивается внезапно и очень громко. Киса ловит себя на мысли, что остаток урока так и просидел тупо пялясь в экран телефона. Поднимается резко, как заводная игрушка. Цепляет рюкзак и оглядывается на Егора.       — Я в курилку, – тут же ловит вопросительное «что-то» во взгляде друга, – да не ссы ты, я сегодня чист, всё ночью слил.       Хлопнув с улыбкой Мела по плечу, Ваня протискивается между одноклассниками к выходу. Коридор, лестничный пролёт, ступенька за ступенькой – и с каждой секундой темп замедляется, ноги становятся ватными. Киса себя трусом никогда не считал. Чего уж там, он вообще обычно делает, а потом думает.       — М-да, и смотри-ка, куда нас это привело, – шёпотом себе под нос, минуя парадный вход, а затем и поворот к курилке.       Хэнк стоит около изрядно пошарпанной кирпичной стены, изрисованной не очень умными граффити. Сюда бы приходить искать смыслы, но по итогу можно вычитать только, кто кого любит, кто лох, а кто идёт на хуй. Классическая раскладка курилки, где нет места поэзии, которую Егор срисовывает для вдохновения.       Ваня вязнет и бесится с собственной нерешительности. Тут или вести себя как обычно, или вообще приходить не стоило. Но ведь и этому придётся искать объяснение. Они с Хенкиным дружат столько, сколько Кислов себя не помнит, а тут вдруг проворачивать какие-то сомнительные темы, избегать? Нет, бред какой-то.       Боря его замечает сразу и выжидает. Наблюдает за Ваней внимательнее, чем обычно, будто пытается разгадать, что там за этим мнимым спокойствием спрятано.       — Ну ты, братишка, хорош. Поехали, говорит, Киса в школу, а сам даже первый урок не высидел, – ухмыляясь, сообщает Ваня с тянущим ощущением неизбежности внутри. Как на плаху пришёл.       Рюкзак падает в траву. Из кармана Кислов достаёт помятую пачку сигарет. Протягивает одноразку Хэнку, фильтр второй сам между губами зажимает. Подставляет край к огню в руках друга. У них так всегда: если у одного зажигалка, значит у второго сигареты. Они по отдельности не очень состоятельные, зато вместе – полный комплект.       — Надеюсь, отсутствие не проставят. Половину-то честно отсидел, – отвечает Хэнк, забирая нужный трофей.       Снова искра зажигалки, снова в легких успокоительное.       — Я же вчера твой тоник заценил. Говно ещё то, - честно и по факту добавляет на затяжке.       Чего греха таить, от Кисиных препаратов Боря всегда был не в восторге. Только трава имела более-менее приятное послевкусие.       — Жесть накрыло. Снилось всякое… Пляж, вся херня…       — Ничего ты, Хенкалина, не понимаешь. Там же всё на ощущениях работает, чтобы, так сказать, расслабить мозг, – кичится Киса в ответ и широко улыбается. Тянет фильтр, поглаживая пятернёй по болезненно напряжённой грудине.       Хэнк смотрит на него, тянет в легкие снова и замирает, не выдыхая, давая организму отравиться больше, чем обычно. А затем медленно отпускает – дым такой плотный, почти скрывает их друг от друга.       — Мы с тобой случаем не целовались? – вырывается слишком смело. Боря даже сам от себя не ожидал. Но давать заднюю поздно – желание правды сильнее чувства страха, что последует за чужим ответом.       Ваня очень надеялся, что обойдётся. Не обошлось. Упало в пространстве и взорвалось неотвратимыми словами. Кислов суёт свободную руку в карман, чтобы Хэнк не заметил лёгкий тремор, неподвластный сигналам нервной системы. Со второй хуже: в ней сигарета подвернулась так, что горячий край впечатался в ладонь, вызывая колючую, но отрезвляющую боль.       