Жестокий мир

      Открыв глаза, ребёнок привычно поднялся, потянулся, и вылез из шалаша, мимоходом взглянув на карту, которая, судя по выражению нарисованного лица, спала, или, по крайней мере, дремала. Рассвет едва тронул мир, костёр давно потух, а воздух был свеж и холоден. Безразлично взглянув на тело, оставленное им ночью здесь, мальчик подметил, что человек этот был в рваных вещах, весь в крови, которая ранее сочилась из мелких ранок. Грязный, неопрятный, безумный, именно таким сей человек умер. Пожав плечами, не испытывая никакого сочувствия или сожаления, малыш принялся собирать свои вещи, собирать, впрочем, было нечего. Две сумки он быстро взгромоздил на плечи, а карту аккуратно взял в руки, складывая, но стоило ему только начать, как Груфон заворчал, что-то бормоча, а после пискнул, тут же замолчав, уставившись на ребенка.       — Доброе утро, — хриплым голоском поприветствовал малыш, на что карта отозвалась лишь вялым приветствием, стараясь игнорировать тот вид, что разразился перед ним, и заметив это, мальчик склонил голову на бок, удивленно подняв брови, но, всё же, промолчал, никак не став комментировать то, что, якобы вредная и смертоносная карта, на деле не переносила вид мертвеца, которого человеком то сложно было назвать.       По указанию Груфона мальчик двинулся вперед, и, судя по всему, ему еще долго предстояло просто идти, прежде чем он мог наткнуться на людное место, что станет еще одной отмеченной точкой в его пути. Но малыш не унывал. Всю свою жизнь он провел в пути, и это стало такой неотъемлемой частью его бытия, что иной жизни он и представить не мог, пока крайне мере не сейчас, когда он весело шагает в Бонта, выбросив из головы все тяготящие мысли. Груфон, к сожалению, молчал, и даже на попытки завести разговор, лишь мычал, отнекивался и игнорировал. Ребенок лишь пожал плечами. Не беда. Он привык быть в одиночестве. И теперь, по крайней мере, у него есть слушатель. Поэтому, не стесняясь, мальчик напевал себе различные песенки, рассказывал какие-то смешные истории, которые едва помнил, да интересные факты, и, наконец, спустя несколько часов, Груфон не выдержал.       — Да что ты такое?! — воскликнула карта, злясь, пыхтя, а мальчик, развернув его, лишь пожал плечами, и на это Груфон истошно застонал, выплёвывая гадости одну за другой, но малыш, словно, и не слышал его, лишь шел себе, да шёл, и, наконец, когда с чужой истерикой было покончено, и на смену злости пришел страх и смирение, ребенок заговорил.       — Поэтому я и иду в Бонта, чтобы узнать и научиться, — легко ответил ребенок, улыбнувшись, а Груфон лишь, кажется, словно, тяжело сглотнул, прошептав неуверенно согласие, после чего вновь замолчал, предоставляя своему владельцу возможность шествовать в гробовой тишине.       Малыш на такое лишь улыбнулся, продолжая идти, не замечая ничего, кроме собственного счастья. У него была говорящая карта, появились новые друзья, которые, быть может, захотят однажды увидеть его вновь, и теперь у его еще и друг был, с которым можно поболтать. Ну разве не прекрасно? О большем он и мечтать не смел, поэтому смиренно шел в указанном направлении, лениво размышляя о том, каким окажется Бонта и учёба там, и каким героем он станет. Кто будет первым злодеем, которого он повергнет? Может, у него появятся друзья или даже семья, которая будет ему рада. Будущее было прекрасно, и ни что не могло его омрачить, поэтому, широко улыбнувшись, ребенок вприпрыжку побрел дальше, напевая полузабытые песенки, за которые стремительно хватался, словно утопающий за скинутую верёвку. Может, он и был утопающим, а эти песенки - его верёвкой, что с каждым днём истончалась всё больше.       