Жестокий мир

      Утро встретило его хуткии холодом. Проснувшись, да попытавшись вылезти из-под одеяла, мальчик тут же забрался обратно, стукнув зубами. Ненастная погода все еще бушевала, и стук тяжёлых капель о палубу разносился на всё судно. Тяжко вздохнув, мальчик, набравшись смелости, все же выскользнул из-под одеяла, оделся и вышел, вздрагивая от холода, столь ненавистного ему. Холода всегда наступали неожиданно и беспощадно. Сколько раз он уже был на волоске от смерти, сколько раз падал без сил в снег, умоляя судьбу сжалиться над ним, сколько раз он наблюдал за стремительно синеющими конечностями, переставая чувствовать их? Слишком много. Но в конце-концов, холод никогда не мог его забрать, словно внутреннее пламя не давало ему сгинуть. Но сейчас это было неважно. Получше закутавшись в плащ, да мысленно проклиная холод, малыш отправился на палубу, тут же пожалев об этом, когда дождь беспощадно накрыл его, и он тут же промок. У бортиков стоял капитан, ныне без сигары, он лишь жестко смотрел в непроглядную серую гладь, хмурясь. Подойдя к нему, мальчик встал на ящик, стоящий здесь уже третий день, подставленный специально для него.       — Ну и погода, — прохрипел мужчина, хрустнув пальцами, на что мальчик кивнул, чуть помедлив с ответом.       — Блядское дерьмо, — капитан резко обернулся к ребенку, посмотрев на него круглыми глазами, но получив в ответ лишь безразличие, отвернулся, вздыхая.       — Хорошо сказано. Если дождь не прекратится через три дня, то спасут нас только боги, — мужчина, проведя мозолистой рукой по жёстким волосам, развернулся, чтобы уйти к себе, но вдогонку ему донесся уже начинающий хрипет голосок.       — Боги не помогут. Никогда не помогают, так что сдохнем все, — капитан, вновь обернувшись, томно вздохнул, кивая, удаляясь, пока малыш остался на своём месте, взглядываясь вдаль.       Если погода не улучшится, то всё его путешествие, как и жизнь, оборвутся здесь. На земле он мог что-то сделать, но на воде - увы. Но было нечто прекрасное в этом суровом отчаянии. Выдохнув, малыш удалился назад к себе в каюту, предварительно заглянув на кухню, его его выпроводили, оповестив, что на ближайшие несколько дней помощь не нужна. Вернувшись к себе, мальчик тут же окликнул Груфона, но тот спал, и, решив, что не следует его будить, он уселся на кровать, достав свои сумки, задумчиво взглянув на них. Вытащив плюшевого дракончика, мальчик вновь убрал свои пожитки, стянул обувь, мокрую одежду, и, убедившись, что дверь была полностью закрыта, наконец, снял плащ с капюшоном. Оставшись в одном нижнем белье, ребенок вздохнул, тут же скользнув в постель, укладываясь. Мягкое одеяло приятно обволакивало открытую кожу, а плюшевый дракончик в руках придавал некое чувство уюта, и позволял на секунду представить, что у него, бездомного сироты, есть семья, дом, любимые вещи и даже собственное имя, и лишь неведомые синии крылья на голове рушили эту картину, напоминая, что он - проклятое создание, не имеющее ничего, кроме идеи. Судорожно вздохнув, мальчик, поджав губы, с силой зажмурился, пытаясь уснуть. У него появился друг, он был на пути в Бонта, научился читать, так отчего он хотел плакать? Он почти достиг всего, о чем мечтал. Так что же случилось? Он сам не знал. Малыш хотел рыдать, кричать, бить ногами и руками по полову, и так до тех пор, пока не получит того, чего действительно хочет, что даст ему успокоение. Но возможно ли это? Быть может, стоит семье замаячить на горизонте, как он поймет, что и ее ему мало? Есть ли предел у его желаний? Мысли одна за другой проникали в голову ребёнка, и он не мог от них отбиться. Когда-то всем, чего он желал был кусок хлеба. Затем - кров. После - постель, но вкусив и это он захотел большего - дома. Но если он получит дом, то чего начнет желать после? Неизвестность пугала. Вдруг где-то в море раздался раскат грома. Гроза. Только этого им не хватало для полного счастья. Помимо ливня, который не прекращался уже двое суток, на них, видимо, надвигался шторм. Спустя несколько минут в дверь с силой начали стучать, едва не ломиться. Схватив кинжал, и спешно отворив дверь, малыш увидел одного из матросов.       — Шторм! Не выходи, сиди здесь и молись всем богам, которых знаешь! — юноша, вздохнув, словно в последний раз, тут же развернулся, убегая, и вдогонку ему донёсся печальный голос.       — Ни одного бога не знаю, и знать не собираюсь, — мальчик закрыл дверь на защёлку и замок, положил кинжанул на тумбочку, а сам уселся на кровать, опустив ноги на пол, более не ощущая того холода.       Груфон, разумженный стуком в дверь, на которой он висел, молчал, уже услышав всё необходимое. Вздохнув, малыш снял его с двери, взял в руки, да попытался улыбнуться, но и этого у него не вышло.       — Ты знаешь, что будет после смерти? Что будет с тобой и со мной? — спросил ребёнок, серьезно уставившись на своего единственного друга, на своего спутника, на свою семью, на единственного, кто у него вообще был на этом тоскливом свете, а карта лишь издала изнурительный выдох.       — Не знаю, — признался Груфон, и мальчик кивнул, так и думая.       Шторм усиливался, корабль начало кидать из стороны в сторону. Положив друга на кровать, малыш принялся одеваться, медленно, не спеша, с абсолютно непроницаемым лицом. Затем, вытащив сумки, он сложил все свои вещи, свернул Груфона, засунув его в тубу, плотно закрыв ту, надеясь, что карта сможет выжить, и однажды попадет в руки кому-то еще. Затем, как хороший гость, он застелил кровать. Корабль начало трепать сильнее. Напоследок мальчик пихнул за пояс кинжал, крепко его там закрепив. Сумки он привычно взгромоздил на плечи, закрепив между собой поясом из кожи, старым, но крепким и надежным. Достав другой пояс, не такой хороший, но достаточно проверенный, он закрепил ручки сумок между собой и у себя за спиной. Так всё его добро оказалось крепко привязано к нему. Утонет он не иначе, как со всем, что могло бы напоминать о нём. Так будет лучше. Пусть никто не вспомнит безымянного мальчика. Корабль беспощадно трещал. Тяжко вздохнув, ребёнок схватился за кинжал, крепко сжимая его. Он уже не помнил, откуда тот взялся. Может, нашел, может, забрал, может, подарили. Это было неважно. Кинжал был с ним всегда. Продолжение его самого, и сгинет он вслед за ним, утонув на дне морском. Корабль с силой тряхнуло, раздался оглушающий треск. Вот и всё. Поднявшись, он открыл все замки и распахнул дверь, после вновь усевшись на кровать. Так он и умрет. Видимо, плыть на корабле было действительно плохой идеей. Но что он мог теперь поделать? Ничего. Оставалось лишь ждать часа, когда он сможет ответить на мучавший его вопрос о том, что же ждет его после смерти. Через несколько секунд раздался раскат, а следом удар, настолько яркий, что в коридоре, вид на который теперь открылся, на миг все озарилось. В них попала молния. Крики, дым, резко пришедшее тепло, и, самое главное, треск. Малыш не успел оглянуться, как уже был в воде, не успел он и понять, когда на него стремительно неслась какая-то доска, за которую он, глотнув пред этим воды, схватился, на краткий миг успев узреть самую ужасающую картину в своей жизни. Вот что действительно пугало. Не мертвецы, не кладбища, не леса или монстры, даже не люди. Пугал мир. Беспомощные, люди истошно кричали, хватались за доски, и пока одни сгорали заживо, другое захлёбывались. Третьи же, что было страшнее всего, попадали под обломки. Какому-то мужчине чем-то отрубило голову. Лишь вскрик, непередаваемый звук, а затем запах крови, и сама красная жидкость, окрасившая воду. Ребенок не успел понять, когда стемнело, ведь, казалось, всего несколько минут назад был день, а ныне - глубокая ночь. Волновало его это? Нет. Он лишь лениво удивился, наблюдая, прежде чем веки опустились. Не было страха, боли, сожалений. Лишь ужасающее спокойствие. Видимо, это и есть смерть, подумал он напоследок. Спокойная, сладостная, словно самые прекрасные и нежные объятия. Ему нравятся. Знай он раньше, что смерть такова, не противился бы так долго.       Зашипев, мальчик перевернулся на бок, всё еще не открывая глаза, но вдруг он услышал гул, состоящий из множества шепчущих голосов, и, подхватившись, вскочил, тут же покаянувшись, едва не падая, но, к счастью, чьи-то крепкие руки подхватили его, придерживая. Оглянувшись, ребёнок шокировано замер, уставившись на множество полупрозрачных фигур, окруживших его. То были и мужчины, и женщины, пусть и гораздо реже, в разы. Почти все они были одеты в одежды, преимущественно, синего и голубого оттенков. Увидев, что он проснулся, люди зашептались. Подняв голову, малыш увидел своего старого знакомого, который грустно смотрел на него, пытаясь улыбнуться, но не будучи в силах этого сделать.       — Мы надеялись, что ты придешь позже, — прошептал его старый знакомый, качнув головой, как вдруг в толпе раздались охи и ахи, и все разошлись, пропуская вперед одного высокого мужчину, одетого во всё черное, что властно шествовал прямо к малышу, а следом за ним показались и другие люди, которых, видимо, так же опасались.       Первый мужчина был высок и бледен, а его белоснежные волосы ниспадали на плечи. Одежды, черные, словно ночь, только подчеркивали его нездоровую, мертвецкую белизну. Следом за ним шел юноша с таким же бледным лицом, но волосы того были русыми, словно у самого мальчика. Он широко улыбался, но люди отшатывались от него, отводили взгляд, словно от заразы. Юноша, впрочем, этого не замечал, лишь оглядывался на высокую женщину, что шла позади него, а та улыбалась ему в ответ, но нежно, сдержанно. Каблуки её цокали, хотя, по логике вещей, не должны были, ведь под ногами у них была земля. Дальше за ними шло еще шестеро, но всех малыш не успел осмотреть, как вдруг его старый знакомый дёрнул его, пряча себе за спину.       — Поразительно, — раздался голос одетого в черное, и толпа тут же отшатнулась, а многие опасливо развернулись и скрылись в тумане, из которого и явились.       На это пришедшие лишь расхохотались, одно за другим выпаливая оскорбления. Оставшиеся люди, частично скрытые в тумане, отводили взгляд, стыдясь, и это было видно, но ничего, словно, сделать не могли.       — Трусы, — выпалил его давний друг, обнимая малыша одной рукой, прижимая к себе, а все пришедшие лишь кивнули, соглашаясь с ним, как вдруг из толпы послышался юношеский голос.       — Проклятые выблядки! — стоило ему крикнуть сие, как вдруг раздался хруст, а следом за ним приглушенное бульканье, на траву упало чье-то тело.       Бледный мужчина, одетый в черное, подошел к другу ребенка вплотную, смотря на него свирепо, но с уважением, в потом, хмыкнув, резко развернулся, подняв руку вверх, приказывая тем самым уходить, и послушались его не только пришедшие с ним, но и все присутствующие, которые начали разбредаться назад в туман, обходя бездыханное тело так, словно его здесь и не было. Спустя несколько мгновений, когда уже многие успели уйти, раздался мощный рык, и сборище людей обернулось, подняв головы к небу, где к удивлению мальчика летел огромный белоснежный дракон, напоминающий того плюшевого, что был у него. Стоило дракон приземлиться, а земле дрогнуть, как появился другой туман - синий, но лишь на мгновение, после которого пред ними предстало высокое существо, одновременно напоминающее и человека, и дракона.       — Что вы устроили на этот раз? — раздался суровый голос, и те немногие, кто остался, поспешно удалились, и лишь старый знакомый и человек в черном остались, одинаково жестко уставившись на дракона, словно то было не великое существо, а лишь малое несуразное дитя, которое лезло туда, куда не следовало.       — Пошёл нахуй, — ребенок не был уверен, кто конкретно из взрослых выпалил это, но, видимо, было не столь важно, а дракон, словно, и не услышал оскорбления в свой адрес, дожидаясь ответа.       Никто, судя по всему, этот самый ответ ему давать не собирался, и дракон терял терпение. Он с рывков двинулся вперёд, прямо к малышу, но вдруг раздался хруст, к следом драконий вой. Старый друг мальчика жестко ухмылялся, выкручивая чужую поломанную руку.       — Забываешься, тварь, — дракон, рыкнув, отошёл, словно раненное животное, взглянув на стоящих перед ним, а после, выдохнув из ноздрей, подумать только, облако дыма, развернулся и пропал в тумане, как и люди до него.       И когда мальчику казалось, что страннее уже быть не может, он заметил, что начал растворяться! Он буквально таял! Кончики его пальцев исчезли, и процесс перекинулся на руки. Истошно завопив, упав на землю, он обратив на себя внимание взрослых, которые тут же к нему подскочили, что-то нашептывая ему, успокаивая, но он не слышал никого из них, лишь страх овладел им. Когда он перестал чувствовать и видеть и свои ноги, мальчик начал задыхаться, а жгучие слезы текли по горячим щекам. Взрослые беспомощно смотрели на него. Один - с сочувствием, второй - с интересом, словно на диковинку. Когда он почувствовал пустоту в груди, малыш и вовсе захлебнулся в слезах, едва расслышав тихое напутствие.       — Живи, ибо ты такой один, — произнёс человек в черном, и вдруг мир померк, а самому ребенку казалось, что он уснул, но в какой-то степени, запоздало думал он, это похоже на смерть, пусть ей и не является, это он чётко понимал, ведь смерть холодна и спокойна, а он был горяч и эмоционален, а таковой бывает только жизнь.