Давай же, делай что-нибудь, сука, шевелись.       Кисе хочется верить, что прошло не так много времени.       — Мы чё… мы чё делали?       Хочется верить, что голос в ответ звучит как обычно: насмешливо, даже язвительно, порой не с самыми приятными издевательскими интонациями, редко уместными. Но кому не всё равно?       — А ещё говоришь, что тоники мои говно, тебя вон как накрыло, – ухмыляется он.       Врать Кислов умеет. Не виртуозно, конечно, но с натяжкой обычно проскакивает. Врать Хэнку или Мелу сложнее примерно раз в миллион: слишком хорошо они его знают. Да и делать это обычно не приходится. Можно просто недоговаривать. Подумаешь, посверлят они ему мозг, дальше-то что? Гена вообще свой человек. Поэтому сейчас Ваня выбирает избегать прямых ответов.       — Я почему-то отчётливо помню, что это было, – жёстко парирует Хэнк возможность свалить всё на синтетику.       Его «отчетливо помню» – это громко сказано. Скорее попытка вытащить из временной обсессии либо «да», либо «нет». Чтобы без вот этих размытых понятий и попыток сбежать от не оформившейся между ними связи. Мыслить так – легко, на деле же, чертовски трудно собрать слова в предложения и дать объяснение самому себе, насколько по шкале от одного до десяти ебанёт.       Хэнк не верит и не уступит в этот раз. Это видно по его серьёзному лицу, на которое Ваня так не вовремя решил посмотреть. Просто некуда было больше девать глаза. Он и так весь пейзаж вокруг уже облазил. Это злит, вообще всё злит: и то, что уже произошло, и что он об этом помнит, хотя обычно всё как в тумане, и что ему за это приходится оправдываться, и что Хенкин, кажется, тоже что-то помнит.       Ну просто пиздец.       — Да чё ты там помнишь.       Всё в Кисе заостряется: от черт лица до сведённых под курткой плеч, хищно, не предвещая ничего хорошего. Буквы в словах растягиваются.       — Или ты хочешь сказать, что я пидор?       Лучшая защита – это нападение. Так звучит Ванин главный жизненный принцип. Он делает ещё одну затяжку, потом шагает к Хенкину, становясь напротив и выдыхая дым тому в лицо. Даже не моргает: вот уже и в глаза другу смотреть не страшно.       Хэнк знает все эмоции Кисы. В худшем случае, когда заносит – можно тушить свет, ибо там не пробьёшься. Только если на кулаках или в отдалении, пока не утихнет. Сейчас он сам зависает вдолгую и оглядывает территорию вокруг. Ждёт, что горизонт треснет, громко разобьётся и он проснётся во вчера, где не будет вымученных попыток в стрёмный диалог. Лёгкие не вывозят столько никотина за раз.       Скопившийся пепел летит на асфальт. Хэнк переводит взгляд на Кислова, и под чужими интонациями он становится холоднее, злее.       — Ты прикалываешься?       Ему думается, что вся эта игра в «показалось» — плот-твист, заготовленный на коленке. Он не может объяснить себе, почему не хочет верить в эти витиеватые фразы, хотя для них это было бы идеальной заглушкой. Но Боря точно знает, что та близость имеет только два подтекста – либо их обоих так накрыло и во всём действительно виновата таблетка, либо...       — А если и пидор, то что? – цепляется Хенкин в ответ колкой фразой в попытке держать себя в руках и не сорваться. Сгоряча выдал, без рефлексии, пока не понимая, в целом как чувствуется внутри. Но это волнует меньше, чем ответная искренность.       