К наступлению темноты, малыш успел выйти на небольшое озеро, подле которого и устроился, так же наломав веток, разведя костер, но теперь без шалаша, под открытым небом, с надеждой, что ночь пройдет мирно и тихо. Но, вскоре, планы были вынуждены поменяться. Провизия заканчивалась, а по вылым словам Груфона, до ближайшей деревушки надлежало идти еще неделю, что невероятно огорчало и озадачивало, но делать было нечего, поэтому, повесив карту на ветвь, в развернутом виде соответственно, чтобы его новый друг мог наблюдать за миром, и если что оповестить ребенка о чем-то, мальчик сбросил плащ, выхватил кинжал, и устремился вглубь леса, надеясь, что ему попадётся хотя бы одно животное, которое он сможет съесть, не отравиться, не умереть, и не желать смерти. Груфон же лишь беспомощно наблюдал, как владелец удаляется, но ничего не сказал, опасаясь. Малыш, устремившись вглубь леса, услышал приглушенные звуки, и направился прямиком к их источнику. Уже вскоре он оказался на просторной поляне, где одиноко стоял дикий гоббалл. Тяжко вздохнув, ребенок, тихо, но проворно, взобрался на дерево, с ветвей которого тут же перелес на другое, подбираясь ближе к цели, и, трепетно выдохнув, спрыгнул с высоты на свою цель, намечая острие кинжала прямо в голову существа, но в итоге, не успев убить его одним ударом, а лишь порезать и разозлить, малыш схватился на рога животного, пытаясь усидеть на нем, попутно не потеряв оружие. Гоббалл, словно, понимая чужой замысел, никак не желал сбавлять темп, и, истошно завопив, понесся куда-то вперед, прямиком к небольшой стоянке ребенка, и тот, выругавшись, как это делают взрослые в похожих досадных ситуациях, покрепче схватился за чужие рога. Стоило животному выбежать на берег озера через несколько минут, как ребенок со всей своей силы тут же дернул чужие рога и шерсть, направляя существо в воду, и то, с перепугу, последовало в озеро. Слегка сбавив темп на песке, гоббалл несся прямо к воде, но мальчик, наученный жизненным опытом, крепко сжимая рог одной рукой, а кинжал другой, воткнул его в шею существа, и то, истошно завопив, упало, следом скоротечно испустив дух. К счастью, ужин сам принес себя к костру, и тянуть его пришлось не долго, чему ребенок был крайней рад. Груфон наблюдал за происходящим в давящей тишине, не желая комментировать чужие действия. Но малыш об этом и не просил. Кое-как оттащив свою ношу, он тут же принялся ее свежевать, разделывать, и нарезать, попутно подкидывая ветки в кастет, дабы тот не тух. Занятие это было долгое и изнуряющее, и закончил ребенок уже, к своему сожалению, на рассвете. Тогда, грустно откусив кусок свежего жареного мяса, вспоминая, как правильно сохранить еду на долгое время, ребёнок с разочарованием заметил, что уже рассвет, а работа всё еще было не закончена. Тяжко вздохнув, оглянувшись на Груфона, который молча наблюдал, не проронив ни слова, мальчик продолжил своё занятие по добыче провианта. Все дела были закончены лишь ближе к вечеру, нежели к обеду. Карта все еще молчала, а ребенок, изнуренный работой, лишь залез в сумку, достал одеяло, завернулся в него и улегся спать, уже не переживая об опасности, о том, что кто-то может найти его и убить, или украсть карту. Сейчас он просто хотел спать. Груфон всё еще молчал.       Проснулся мальчик к обеду, тут же начал собираться, понимая, что и так уже потерял достаточно времени, и, наконец, спустя томительное молчание, карта заговорила.       — А почему ты не придумаешь себе другое имя, раз свое не помнишь? — спросил Груфон, когда его, уже собранный мальчишка, снимал с дерева, продолжая свое шествие, и на сей вопрос ребёнок задумался, хмыкнул, и опять пожал плечами.       — А какое имя? — Груфон задумчиво хмыкнул, замолчав вновь, и далее они снова шли в тишине, прерываемой лишь редким напеванием забытых песенок, да звуками природы.       К вечеру, когда мальчик решил разбить очередной лагерь, карта, наконец, снова подала голос, громко воскликнув, слегка напугав этим воадельца.       — Как насчет!.. — Груфон тут же замолчал, а мальчик лишь с интересом наблюдал, как карта, мгновение назад переполненная энтузиазмом дать ему имя, замолчала, видимо, отбраковав собственную идею, и на это малыш мог лишь в очередной раз пожать плечами, монотонно занимаясь своими делами.       