Только когда напротив он встречает взгляд Кисы – прямой и вынужденный – всё становится на места, как паззл. Хэнк смотрит, как тонкие губы напротив продолжают что-то говорить, и вспышкой отпечатываются на уровне осязания – то, что отложилось в подсознании.       — Ты чё, Борь, не выспался? Так ты подыши глубоко, проветри голову, успокойся, – выдавливает сквозь сжатые до боли зубы Ваня. И всё также не сводит с Хенкина своих глаз – словно стеклянных, неживых провалов.       Боря сгребает Кису за воротник тонкой кофты, и столько не озвученных слов теряются в районе горла, что можно подавиться. Челюсть сжимается, дым между ними тает в атмосфере, и он заносит кулак, чтобы вмазать Кислову. Чтобы с этих блядских губ потекла кровь и он, наконец, заткнулся со всей этой хуйнёй.       Лучше бы ударил, чем всё вот это безнадёжное и как последний рубеж. Кислов даже напрягается, доводит до предела каждую связку и переплетение мышц под болезненно побелевшей кожей.       Ну давай, чё ты ждёшь.       Губы поджаты, а за ними ряд крошащихся зубов. И только там, глубоко в утробе, глухой и хриплый крик. Ваня бы сейчас всё отдал, лишь бы не совершать ту фатальную ошибку. Он бы отдал даже больше, чтобы её повторить. Назло себе, Хэнку, да всему этому ёбаному миру. Унылому, застывшему и разъедающему.       Но ничего не происходит. Боря стоит напротив в нескольких сантиметрах, теряя всякое выражение на лице, словно ударили его. Неприятно саднит, но вообще терпимо. Просто нужно принять очередные правила игры, или что там ещё у Кислова в башке нарисовалось, и следовать им, пока не останется ничего.       Я думал, ты смелее…       — Значит, как ты там говорил… Точно. Ощущения были. Девчонка, наверное, – Хенкин хлопает Кису по плечу, сжав его чуть сильнее, чем следует. Бросает окурок в урну, подхватывает рюкзак с земли и идёт на урок, даже не обернувшись.       Слова Хэнка падают в сознание Вани глухим эхом: со стуком о пустую картонную коробку. Он как был там, так и замер, всё ещё чувствуя сжатые пальцы на кофте, ворот которой теперь комом то ли под горлом, то ли в нём. Киса сверлит взглядом пустоту, где секундами ранее видел злые и такие… разочарованные глаза? Внутренности заворачивает в узел и хочется блевануть тем наспех выкуренным никотином, поселившимся не в лёгких, а в желудке едкой отторгаемой массой.       Окурок между пальцами тлеет до самого фильтра. Эта колющая боль снова отрезвляет: сознание возвращается из глубин, мир наполняется звуками. Киса вдыхает судорожно и с шипением, когда боль становится нестерпимой. Окурок выпадает из ослабевших пальцев. По его меркам прошли часы, а на самом деле какие-то мгновения. Стоит повернуть голову, и можно увидеть удаляющуюся спину Бори. И он поворачивается. Делает ещё пару вдохов на всякий случай, упирается ладонями в изрисованную стену. Голова проваливается между плеч. Так хочется почувствовать хоть что-то, кроме саднящего опустошения.       Я ни в чём не виноват, понятно. Ни в чём не виноват, понял? Ни в чём перед тобой не виноват. Перед собой не виноват.       И ладонями о стену многократно в беззвучной, злой истерике – только на пульсирующей коже красные вмятины и царапины. Кислов до конца не осознаёт, чем бы всё это закончилось, если бы не звонок на урок.

* * *

      Когда Хэнк сталкивается в дверях класса с Ольгой Васильевной, настроение скатывается на дно, но он старательно делает вид, что рад её видеть. А затем падает на стул за своей партой и сверлит взглядом одну точку. Несправедливо вышло по всем фронтам.       Кислов заходит лишь немногим позже Бори. Проскальзывает почти, кидая невнятное «извините». Опускается на стул, даже не пытаясь посмотреть в сторону Егора. Оттуда эманациями расходится настороженное волнение.       Да всё со мной нормально.       Ещё литра эта, и училка, на которую Хенкин каждый раз смотрит с этим своим щенячьим обожанием. Раньше Кислова это порядком веселило. Так и хотелось при случае поддеть за живое, кинуть двусмысленные намёки. Сейчас тошно представить, с каким лицом он теперь смотрит на происходящее. Хорошо бы с отсутствующим и ничего не выражающим. Так до отвращения противно показать, что это может его задеть. Так до оцепенения страшно признаться себе, что это действительно его задевает и уже давно.       Время тянется, голос учительницы с небезразличными Боре разборами сложных судеб героев оседает на поверхности, но не доходит до важного. Когда она называет его имя, реальность не сразу просачивается сквозь вакуум в голове. Со второй попытки просит повторить вопрос.       — …Почему он так поступил? – Ольга Васильевна смотрит Хенкину в глаза, в надежде получить глубокий развёрнутый ответ. Они на прошлой внеклассной встрече обсуждали эту тему.       Но Боря машинально переводит взгляд на Кису, – осуждающий, обвиняющий и потерянный, будто передаёт вопрос ему. Ване в ответ хочется встать и заорать – ну чё ты от меня хочешь, всё бери, забирай, блять, просто перестань уже, хватит, я закончился.       — Не знаю, – выдавливает он и добавляет, – извините, я не готов.       Боря падает на стул и прячется в раскрытую перед ним книгу. Он назвал бы это всё предательством – Киса вот перед ним проебался, а он перед Ольгой, которая ему нравится. Правда теперь, вместо поцелуя с ней в голове происходит замещение одной картинки на другую. Снова та комната на тусовке и не выветрившийся из него запах Кисы.       Ему интересно, за такое можно вызывать на дуэль? Мел стрелялся по понятным причинам, у него благородные мотивы, защита чести девушки. Да и соперник под стать – моральный урод. Такого завалить не жалко. А здесь что? Друг наебал? Прикинулся, что не пидор, а на деле…       Хэнк косится в сторону Меленина – нет, тут без вариантов. Им между собой стреляться никак. Кисе вообще пистолет в руки давать нельзя – он же сначала выстрелит на рефлексах, а потом умрёт от депрессии и порошка в свои 18. Потому что Хэнк точно не сможет отправить его на тот свет. Даже вот такого, долбоёба.       Когда все выходят из класса, он поднимается с места и подходит к Ольге Васильевне. Она явно хочет спросить, что случилось, но Боря опережает, чтобы избежать лишнего в их диалоге.       — Я сегодня не очень хорошо себя чувствую, – почти правда, если перевести это в душевный раздрай, – и я готовился вообще-то, просто… Я бы разобрал это на репетиции. Думаю, так будет лучше.       — Хорошо, Борь. Тогда, как обычно, после занятий. Если что, ты предупреди заранее? – Ольга Васильевна собирается выйти, и Хэнк машинально идёт следом, выискивая за всеми этими предлогами то настоящее, что у него к ней теплится. Будто пытается ухватиться за незримую ниточку их странных односторонних отношений. Или это попытка убедить себя, что ему совсем не хреново после разговора с Ваней.       Они прощаются в коридоре. Боря тянет лямку рюкзака, провожая её взглядом, а потом на периферии чувствует знакомое внимание. Там Ваня, сам не понимая зачем, задержался у кабинета. Хэнк его игнорирует и идёт дальше к выходу. Физру уж точно можно прогулять – у них каждый день упражнения в парке, куда он решительно направляется один.       На скулах Кисы играют желваки и костяшки белеют – так он сжал кулаки в карманах. В пизду, он и минуты тут больше не проведёт. Уж точно не цепляясь за спину Хенкина, как за спасательный круг в океане их общей недосказанности. Пусть проваливает, занимается литературным анализом, льёт в уши училке поэтичные речи. Кисе насрать. Только бы от Егора сбежать без разъяснений.       В кармане дребезжит телефон. Сообщение от Мишани без всех этих соплей – просто приди туда-то, забери то-то, чётко. Вот и отлично, лишь бы подальше от всего этого. Коридоры, лестница, снующие туда-сюда школьники, что-то нравоучительно вещающие учителя – поебать. У него есть и цель, и путь, и повод отвлечься.