Когда новый лагерь под открытым небом был готов, ребенок радостно достал блокнот и карандаши, принявшись зарисовывать местный пейзаж, пока Груфон, свёрнутый и закрытый, бубнил себе, перебирая различные имена, сам их то нахваливая, то отбраковывая. Мальчик ему не мешал, лишь наблюдал и изредка хихикал в кулачок, забаляемый тем, как карта безуспешно пытается подобрать ему подходящее имя. Он и сам пытался, как и другие, да столько раз, что уже не счесть, вот только все те имена канули в лету вместе с теми, кто их давал. Первой имя ему попыталась дать какая-то добросердечная старушка, но вскоре пожалела об этом. Он не помнит, какое конкретно имя она ему дала, но что-то связанное с четырьмя сторонами света. Вскоре девушки той не стало, как и самой женщины. Во второй раз сим попытались заняться деревенские дети, соревнуясь, кто же из них сможет придумать лучшее имя. Ребенку стало скучно с ними, и он ушел, так и не выслушав все варианты, не желая, чтобы с ним забавлялись. Третий и четвёртый раз по праву принадлежат одному и тому же человеку, с которым, в свое время, малыш провел два долгих месяца. Имена он придумал, но те так и не прижились. Еще, непременно, имя ему давал и его друг. Но то слово терялось в толще воспоминаний и сновидений, и как бы он не старался, узреть его не мог. Поэтому попытки Груфона лишь забавляли, но не более. Даже если он и придумает новое имя, то он не станет его носить. Не приживётся. Но Груфон искренне старался, поэтому, пустив все на самотёк, ребенок отправился спать, сквозь дрему слыша сотню чужих вариантов его нового имени.       — Скажи, — задумчиво прошептал Груфон, пока ребенок лишь шествовал, иногда прыгая с ноги на ногу, улыбаясь и хихикая. — Почему ты не хочешь остаться в какой-нибудь деревушке там? — аккуратно спросила карта, а мальчик тут же замер, как вкопанный, уставившись на Груфона в своей руке, который стыдливо отводил взгляд.       — Монстры не должны жить среди людей, — лаконично ответил ребёнок, возобновив свое пушесствие, и карта вновь замолчала, более не задавая вопросов до их следующей остановки, и лишь когда малыш уже собирался спать, Груфон подал голос.       — Я видел, что ты любишь рисовать, но ты упомянул, что не умеешь читать, так позволь узнать, отчего не научился по сей день? — вздохнув, отложив карандаш и блокнот, мальчик, сам себе на уме, кивнул, вздыхая.       — Может, я и умел когда-то читать, да только по чем я теперь вспомню? Да и где и когда мне научится читать? Едва кто хочет со мной беседовать, не то что возиться, — собрав вещи, устроившись поудобнее на листьях, малыш закрыл глаза, но вдруг услышал удивительный ответ.       — Может, я тебя научу? — улыбнувшись, ребенок ничего не сказал, но чужой доброты не забыл, и от предложения не отказался, и так и начались их ежедневные уроки чтения.       Мальчик учился быстро, жадно запоминал все, что Груфон ему рассказывал, и столь же самозабвенно рассказывал и о себе, делился своими познаниями. Все оказалось не столь плохо, как шушу себе представлял. Ребенок, как выяснилось, был покладист, вежлив и мил, он не оскорблял Груфона, не кичился своей свободой, не грубил и был достаточно тих. Прямо таки блаженство для учителя. Да и с тех пор, как они начали заниматься, их отношения значительно улучшились. Ребенок не желал распространяться о том, по какой причине считает себя монстром, и почему по сей день не осел где-то, но это, словно, было и не важно, тем более для Груфона, который, пока еще, растерял не всю честь и достоинство. Даже дорога, казалось, пошла быстрее, и вскоре они вышли на прямую к ближайшей деревне, в которой могли бы отдохнуть, вдоволь поесть, восстановить силы, и, может, даже, подзаработать, ведь малыш был помешан на камах не хуже бывалого энутрофа. Он берег каждую каму, пусть и не превозносил из как причину жить. Пожалуй, своя история за этим стояла, и спросив об этом, Груфон пожалел. Мальчик, с нездоровым для ситуации энтузиазмом, рассказывал о том, как чуть не умер голодной смертью. Он вещал об этом, словно это было одно из его небольших приключений, а не так, будто ребёнок чуть не умер от голода в разгар студеной зимы, лишь потому, что его без стыда и зазрения совести, обокрали. И так было почти со всем. О чем бы малыш не говорил, все его истории отдавали безумием и жестокостью, казалось, словно на свете не может быть такого, но оно было, и оставалось лишь принять сие. Ребенок, казалось, давно смерился с правилами игры, но Груфон все никак не мог понять, почему такой позитивный, добрый и светлый человек продолжает быть таковым, несмотря на то, что пережил , сколько невзгод выпало на его плечи.