* * *

      На базе пусто и тихо. Его не до конца собранный байк стоит в углу, ожидая, когда пустят в ход всю его мощь. Боря скидывает рядом с ним рюкзак и обходит склад. Вытаскивает гарнитур из нычки и хватает со стола банку из-под кофе, в которую он складывал отлитые пули. Желание пострелять спонтанное – лишь бы выпустить пар.       На уличный стенд с учителями забивает сразу – там нет никого, кого он ненавидел бы сильнее, чем прошедшую ночь. Поэтому просто ставит бутылку и целится с тридцати шагов, как положено. Дальность – со стороны, вроде, фигня, а в реальности выходит прилично. Хэнк представляет себя на месте Мела, пытается прочувствовать его ощущения, когда здесь и сейчас нужно пробить плоть и забрать чью-то жизнь. Когда есть шанс сдохнуть самому с кровавой дырой в теле.       Пальцы подрагивают, но больше от злости, чем от волнения. У него просто не получается быть в моменте Егора. Только выстрелить с оглушающим звуком на всю округу и разбить грёбаную ничего не значащую бутылку. Осколки, что от неё остались, как олицетворение чужого удара – можно пораниться.       Хэнк замечает проповедника очень вовремя, чтобы не успеть зарядить мушкет для очередного выстрела. Быстро складывает его в кейс, смахивает со стула банку с патронами и аккуратной перебежкой добирается до самолёта. Маленький небесный тайник живенько разукрашенный в андеграунд встречает старой потрёпанной мебелью, которую они вчетвером притащили сюда с округи, да пустыми банками из-под пива. Последние здесь имели раритетный характер в виде коллекции импортного эксклюзива с оригинальными принтами.       Хэнк, притаившись, наблюдает в иллюминатор, как отец Наташки проходит мимо. Поправляет в задумчивости свою вечную красную шапку на макушке, а затем удаляется к складу. Боря выдыхает, осматривается и находит временный тайник для гарнитура – суёт кейс под кресло, накрывая для надёжности затхлым покрывалом, а затем выходит на площадку.       Не хватало ещё, чтобы у пьяного на языке потом всплыла неприятная правда про хранение огнестрела у несовершеннолетних во время расследования по делу режиссёра. Хэнк, конечно, хорошо относится к Проповеднику, но доверия тот в нём вообще не вызывает. Впрочем, как и всё, что связано с влиянием на мозг. За примером далеко ходить не надо – он надежно припрятан в кармане у Кисы.       — Здрасте, дядь Саш, – Хэнк возвращается на базу, чтобы забрать рюкзак, успевая заметить, как батя Наташки выуживает очередную бутылку пива.       — Ооо, молодёжь пожаловала, – улыбается он, не понятно правда кому больше – Боре или своей таре, – а чего не на уроке? Прогуливаем?       — Да нас сегодня пораньше отпустили, – честно врёт, не придерёшься.       Проповедник лукаво подмигивает и блаженно заливается пенным. Чуть не крякает от удовольствия.       — А вы там кино же снимали, вроде. Наташа рассказывала… Так, как съёмки прошли? Скоро на вас Москва-то любоваться будет?       — Нормально прошли, – Боря подхватывает рюкзак и очень хочет быстрее уйти. Перевод на шаткую тему сейчас, как нож у горла: лишнее движение, – и надрез обеспечен.       — Мы там не светились, так, наблюдали. А больше я про это ничего не знаю.       Проповедник понимающе кивает и снова делает внушительный глоток. Боря подходит к двери, оборачивается, чтобы попрощаться, но вместо этого вдруг срывается на вопрос:       — Дядь Саш, а вы когда-нибудь совершали что-то такое, о чём потом сильно жалели? В смысле, не плохое, скорее странное или безумное.       — Хах, ну ты выдал, Борька. Конечно! Я ж вот, – трясёт Проповедник в руке бутылку, – каждый день с этим.       Он улыбается совсем по-доброму, но в глазах всё равно мелькает лёгкая грустная усталость.       — Вообще, я тебе так скажу. Если что-то и было, то не жалею. Оно ж всё в моменте. Ррраз, щёлк и всё, и уже с тобой навсегда, понимаешь? Оно ж всё от чувств, от сердца.       — Даже после алкоголя?       — Эх, малой ты ещё. Ни черта не смыслишь, где правда.

* * *

      После разговора легче не становится. Хэнк всё думает про Егора, который недавно убивался у подъезда в сопли. А наутро у него мозги по-другому встали. Вот и у них с Кисой походу что-то не то случилось. Ваня ушёл в отрицание, оставив его, Хэнка, наедине с проблемой, к которой не подступиться. Просрать дружбу из-за такого вполне ведь реально. Не хочется быть удобным альтернативным вариантом, потому что Киса попутал пол с потолком или ещё хуже – по фану захотел проверить, как это бывает с пацанами.       Вот нахера ты это сделал?..       На улице относительно тепло, а его морозит в нескольких слоях одежды от того, как неприятно это ощущается. Нужно перестать рефлексировать и разгадывать шарады в чужой голове. Им с Кисловым так или иначе придётся сосуществовать в одном пространстве, пока в итоге кто-то из них не выдержит. Из души ведь не вырежешь этот эпизод – он остался смазанным пятном где-то глубоко внутри, пустил корни и теперь заставляет помнить о том, как это было предательски хорошо.       У Ольги дома запах недавно приготовленной еды, молока и домашнего уюта. И сама она вся окутанная солнечным светом. Боря смотрит на неё и любуется, пытается втянуться в её атмосферу, увлечения, чтобы она тоже разглядела в нём что-то помимо неуместной симпатии. Иногда он чувствует себя собакой, которую подобрали на улице, а теперь выхаживают, не подпуская к себе ближе. Чтобы не привязался слишком сильно, когда придёт время выдворять за порог.       У Ольги и без него забот хватает. Маленький ребёнок – это не шутки. С Раулем такие ошибки вообще непростительными выходят. Хотел бы Хэнк однажды выстрелить в ублюдка, да пока предлога нет. А расспросить Ольгу о случившемся он до сих пор не решился, боясь сковырнуть незажившую рану. Так и болтается посреди «хочу, но не могу».       Зато есть дилемма у Достоевского. Они сидят на кухне, разбирают абзацы из текста, местами спорят о судьбе героев. Боря думает, что Киса его личный Раскольников – ударил тупой стороной топора, но пробитие всё равно случилось. Не так, как у героя писателя, и не так, как у Генки с батей. А где-то на неосязаемом уровне. Наверное, поэтому сейчас так трудно объяснять позицию героя, замещая её чужим поступком. Ольга Васильевна его не понимает.       Боря сам себя теперь не понимает.

* * *

      Бросив байк на безопасном расстоянии, Ваня лавирует между многоэтажками, как крыса в лабиринте: в поиске смысла или хотя бы просто облегчения. И так не хочется падать в самокопание – он не вывезет, это точно. Нет в нём тяги к большому и глубокому, как в Егоре. Он же простой, обычный. Куда ему до высоких и значимых чувств, как у Хэнка к училке. Киса вообще на них способен? Он вообще их заслуживает?       Очередной закоулок с тупиком, но ему дальше. Через решётку к гаражам. Оттуда к ржавой трубе, до которой придётся ещё допрыгнуть, обдирая запястье в кровь. Внутри небольшой пакет, завёрнутый несколькими слоями скотча, а позади свист и шум.       — Эй, вон он, лови мразь.       Кислов иллюзий не строит. Стоит ли вообще рассчитывать, что в этом забытом богом спальном районе на окраине, между гаражами будет стоят такой же «он», отзеркаленный на другую оболочку? Вряд ли. А значит, это за ним – лишь бы рюкзак не просрать, и не споткнуться.       Ваня бежит быстро, через минуту уже где-то в левом боку ощущаются острые уколы, дыхание сбивается, воздух обжигает гортань.       Да что ж сегодня за день такой, блять.       Но останавливаться нельзя. Поэтому поворот, затем ещё один и с разбега в стену – в мясо обдирая кожу на скуле. Всего пара десятков метров, а потом нырнуть в знакомый проулок и мешком рухнуть между парапетом и мусорным баком. Ссутулившись, уткнуться лбом в колени, прикусив штанину, чтобы хрипы из прокуренных лёгких не казались громогласным набатом.       У своего дома Киса под вечер грязный, на негнущихся ногах, без сил и желания что-то делать – это определённо не его день. Нужно просто смириться. По лестнице советской пятиэтажки к двери. Не дотянуться до звонка, но уткнуться в полотно, поскрестись – лишь бы услышали и открыли.       — Ну наконец-то, Ваня, где ты был? Я места себе не нахожу. Что с твоим телефоном, а с лицом что? Господи, ты что, опять подрался? – голос нестройным рядом перетекает от грозного в обеспокоенный. Кислов только и успевает, что одёрнуть лицо от протянутой к щеке ладони, шипя и попутно сбрасывая обувь, рюкзак и куртку.       — Мам, всё нормально, это я упал просто, а телефон сел, – протискивается мимо в узком коридоре под желтеющей, едва освещающей пространство лампой. Лишь бы маму не задеть: слишком он грязный, ещё и мусоркой несёт.       В ванной комнате Ваня сбрасывает остатки одежды на пол. Крутит вентиль, добавляя побольше горячего. Пошатываясь, встаёт на холодное чугунное дно. Устало приваливается боком к ледяному кафелю, прижимается к стенке огнём горящей щекой. Потом закрывает глаза и медленно растворяется в монотонно обрушивающихся на голову каплях воды. Очень хочется оттереть от себя все эти запахи, налипшие за весь день – Киса как будто больной в них. Поэтому кожа растёрта до красноты и пахнет мылом. Прям как он пахнет мылом.       В чистом и сухом Ваня чувствует себя немного лучше. Но это временно, пока в слишком комфортных условиях сознанию снова не захочется разобраться – а какого чёрта он вообще ожидал? Чего сам хотел, почему поддался порыву, зачем помнит и отчего взгляд Бори был таким уставшим?       Телефон сигналит сообщением, на этот раз Гендос:       «Пацаны с меня пиво и классное кино, жду».       Чистый чёрный худак, такие же штаны, неизменная куртка, рюкзак на плечо и ещё влажные волосы. Главное – в коридор проскочить тихо. Не вышло – ебаный день, ебаного говна.       — Опять куда-то идёшь, опять на всю ночь? – доносится из кухни нервное.       — Да я к пацанам, – и как на зло нога в кроссовок не протискивается. А из комнаты уже тихий плач, от которого аж мороз по коже.       — Мам, ну ты чё, нормально всё, я правда к пацанам, к Генке, – у Вани руки дрожат, пока неловко обнимают всхлипывающую женщину.       — Пообещай, что ночевать домой придёшь, – поднимает Лариса покрасневшие глаза: лицо её осунулось, как-то разом постарело на пару лет.       — Обещаю.       Мать не верит. Да Киса и сам не верит.

* * *

      Семейный ужин Хенкиных, как пытка – выдержать и свалить. Отец сидит с таким лицом, будто сейчас доест мамину стряпню и пойдёт пускать обойму прямо с балкона. Оксана уткнулась в свою тарелку с задумчивым видом, а мама пытается расспросить, как дела в школе. В итоге всё сводится к тому, что Константин не выдерживает и снова переводит тему на допрос. Видимо, профдеформация – это диагноз, и далеко не положительный.       — Борь, а вы с ребятами где были в тот вечер, когда съёмки закончились?       Ложка зависает над тарелкой, пока Хэнк пытается быстро сориентироваться и придумать правдивую отмазку.       — Гуляли, как обычно. Ну, в парке там… А что?       — Ничего. Должен же я знать, где пропадает мой сын. Тем более, когда люди бесследно исчезают.       — Да ладно тебе. Может, он правда сорвался куда-то. Мало ли…       Взгляд отца сразу пресекает любые попытки дальнейшего построения теорий, и Боря затихает. Временно отлегло.